Глава 14

Когда среди заснеженного сосняка нам открылся берег Слепого озера, мы увидели, что один его край уходит в заболоченную опушку, где над мокрым снегом шелестит сухой камыш, а у северного берега причудливо темнеет исполинский коряжник.

В центре расстилалась ровная белая гладь, и некоторое время мы постояли молча, щурясь и разглядывая озеро. Оно не казалось каким-то жутким или особо загадочным, как можно было решить после страшилки Генки, но думаю, это из-за его снежно-ледового покрытия. Летом впечатления были бы совсем другими. Особенно во время грозы.

— Так, — деловито сказал Григорий. — Сани оставляем здесь. Я первым пойду и все проверю, а вы пока стойте на берегу.

С этими словами он снял с саней пешню, подошел к самой кромке льда у берега и постучал. Звук был сухой и звонкий, как по бетону.

— Норм вроде, — объявил он. — Береговой держит.

Григорий медленно шагнул на лед, потом снова постучал метром дальше.

— Порядок, — сказал он, обернувшись, а дальше уже пошел без комментариев, простукивая пешней каждый шаг. Когда отошел метров на тридцать, помахал нам рукой. — Идите, только по одному, — велел он, и в чаше озера его голос был слышен очень отчетливо. — Только держитесь друг от друга на расстоянии в шесть-семь шагов.

Генка пошел первым, я следом, за мной Игорек, потом Наиль, Борька и замыкающим — Анатолий. Лед держал вроде бы ровно, но стоило мне только ступить пошире, как под подошвой коротко и сухо щелкнуло. Я замер.

— Серег, — почему-то шепотом позвал сзади Игорек. — Что там? Мы тут не провалимся?

— Не провалимся, — успокоил его я.

— Главное, на месте не топчись, Игорек, — подал голос сзади Анатолий. — Лед тут всегда здоровается.

Я выдохнул и пошел дальше. Треск повторился еще раза три.

Наконец Григорий остановился под высокой береговой сосной, прикрывавшей место от ветра. Он постучал пешней вокруг себя, прошел по дуге и одобрительно кивнул.

— Вот тут и встанем, мужики. Ветер с озера сюда не задувает, лес рядом, дрова под боком и до берега недалеко. Мало ли что.

— Если что — это что? — полюбопытствовал дотошный Борька.

— Ой, лучше не спрашивайте, Борис Альбертович, — спокойно ответил Григорий, пряча улыбку. — Если что, узнаете сами.

Борька насупился, но допытываться не стал, а я мысленно улыбнулся, потому что Гриша ответил ему примерно так же, как сам забронзовевший «звездун» Борька разговаривал с особо настырными аспирантами.

Григорий взял ледобур и встал над выбранной точкой. Шнек пошел через лед тяжело. С усилием вытащив ледобур, Григорий наклонился над лункой и присвистнул.

— Сантиметров восемнадцать, мужики!

— Это хорошо? — поинтересовался Наиль.

— Зашибись как хорошо! На нашу толпу даже с запасом. Главное, не бегайте и не прыгайте от греха, Борис Альбертович.

— А я и не собирался бегать, — обиделся Борька. — Или прыгать.

— Да кто ж вас, профессоров, знает, — усмехнулся Анатолий.

— И не танцуйте, — добавил Григорий с усмешкой. — Если кому в туалет вдруг приспичит, не вздумайте на лед, ясно? Ходим по одному и в сторону леса.

Выдав такой нехитрый инструктаж, Григорий велел нам начать располагаться под командованием Анатолия, а сам остался у саней с пешней и стал бурить рабочую лунку.

Шнек вошел в лед, и из-под него на снег густо полетела ледяная мука.

Я смотрел на нее и поймал себя на мысли, что мы стоим сейчас на тонкой пленке над огромной пропастью, глубиной, может, метров двадцать, заполненной черной водой. И где-то тут еще и нечто, что тянет леску только из синей лунки…

— Серега, помогай, — окликнул меня Анатолий.

Сани мы подтянули вшестером. Я взял ящик рыбака, Генка — палатку, Игорек — газовую плитку с топориком, Борька — спальники, Наиль — пакет со снастями, Анатолий — связку дров и топор.

У выбранной точки я поставил ящик и посмотрел на страдальческую физиономию Борьки, тащившего спальники. У него на лице было написано, что он от всего этого смертельно устал и вот-вот умрет, но я-то знал, что ему как раз сейчас немного такой физической активности только на пользу. А то зажирел в своих кабинетах.

Но стоило мне так подумать, как Борька сбросил спальники возле меня и с хитрым видом предложил:

— Может, накатим, мужики?

— Обязательно накатим, — хохотнул Анатолий, — но давайте все по порядку, Борис Альбертович. Зимняя рыбалка — она того. Порядок любит.

— Скучно, — пробурчал Борька и огляделся. — А кроме нас сюда зимой никто не ходит, что ли?

— Ходят, — не отрываясь от бура, пропыхтел Григорий. — Но сегодня же четверг, день рабочий.

— Судя по следам, тут давно никого не было, — заметил Наиль.

— Да не, — отмахнулся Григорий. — Тут просто быстро следы заметает. Может, кто с утра и был, только поди сыщи.

Он снова склонился над буром, и из лунки полилась наружу мутная коричневатая шуга — смесь мелких кристаллов льда и воды, которую нам предстоит постоянно вычерпывать во время рыбалки, чтобы не мешала.

Тем временем Генка у соседней сосны начал разворачивать и встряхивать спальники, а Анатолий отошел к берегу и там сосредоточенно укладывал дрова в кучку под костер.

— Можно было бы и на льду развести, на настиле, лед толстый, — объяснил мне с видом знатока Игорек. — Но зачем лишний риск?

Кроме этой ценной информации Игорек пока не сделал ничего полезного — просто топтался у саней и грелся притопыванием. Даже Наиль, оказавшийся потомственным рыбаком, сейчас распаковывал пакет, аккуратно и деловито раскладывая снасти и мормышки в отдельные кучки. Я же пошел помогать Анатолию.

Оглянулся — Борька вытащил телефон, по привычке взглянул на экран, понял, что снимать тут нечего, и без интереса убрал обратно, после чего тяжело вздохнул и присоединился к Игорьку, чтобы завести с моркинским эрудитом хоть какую-то беседу. И они оба подошли поближе к Григорию и стали наблюдать за тем, как тот бурит лед.

И, надо сказать, Игорек Борьку не разочаровал, с ходу начав пересказывать ему причину провала Перестройки и свою теорию всемирного заговора масонов.

— Перестройка, Борис Альбертович, — это ж не просто Горбачев лысиной сверкнул — и все посыпалось, — с важным видом начал Игорек. — Так только в телевизоре объясняют, для пенсионеров. А на деле там, э… ниточки, ниточки…

— Какие ниточки? — Борька наклонился к нему ближе, потому что Игорек понизил голос.

— А всякие. Фонды, советники, эти… клубы ихние. Один бумажку принес, другой лекцию прочитал, третий нашего дурака за границу свозил — и готово. Человек уже не человек, а реформатор. Ему скажи «рынок» — он родную мать на ваучер обменяет.

Борька даже телефон убрал и заговорщицки спросил:

— Масоны?

— А как же без них? — просиял Игорек. — Только вы не думайте, что они там в фартуках бегают. Фартуки — это так-то для отвода глаз. Сейчас ведь масон какой? Он в пиджаке, с грантом и английским языком. Самое страшное сочетание, сечете, Борис Альбертович?

Игорек понизил голос еще больше, будто ветер мог донести лишнее, и Борька аж напрягся, чтобы не пропустить ни слова.

— А еще, Борис Альбертович, скажу я вам, не забывайте про солнце.

— Солнце? — Борька, кажется, уже совсем потерялся.

— Ага. В девяносто первом, между прочим, на нем прямо вспышки шли — пик активности. А у нас как раз, знаете ли, ГКЧП, путч, развал. Думаете, случайно? Вот и я думаю — не случайно.

— Ну, в физическом смысле… корреляция…

— Нет-нет, Борис Альбертович, тут не физика. Тут совпадение. — Игорек поправил шапку и, вдохновившись ходом собственной мысли, добавил: — И получилось то, что получилось — не развал, а, э… перезагрузка с внешним управлением. Ученые у нас об этом, ясное дело, молчат. А вы-то ученый, вы-то знаете.

Григорий, буривший очередную лунку, с победоносным видом посмотрел на Борьку, потом на меня, а Анатолий тихо сказал:

— Видите, Сергей Николаевич, не зря мы Игорька взяли. Он иногда такое расскажет — хоть стой, хоть падай!

И так меня это достало — не Игорек, а бесконечное выканье, которое было вообще не в тему на рыбалке, — что я встал и предложил громко:

— Слушайте, мужики, — сказал я. — Раз уж мы тут все вместе да с ночевкой, да выпивать планируем, давайте уже на ты перейдем? А то «Сергей Николаевич» то, «Борис Альбертович» это… У меня уже скоро уши отвалятся!

— Да я и так на ты, — ухмыльнувшись, заявил Борька. — Епиходов, ты что, не заметил?

— Я ж не про вас, Борис Альбертович, у нас с вами субординация, — покладистым тоном сказал я. — А про остальных.

— А-а, — протянул Борька. — Но я не против, чтобы и ты мне тыкал. Называй меня просто шеф, если на то пошло.

— Хорошо, шеф, — мысленно ругнувшись, ответил я. Шеф, ну надо же!

— А давайте! — просияв, воскликнул Генка. — Свои уже все.

Остальные к нему присоединились, но не все. Я улыбнулся и посмотрел на Наиля. Он смутился и пожал плечами:

— Извините, Сергей Николаевич. Я постараюсь, но… не обещаю.

И в эту секунду где-то очень далеко за озером в лесу треснула сухая ветка.

Никто, кроме меня, не обратил внимания, а потом и я отбросил этот факт в сторону, потому что Григорий вытянул шнек и поманил меня рукой:

— Серега, давай-ка садись пробовать. Лунка свежая, лед только взялся, рыба не понимает еще, что мы тут.

Я подтянул ящик, перевернул его крышкой вверх и сел над лункой. Григорий выдал мне зимнюю удочку-балалайку, та была короткой, с тонким кивком на конце. На леске висел балансир — горизонтальная металлическая приманка, имитирующая малька.

— На окуня самое то, — нравоучительно и чуть ворчливым тоном заправского рыбака сказал Григорий. — В декабре по первому льду он жадный. Вода только встала, рыба кормится перед глухозимьем. Привяжешь сам, Серег?

— Думаю, да, — сказал я, потому что вязать рыбацкие узлы научился еще первоклашкой в далеком 1964 году на Клязьме.

Я взял леску, пропустил ее в ушко балансира и завязал клинч-узел двумя движениями, причем настолько уверенными, что заподозрил в прошлом Сереге рыбака.

— Вижу, рыбак ты опытный, Серега, — с одобрением хмыкнул Григорий.

— Я больше по летней, так что, если что, вы подсказывайте.

— Да это без вопросов. А то у меня племянник в прошлом году из Вятки приехал, так я его два часа учил узлы вязать — как рыба об лед! Потом плюнул и сам привязал.

Я осторожно опустил балансир в черную воду. Тот ушел на дно, кивок выпрямился. Я подтянул его на полметра вверх и сделал короткий взмах удилищем. Балансир вильнул в стороны и завис. Я сделал еще один взмах, подержал…

Тем временем Генка начал бурить свою лунку метрах в шести от моей.

— Серег, ты сегодня на улов настроен или просто посидеть? — поинтересовался он, не отрываясь от шнека.

— Ну, хотелось бы что-то поймать.

— Окушков я тебе гарантирую, тут они дерзкие и голодные.

— А щука тут берет?

— Берет. Только щуку без живца не возьмешь, а живца у нас пока ноль. Не спеши, я с тобой рядом тоже сейчас играть начну.

Анатолий занял место рядом со мной, только бурил с другой стороны.

Игорек, оставив свои конспирологические выкладки, наконец занялся делом — открыл баночку и начал вытаскивать оттуда личинок.

— Это что, мотыль? — спросил Борька, заглянув ему через плечо.

— Репейник, — ответил вместо Игорька Григорий. — Личинка репейной моли, в шишках лопуха зимует. Зимой плотва его уважает больше, чем мотыля: и пахнет правильно, и на морозе живет дольше. Я их в холодильнике в самих шишках держу, чтобы не сохли. Учись, Борис.

— Учусь, учусь, — пробормотал Борька.

Между ним и мной занял лунку Наиль, который заиграл мормышкой так уверенно и мягко, что Григорий только одобрительно крякнул.

— Гриш, тебе живец какой нужен — плотвичка или окунек? — крикнул Анатолий.

— Плотвичка лучше. Окуня щука неохотно берет, плотва ей привычнее.

— Тогда подождем, кто первый плотву поднимет.

Так они перекрикивались, а Григорий тем временем взял с саней связку жерлиц — стоек с катушками и пружинными флажками — и пошел с Борькой к северному берегу, где у самого края ажурной стеной тянулся темный коряжник. Без живца они пока бесполезны, но точки можно было подготовить заранее: пробурить лунки, размотать леску, проверить катушки. Борька достоверно играл роль ученика-подмастерья: шел рядом и нес пустую банку для будущего живца.

У коряжника лед оказался другим. Не слабым, нет, пешня его не пробивала, но звук был другой, будто подо льдом пряталась пустота или старая промоина, затянутая морозом. Григорий постоял, прислушался, потом еще раз ударил пешней рядом с будущей лункой и только после этого кивнул сам себе.

— Тут аккуратно, Борис, — сказал он. — На месте не топчемся.

Я опустил взгляд обратно в лунку и продолжил играть балансиром. Минут через пять кивок коротко согнулся. Я подсек — пусто. Опустил обратно, подыграл, и секунд через десять снова. На этот раз я выждал и потянул.

На крючке висел окунек с палец, не больше, и дерзко разевал рот.

— Есть, — радостно сказал я. — Первый взят!

— Маленький совсем, — авторитетно заявил Игорек. — На уху не годится. На живца пойдет.

— Нормально, — одобрительно отозвался Генка. — Это же не на ужин, это типа как аванс нам от озера. Первый окунек всегда такой. Дальше посерьезнее пойдет.

Я снял окунька и положил на снег рядом с ящиком. Он лежал, отдуваясь, и слабо подергивал хвостом.

Минут через десять клюнуло у Генки. Он выждал, подсек и потащил. Вскоре из его лунки полезла наверх настоящая горбатая туша с темной спиной.

— Гриш, гляди! — с гордостью позвал Генка.

Григорий оценивающе посмотрел и одобрительно кивнул.

— Это уже серьезнее. Сойдет на ушицу. На блесну?

— На красную, помнишь? Я ее еще с прошлого года под щуку держал, а оно вон как — окунь подвернулся.

— Грамм триста? — прикинул Григорий.

— Ага, — подтвердил Генка. — У тебя глаз верный, Гриш.

Игорек со своего места завистливо протянул:

— Везет же некоторым…

И тут же у него самого кивок ушел вниз. Игорек замер на полсекунды, потом аккуратно подсек и суетливо потянул леску.

— Не рви! — крикнул ему Григорий. — Плавно!

Игорек перестал суетиться и потащил спокойнее. Через несколько секунд из его лунки полезла наверх белая серебряная плотвичка.

— Гриша, а у нас тут живец!

— Живец! — повторил Игорек, бережно прижимая плотвичку к рукавице. — Гриш! Живец у нас!

— Иду, — отозвался Григорий и быстро пошел к ним.

— Покажите мне хоть эту плотву, — суетливо сказал Борька. — Я живую плотву в первый раз в жизни вижу.

— Ну вот, шеф, расширяешь кругозор, — ухмыльнулся я.

Наиль, не отрываясь от своей лунки, спокойно прокомментировал:

— На репейника зимой плотва как раз хорошо берет. Особенно когда вода чистая, а у вас тут чистая, судя по наледи.

Григорий подошел к Игорьку, аккуратно снял плотву с крючка и кивнул:

— Бодрая. Сойдет. Боря, тащи свою банку с водой, мы ее туда и опустим, чтобы до жерлицы дожила. На крючок ставить будем минут через пять, пусть отдышится.

Борька с энтузиазмом побежал, поскользнулся на льду, но не упал — Григорий успел подхватить, после чего забросил плотвичку в банку.

— Ну что, Боря, — сказал Григорий с усмешкой, — теперь твой час. Жерлица номер один тебя заждалась. Идем, расскажу, как насаживать живца и взводить флажок.

— А почему я? — обиделся Борька.

— А кто еще? — удивился Григорий. — Остальные при деле. Да и разве неинтересно тебе?

— Жалко плотву, — сказал Борька, надулся, но пошел.

По его взгляду я понял, что он мне это еще припомнит.

Игорек же, оставив мормышку, хвастливо заметил:

— Серега, а моя плотвичка-то поболее твоего окунька будет.

И в этот момент у меня резко согнулся кивок. Я подсек и ощутил, как на том конце туго пошла, упираясь, рыба. Ого! Это уже точно не окунек-морячок!

— Серега, что там у тебя?! — заметив мои движения, спросил Генка.

— Тащу.

Тянул я не торопясь, не дергая, и в сердце тугой волной загорался тот самый азарт, знакомый каждому рыбаку — когда тянешь что-то ощутимое, но что именно — пока неизвестно. А глубина еще и придает улову веса, так что в голове крутились все варианты: от щуки до судака.

Но вытащил я горбатого окуня, почти такого же, какого выловил Генка — граммов на триста, с красными плавниками снизу.

— О-о-о, — завистливо протянул Игорек. — Ну этот похлеще моей плотвички будет, конечно.

Я гордо снял окуня и положил рядом с первым «морячком». И поймал себя на неожиданной мысли, что улыбаюсь. Странное дело рыбалка: забываешь обо всем плохом, обо всех проблемах, словно озеро все это из тебя вытягивает, забирает и никому не отдает.

— Николаич, ты только погляди на себя! — воскликнул Анатолий. — Уже две вытащил! Рыба там что, отдельно к тебе записывается? Или ты ее, как доктор, заговариваешь?

— Видимо, заговариваю, — усмехнулся я.

— Гриш, — хохотнул Анатолий, — с нами сегодня доктор по окуню!

— Я заметил, — весело отозвался Григорий. — Если так и дальше пойдет, будем Николаича на каждую рыбалку звать!

Мужики начали перешучиваться, и тут Генка вспомнил и поинтересовался:

— Гриш, а на синюю лунку ставил жерлицу?

— Агась, — откликнулся тот. — На нее то ли четвертая жерлица пошла, то ли пятая. Пока не видать. Только ты ж знаешь, брехня это все.

— Как брехня? — сделал вид, что оскорбился, Борька. — А я думал правда!

Мужики заржали, и так, с шутками да прибаутками, мы прорыбачили еще часа полтора. У меня прибавилось улова: пара плотвичек, еще один окунек с ладонь и второй приличный такой окунь.

У Генки на снегу лежал третий, у Анатолия — двое средних. А вот Наиль вытащил одного, но самого большого, солидного, почти на полкило. Игорек к двум мелким и колючим ершикам добавил еще одного и, наконец, поднял окунька. Только Борька сидел у жерлицы — страдал и ничего не поймал.

— Мужики, смотрите, — вдруг позвал нас Григорий.

Я поднял голову. Григорий стоял у коряжника и смотрел на снег.

— Что там? — спросил Генка.

— Гляньте-ка кому интересно, — сказал тот.

Я отложил балалайку на ящик, поднялся и пошел к Григорию по льду, держа дистанцию от лунок. Анатолий, разводивший на берегу костер, тоже осторожным шагом двинулся за мной.

Когда мы подошли, Григорий показал пешней на снег у дальней лунки, там шла свежая следовая дорожка. Не наша, мы пришли с другой стороны.

Анатолий присел на корточки, потрогал край ближнего отпечатка пальцем без перчатки и нахмурился.

— Не лиса. У лисы лапа узкая, след вытянутый, почти в одну линию. И не волк: у него цепочка длинная, шаг шире. А тут парами, шаг короче. Не пойму кто.

— Кто-то тут был, — констатировал Григорий. — Утром прошел, может, ночью. След еще свежий, но за утро стянуло. Если бы недавно прошел, края были бы рассыпчатые, а тут уже корка наверху.

Я наклонился и присмотрелся — цепочка шла ровно, отпечатки располагались парами на равном расстоянии. След тянулся ровно, не петляя, от северной части озера, через лед, к нашему берегу.

— И кто это мог быть? — поинтересовался я.

— Собака-барабака, — ехидно буркнул Борька.

— Зверье тут ходит. Странно только, что по льду, обычно они берегом. Вот только что за зверь?

— Может, волчонок? — пожал плечами Анатолий. — Ладно, мужики, не забивайте голову. Обедать пора. Я там огонь в мангале уже разжег.

Я обернулся. Из-за сосны действительно потянуло дымком: значит, дрова в мангале, которые Анатолий уложил, перед тем как Гришка нас позвал, наконец занялись. Генка тем временем встал от своей лунки и, перекинувшись на ходу с Игорьком парой слов, направился к берегу. Наиль потопал за ними.

— Шеф! — окликнул я Борьку, который, заложив руки, расхаживал вдоль ряда лунок с жерлицами. — Обедать!

— Ура! — пропыхтел Терновский. — А то я тут уже в гипотермию ухожу, Епиходов! Замерз. Совсем не бережешь ты своего научного руководителя! Тебе должно быть стыдно!

— Ща выпьем — сразу согреешься, Боря! — крикнул с берега Игорек, с предвкушением потирая руки.

Григорий собрал шнек и пешню, кивнул в сторону берега, и мы тронулись от коряжника обратно к нашей сосне.

Представив, как мы сейчас навернем плова да сочных шашлыков, я ощутил, как рот заполнился слюной. «Под это дело можно и граммов пятьдесят», — решил я пойти сам с собой на компромисс. Главное, чтобы относительно безопасные для здоровья пятьдесят не превратились в сто и больше.

Впрочем, настроение было прекрасным и без алкоголя. И день был чудесный, и компания что надо!