Глава 23

Завершался первый день нового года. К вечеру санаторий стихал теперь рано. Гости, вволю нагулявшиеся по зимнему лесу, аж до звона в ушах, расползались по комнатам, когда я, спасаясь от неугомонных мальчишек, а также друзей, которые постоянно меня дергали, спрятался в будущей библиотеке.

Комната, правда, пока носила свое название авансом. Альберт Каримович за сегодня разобрал едва ли треть привезенных баулов, и его книги стояли вдоль стен перевязанными стопками. Причем каждая была с надписанной бумажкой: «Терапия, дореволюционное», «Хирургия, советское», «Разное, смотреть». В общем, очень уютное местечко я себе нашел.

Разложив на столе карты фокус-группы из дома престарелых и распечатки свежих статей в этой же сфере, я честно пытался работать, потому что Борька, зараза, требовал обзор литературы по нашей теме уже к концу каникул.

Но дело не спорилось. Вернее, работа шла вполсилы, потому что думал я о другом.

О том, что за все праздники так и не поговорил с Сашкой. Размышляя над этим, я включил электрочайник, дождался, пока он вскипит, и заварил себе самого обычного пакетированного чаю. Посуда тоже появилась тут благодаря Альберту Каримовичу.

Попил чаю, но возвращаться к работе все равно не хотелось.

И только я решил было, что хватит откладывать, вот прямо сейчас встану и пойду в их с Елисеем комнату и вытащу сына на разговор, как в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я, и створка сразу же распахнулась.

В библиотеку вошла Ева с ноутбуком и пухлой папкой в руке. За ухом у нее по обыкновению был спрятан карандаш. Да как только они меня постоянно находят?

— Сергей, не спишь? — задала Ева риторический вопрос. — Отлично! Подпиши перечень по оборудованию, я к понедельнику посчитаю смету на второе крыло.

— Ох… — вздохнул я, принимая бумаги. — Тебе не говорили, Ева, что сметы подписывать на ночь глядя чревато? Тем более первого января! И чего ты спать не пойдешь?

— Пока мы спим, враги качаются… то есть чинят козни, — с усмешкой возразила Ева. — На нас, если ты забыл, в первый рабочий день после каникул сто пудов ляжет жалоба в Росздравнадзор. Я хочу, чтобы к этому дню у нас все было чин чинарем, чтобы комар носа не подточил. Да и потом, ты сам-то чего не спишь? Обложился бумагами, еще меня попрекает!

Фыркнув, я изучил бумаги. Перечень закупок, надо отдать Еве должное, был составлен толково, даже расписан по кабинетам. Причем все было учтено с запасом. Отметив галочками первоочередное — кровати и прикроватные мониторы, я дописал на полях пару позиций для процедурной. И добавил: «Согласовать с Чемышевой А. И.».

— Забирай, Ева Александровна, — сказал я, возвращая смету. — Только цены смотри внимательно. Не бери первые попавшиеся позиции, на этом рынке накрутка бывает космическая.

— Обижаешь, Сергей, — отозвалась она, забрав папку, но уходить не спешила. — Кстати, твой Александр Сергеевич ведь оборудованием занимается? В смысле, профессионально, поставками?

— Вы же общались с ним? Он разве не говорил?

— Говорил, но как-то мельком. Он вообще про свою жизнь в Европе не особо распространяется. Так что, занимается он?

— Занимается, — подтвердил я. — Сашка, насколько я знаю, работал по этой теме сначала здесь, потом в Европе. Если будем закупать, лучшего канала, пожалуй, не найти… с его-то опытом и связями.

— Я так и подумала, — задумчиво сказала Ева. — А сам он к нам надолго? Ну, в Россию…

— Думаю, насовсем, — ответил я. — С Чехией у него закончено.

— Понятно. Это удобно… для сметы, — заключила Ева, вильнула взглядом, повернулась и вышла чуть быстрее обычного.

Глядя ей вслед, я на мгновение почувствовал к ней что-то уже слишком теплое для обычных дружеских отношений, но отмахнулся. Мне сейчас не до отношений, тем более не стоит их заводить на работе. И если Михалыч, как тесть, еще ничего, то с Фаридой Равильевной в виде тещи я точно не смогу ужиться. Так что… Нет.

Покачав головой, я вернулся к распечаткам и почти дочитал обзор новых исследований, отложенный на вечер, как в дверь снова постучали.

Это был Сашка.

— Не помешаю, Серег? — спросил он.

— Заходи, — ответил я, отодвигая бумаги. — Чайку?

— А давай, — согласился он.

Заново вскипятив чутка подостывший чайник, я налил Сашке чаю, после чего вернулся за стол.

Сын сел напротив, выложил на стол телефон экраном вниз, взял ложку и принялся зачем-то чересчур уж тщательно размешивать пустой чай — сахара-то тут не было, как и варенья с медом, да и молока тоже.

— Я долю продал, — наконец сказал он. — Все. Подписали. Нет у меня больше ни фирмы, ни жены, ни дома.

— Поздравляю, — тихо отозвался я. — Или соболезную?

— Вот и я не знаю, — невесело усмехнулся он. — Столько лет строил-строил, а отдал за пять минут подписей, причем электронных. И знаешь, что самое поганое? Колоссальное облегчение. Как будто не выстраданный бизнес продал, а гипс наконец сняли и можно вдоволь почесаться.

Он отхлебнул чаю, помолчал и признался:

— Ты извини, Серег, врал я тебе. Вернее, не всю правду рассказал… Стыдно было рассказывать, честно говоря. Мужику под сорок, а он сидит у разбитого корыта в чужой стране и понимает, что так ничего своего и не нажил. Вообще ничего. Квартира — ее, куплена еще до меня. Друзья — ее, все до одного, я их так своими и не сделал. Даже лабрадор Йиржи… и тот был ее. Я его щенком из питомника забирал, а он, паразит, все равно к ней первой бежал.

— А фирма? — спросил я.

— А что фирма. Фирму мы делали вместе, только делали на ее земле, по ее правилам и с ее родней в соучредителях. Как дошло до развода, быстро выяснилось, чья она на самом деле… Нет, ты не подумай, Элишка не хапуга, выкупила по-честному, по рынку. Просто… не знаю, тупо вышло как-то. Мы же когда все это запускали, я, олень влюбленный, и подумать не мог, что когда-то придется делить, так что по факту моей доли там меньше, чем я думал.

Я знал эту историю, и именно из-за Сашкиной неосмотрительности у нас и случился первый серьезный конфликт. Я ему тогда объяснял, что к чему, а Караяннис даже присоветовал хорошего юриста в Праге, который мог бы от лица Сашки все перепроверить, вот только…

Короче, послал меня тогда сын. В его глазах не доверять любимой было низко, а уж перепроверять юридические тонкости — еще и подловато. Ну и вот… я оказался абсолютно прав, только никакой радости от этого не испытывал.

— Знаешь, что я в последние годы делал? — глядя в кружку, хмуро сказал Сашка. — Машины менял. Каждые два года, и всякий раз дороже. Часы купил, они стоили как квартира где-нибудь в Рязани, а я их и надевал-то от силы раз десять, все берег для встреч. Элишка не понимала, к чему такие траты, а я и сам толком объяснить не мог. Вроде как чтобы ее родня видела, что я не хрен с горы и приживалка… Тупые понты, короче, Серега. Это я щас понимаю, а тогда кто бы мне подсказал, блин.

— А где часы сейчас? — спросил я.

— Продал себе в убыток, — ответил он. — И ни разу, что интересно, не пожалел. Короче, дурак я был, да?

— Да не сказал бы… — задумчиво проговорил я. — Я буквально только что читал свежее исследование, так вот там, прикинь, как раз о чем-то таком и говорилось. Про дома, часы и машины, в общем.

— И какое отношение это имеет ко мне? — удивился Сашка.

— Самое прямое. Смотри, там изучали четыре с лишним тысячи человек из пяти разных стран. И вот что выяснили. Чем сильнее у человека тревога в близких отношениях, чем меньше он уверен, что его любят, тем сильнее его тянет к статусным вещам. Работает как соперничество: начинаешь тягаться с другими мужиками, а мерило нужно такое, чтобы издалека было видно. У женщин, кстати, то же самое, только со своими конкурентками. Так что часы твои и новые машины — не глупость, а симптом нездоровых отношений.

— Дорого мне эти глупости обошлись, — вздохнул он.

— Всяко дешевле, чем если бы ты несколько лет страдал в Праге. Тут ведь еще какой нюанс, Саня… Мы же не молодеем. Сейчас ты еще относительно молод и котируешься на рынке женихов, но с каждым годом… Ну, ты понял.

— Кто бы говорил! — фыркнул Сашка.

— Ладно, уел, — рассмеялся я и спросил: — А разошлись-то почему? В Москве, когда рассказывал, ты отделался тем, что разные вы. Мол, менталитетом не сошлись.

— Понимаешь, там было все как-то уж слишком правильно, — сказал Сашка, глядя в кружку. — Грубо говоря, не по-русски. Гостей зовут за месяц, чуть ли не по записи. Эмоции выражать надо только дома, причем при закрытых дверях и желательно вполголоса. Вообще, личное все держат при себе, и поди разбери, что человек на самом деле думает. На Рождество — карп да чинные разговоры за столом. Никакого нашего… — запнувшись, он вдруг продекламировал: — Эх, говори, Москва, разговаривай, Рассея!

— Так и не привык за эти годы? Не адаптировался?

— Да не, вроде неплохо адаптировался. Даже, в общем-то, гордился, какой стал выдержанный, прям такой европейский. Просто… Помню, как-то прилетел в Москву в командировку, посидел вечер с мужиками, наорался, наспорился до хрипоты, а потом в самолете обратно вдруг понял, что лечу не домой, а обратно. Понимаешь, Серега? Домой я как раз оттуда улетал… Вот и весь нестык, Серег. Элишка не виновата. И я, наверное, не виноват. Просто я там все эти годы прожил чужаком в гостях. Вот и все.

— А детей почему не завели? — осторожно спросил я.

— Сначала бизнес поднимали, не до того было. Потом «еще годик». А потом мы уже смотрели друг на друга как соседи по жилплощади, какие уж тут дети, — пожав плечами, он добавил: — Об этом, кстати, жалею больше всего.

— Да какие твои годы, — сказал я. — Отцами становятся и в сорок пять, и в шестьдесят. Было бы с кем и для кого. Просто затягивать не надо, а то есть риск, что до внуков не доживешь. А ведь они — самые сладкие, когда… — сказал и оборвал себя, поняв, что прокололся.

— Тебе-то откуда знать? — пробормотал Сашка, но возражать не стал.

А я с горечью подумал, что внуков так и не увидел. Ну, я буду не я, если не женю Сашку и не стану крестным!

При этой мысли мне захотелось встать, обойти стол и молча по-отцовски обнять его, прижать к себе лохматую голову со свежей сединой на висках и сказать: «Ничего, сынок, прорвемся!»

Но право на это имел его отец, а отца больше не было, глупо и доверчиво сгорел в крематории, и по эту сторону стола сидел всего лишь Серега из Казани, новый приятель и ничего больше.

Так что я остался сидеть, помолчал, а потом, чтобы нарушить гнетущую тишину, спросил:

— Знаешь, что такое эффект «Конкорда»?

— Самолет какой-то, что ли? — не понял Сашка.

Об этом самолете я в свое время читал в «Науке и жизни», а с Вадимом мы, помнится, спорили, доживет ли сверхзвук до нашей пенсии. Вслух я выдал версию попроще.

— Самолет, — подтвердил я. — В 1962 году англичане с французами затеяли сверхзвуковой пассажирский лайнер, самолет будущего. Пока строили, смета выросла вшестеро, грянул топливный кризис, авиакомпании одна за другой отказывались от предзаказов, а остановиться никто не мог: слишком много уже вложено, жалко. Если переводить на сегодняшние деньги, потратили пятнадцать миллиардов долларов на разработку и прототип.

— Погоди, «Конкорд» — это который красивый, с опущенным носом? — спросил Сашка. — Я его в музее видел, в Ле-Бурже.

— Он самый. Построили двадцать машин вместо запланированных сотен. Билет в один конец стоил как приличная машина, а салоны нередко летали полупустыми. Нет, самолеты эти пассажиров каких-то возили, иногда даже с прибылью, но вложенного в разработку так и не вернули, а признать это и остановиться духу не хватило ни у кого — эксплуатировали, пока самолет не отлетал свое.

— Ну и при чем тут я? — хмыкнул Сашка.

— А вот при чем. Психологи на этом примере даже название придумали: ловушка невозвратных затрат. Чем больше вложил в гиблое дело, тем труднее из него выйти. Причем неважно, что вкладывал: деньги, время, свое внимание и труд… Сечешь?

— Это ты сейчас про фирму или про брак? — спросил он, отставляя кружку с допитым чаем.

— Про то и другое, — ответил я. — Про облегчение, то самое, про которое ты вначале упоминал. Как сказала бы Ева Александровна, ты зафиксировал убыток и вышел. Я бы назвал это выздоровлением. Настойчивость хороша, только когда новые вложения повышают шансы, а не умножают потери. Понял, Саш?

— Ну так как это можно было понять раньше? — озадаченно почесал он затылок.

— Вот так. Всегда задавай себе такой вопрос: если бы я еще ничего не вложил — начал бы сейчас? Ответил «нет» — выходи, ответил «да» — вкладывай дальше и не ной. И так во всем: и в бизнесе, и в личной жизни.

— А если вложений жалко?

— А ты смотри не на то, что потерял, а на то, что получил, Сань. Ведь по сути у тебя освободились опыт и экспертиза на рынке медтехники, которые ты теперь можешь вложить во что-то еще, но главное, освободился ты сам! Теперь смотри: у меня санаторий, который нужно оборудовать с нуля, и умница Ева Александровна, у которой уже готова расширенная смета. Мне на поставках нужен свой человек.

— Ты меня на работу берешь, что ли? — спросил Сашка, поднимая голову.

— Я предлагаю тебе дело, — сказал я. — А работу ты себе дальше сам сделаешь. Разницу улавливаешь?

— Батя студентам говорил: работа лечит все, что не долечило время, — ухмыльнулся он. — Странно, Серег, сижу, разговариваю с тобой, а слышу его. Даже не словами, а вот этим… тоном лечащего врача. Ты уж не обижайся, но вот эта вот манера речи, как будто все кругом дурачки, а только великий академик Сергей Николаевич Епиходов все знает… В общем, бесило меня это сильно еще со старших классов. И тут слышу знакомые интонации, но уже не злюсь, а напротив, нравится мне этот твой менторский тон. Вот ты сказал вроде очевидное, а мне гораздо легче.

— Ну и здорово, — сказал я, немного смутившись. Я ж лекции эти читаю не для того, чтобы себя возвысить над кем-то, а чтобы поделиться знаниями, помочь.

Сашка встал, прошелся вдоль стопок и потрогал бечевку на стопке с надписью «Хирургия, советское», потом посмотрел на меня, в потолок и как-то неуверенно спросил:

— Слушай, Серег… — Его щеки заалели. — А эта ваша Ева Александровна… что она за человек?

— Очень умная и злая к работе, — ответил я. — Характер такой, что Элишка твоя образцом кротости покажется. Санаторий держится на ней едва ли не наполовину.

— А смеяться она умеет? Какая-то уж больно серьезная.

— Умеет, Сань, вот только редко и не для всех.

— Вот и мне так показалось, — сказал Сашка. — Слушай, только честно, не смейся. Она… свободна?

— Насколько мне известно, да. Но имей в виду, что обижать ее нельзя. Это с виду она жесткая, внутри — хрупкая. Если у тебя к ней ничего серьезного, лучше не морочь ей голову.

— Да не, ты чего! — испугался Сашка. — Я к ней и подойти-то пока боюсь. Когда все вместе общаемся еще куда ни шло, но…

— А вот этого не бойся. Подойди к Еве, скажи, что я попросил поговорить с ней насчет оборудования. Делов-то.

— Она сейчас в холле сидит… — замялся он. — Поздно уже, наверное… Неудобно…

— Ради работы она и до утра готова сидеть, — сказал я. — А дальше решай сам, Александр Сергеевич.

Сашка оглядел себя: свитер, мятые штаны. Поморщился.

— Может, я хоть переоденусь? — спросил он. — У меня пиджак с собой, приличный. И часы одни остались, нормальные. И рубашка красивая.

— С ума сошел? — ответил я. — В свитере иди.

И он пошел.

А я, посидев еще минут десять с бумагами, отправился спать.

Проходя через холл, я увидел Еву. Она сидела в кресле с ноутбуком, обложившись бумагами.

Сашка стоял перед ней, не зная, куда деть руки, и говорил что-то, чего я от лестницы уже не мог разобрать. Ева его внимательно слушала и кивала, после чего предложила сесть рядом, судя по жесту. Упрашивать Сашку, понятно, не пришлось.

Улыбнувшись своим мыслям, я пошел спать в приподнятом настроении.