Глава 15

Экран за спиной ведущих резко мигнул, и вместо сводной таблицы с хронологией падения Сереги появилось окно видеосвязи — темный прямоугольник с размытым силуэтом на фоне белой стены. Подпись внизу гласила: «Казань, коллега С. Н. Епиходова, имя скрыто по просьбе участника».

Голицын с готовностью развернулся к экрану, привычно изобразив уважительную серьезность, дежурную для прямых включений.

— Добрый день! — радушно сказал он в экран. — Вы в эфире. Расскажите нашим зрителям: вы работали с Сергеем Николаевичем?

Силуэт чуть двинулся, по всей вероятности, кивнув, и заговорил измененным, механическим, но все равно узнаваемым баритоном. Обработка убрала тембр, однако интонации остались, и я почти сразу понял, что слышал этот голос раньше, вот только никак не мог вспомнить, кому именно он принадлежит.

— С Епиходовым я работал в одном отделении, — сказал силуэт. — Положа руку на сердце можно сказать, что он был неплохим хирургом, но именно что был. Был до того, как начал пить по-черному. После этого…

Он замялся, и Голицын его подбодрил:

— Говорите, как есть, какой бы горькой ни была правда.

— В общем, я бы никогда не положил на его стол своего родственника, да и коллеги мои тоже не стали бы… — и продолжил объяснять почему.

Женщина в сиреневой кофте, которую мне было лучше всего видно, медленно покачала головой и поджала губы, а мужчина за ней сложил руки на груди и нахмурился.

А мне было нечего возразить, потому что этот человек, чье имя я запамятовал, прав. Я бы и сам не доверил ничью жизнь тому Сереге. Но и сидеть, отмалчиваясь, тоже нельзя, потому что теперь уже мое имя, моя репутация и планы на будущее зависели от того, к какому в итоге мнению придут зрители.

Голицын открыл рот, видимо, собираясь подвести итог, но не успел. В зале, ряда с четвертого, с грохотом откинулось сиденье, и над трибуной поднялся здоровый мужчина лет пятидесяти с перекошенным от ненависти лицом.

— Из-за таких уродов-врачей я потерял дочь!!! — заорал он на весь зал.

Перемахнув через колени соседей, он бросился к сцене. Охранники стояли в двух шагах от моего кресла, но мужчина оказался быстрее.

С каким-то невнятным ревом он добежал до меня и замахнулся. Я замешкался, вчитываясь в показания эмпатического модуля, понял, что мужик нагло врет, просто орет и отрепетировано делает то, что ему сказали, и в это время тяжелый кулак прилетел справа. Моя скула взорвалась острой болью, голова мотнулась влево, и на секунду софиты смешались с лицами зрителей.

Вторым ударом, уже другой рукой, он, видимо, хотел выбить мне зубы или сломать челюсть, но добился только разбитой губы, удар прошел вскользь.

В следующее мгновение охрана навалилась на него и рванула назад, а студия взревела.

Вокруг царил полный бардак. В первом ряду кто-то вскочил, завизжал, и тут же был усажен обратно, камеры дергались, красные огоньки перескакивали с точки на точку, и ни один оператор, похоже, не знал, что нужно снимать. Женщина в сиреневой кофте прижала ладони к щекам и верещала, парень в заднем ряду снимал происходящее на телефон, а рядом кто-то орал «охрану!», хотя та уже держала мужчину за обе руки.

Мне хватило этого времени, чтобы стереть кровь с нижней губы тыльной стороной ладони и изучить данные Системы о полученном уроне.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36.9 C, ЧСС 132, АД 148/92, ЧДД 24.

Обнаружены новые аномалии:

— Ссадина на скуловой кости, гематома мягких тканей без повреждения костной структуры.

— Рассечение нижней губы по внутренней стороне, длина около 8 мм.

— Острый адреналиновый выброс, активация симпатоадреналовой системы.

— Компенсаторная гипервентиляция.

Ничего страшного. Отделался легким испугом, как написали бы в газете времен Остапа Бендера.

Тем временем охранники уже тащили атаковавшего меня мужика к выходу. Ну да, мавр сделал свое дело, мавр может уходить. А то, что это просто нанятый актер… Черт, да за такое я ведь могу на него и заявление написать — потому что никакой погибшей дочери у него, скорее всего, нет и не было, а нападение было в прямом эфире на федеральном канале.

Но актер был хорош. Сейчас он не сопротивлялся и делал вид, что обмяк между охранниками. Вроде как налетел на меня в состоянии аффекта, и удар выпустил из него все, что еще оставалось. На экране его показали крупным планом, и вся страна увидела, что у мужика ходили желваки и мелко тряслись руки и губы. И теперь все, кроме редактора программы, уверены, что именно из-за такого негодяя и алкаша, как Сергей Епиходов, этот убитый горем мужчина потерял дочь.

Что ж, раз так, придется играть по их правилам. А тут, похоже, не было никаких ограничений. Они даже ради эффектности не привели ко мне врача, и я так и остался сидеть с застывающей кровью на лице и саднящей скулой. А ведь что-то холодное и обеззараживающее сейчас бы не помешало. Да что там говорить, они просто обязаны были оказать первую помощь.

— Мне очень жаль вашу дочь… — негромко, но отчетливо, заговорил я.

Меня услышала вся студия, и все разом замерли. Женщина в сиреневом опустила ладони и уставилась на меня, а парень в заднем ряду медленно опустил телефон. Эти двое стали для меня прям индикаторами общего настроения публики.

На экране появилось мое разбитое лицо, и зрители увидели, как по подбородку ползет багровая струйка крови. В зале кто-то тихо ахнул.

— …если, конечно, она у вас действительно была, — заговорил я громче, и мужик вздрогнул. — И вдвойне жаль, если есть на самом деле. Ведь тогда это значит, что она сейчас видит, как ее отец-лжец на всю страну объявил, что ее потерял.

— Что вы несете, Сергей Николаевич? — удивился Голицын.

Что я несу? Что ж, раз так, пора играть в открытую.

— Подождите, — приказным тоном сказал я, и охранники, не дотащившие нападавшего до прохода метра три, в растерянности остановились. — Не уводите его пока, пожалуйста.

В студии стало заметно тише. Кто-то еще шептался на галерке, однако первые два ряда замерли. Голицын повернулся ко мне и бросил быстрый взгляд куда-то за камеры, на редактора, наверное. Видимо, в сценарии выпуска не было пункта «жертва просит вернуть агрессора».

— Сергей Николаевич, я понимаю ваши чувства, но, может, для вашей же безопасности… — невнятно начал он.

— Андрей Валерьевич, я справлюсь, — перебил я. — Всего один вопрос, можно?

Еще бы он не кивнул. Отказать избитому гостю на глазах у аудитории было бы совсем уж некрасиво, и Голицын это, конечно, понимал.

Я поднялся с кресла, повернулся к мужику, которого охранники все еще держали за обе руки, и заговорил:

— Простите, вы сказали, что из-за таких врачей, как я, потеряли дочь. Мне жаль, правда жаль. Но вот что мне категорически непонятно… — Подняв руку, я осторожно коснулся скулы кончиками пальцев. — Человек в состоянии аффекта бьет как попало. Хватает за грудки, толкает, молотит и колотит, пока не спустит пар. Любой специалист это подтвердит. А вы ударили меня всего два раза, прицельно, в скулу и в челюсть, будто на тренировке. И при этом… — Я чуть повысил голос, потому что в задних рядах отчетливо зашушукались. — При этом вы мужчина крупный. По идее, от пары ваших ударов в полную силу я был бы в нокауте, но у меня всего лишь небольшая ссадина и разбитая губа. Даже ни один зуб не шатается. Либо вы бьете на удивление слабо, как девчонка, либо старались ударить вполсилы и аккуратно, потому что задача у вас была не покалечить, а сделать яркую картинку для этого шоу.

Женщина в сиреневой кофте медленно перевела взгляд с меня на него и обратно. Судя по всему, до нее и остальных зрителей начало доходить.

— И последнее, — сказал я. — Как звали вашу дочь?

Вот тут, собственно, все и посыпалось. Мужик молчал, пожалуй, добрых секунд десять, прежде чем ответить. А ведь имя собственного ребенка, тем более трагически потерянного, человек произносит не задумываясь, хоть среди ночи его разбуди. Это я знал наверняка, потому что столько раз спрашивал родственников в приемном покое, и ни разу за всю мою практику ни мать, ни отец не запинались на имени своего ребенка.

— Л-лена, — выдавил он наконец.

— Елена, — повторил я. — А фамилия?

Снова молчание, на этот раз еще дольше. Этого, впрочем, и следовало ожидать. Голицын шевельнулся в кресле, явно собираясь перехватить эфир, но я его опередил:

— В каком городе? Какая больница? Когда это случилось?

— Вы не имеете права меня допрашивать, — огрызнулся мужик, и в ту же секунду с него слетело все показное горе. Только что он, казалось бы, изображал убитого горем отца, а теперь зло ощетинился.

Эмпатический модуль наглядно демонстрировал, как он паникует и лихорадочно думает, как извернуться, и в этот момент я понял, что актер даже не женат и никогда не был, а дети у него если и есть, то только внебрачные, о которых он даже не знает.

— Так я и не допрашиваю, — пожал я плечами, — просто задал самые простые вопросы. Имя и фамилия вашей погибшей дочери, город и больница, где это произошло. Любой отец ответил бы на них не задумываясь. Не гадайте, зачем я спрашиваю. Просто раз уж вам выпал шанс попасть в эту прекрасную программу, почему бы всей стране не назвать конкретные имена врачей, виновных в смерти вашей дочери?

Зал молчал. Тишина сгущалась. Красный огонек камеры горел прямо на нем, я видел его краем глаза, и вся страна, наверное, наблюдала сейчас, как этот человек мнется, краснеет, обильно потеет, и не может назвать фамилию якобы погибшей дочери. На лице его, в сущности, читалось единственное желание — оказаться где угодно, только не здесь.

Женщина в сиреневом покачала головой, но в этот раз не мне, а ему, а Голицын, по всей вероятности, наконец справился с растерянностью и включил ведущего:

— Друзья, ситуация неоднозначная, и мы, конечно, все выясним, — успокаивающе произнес он, как затыкают дыры в прямом эфире. — Охрана, пожалуйста, проводите товарища за пределы студии. А вам, Сергей Николаевич, я обещаю, что мы обязательно во всем разберемся. И узнаем имена тех врачей!

— Разберетесь, — согласился я. — Обязательно разберетесь, когда выясните, кто этого клоуна сюда привел и кто ему за это заплатил.

Студия загудела, а Андрей Голицын открыл рот и закрыл, словно выброшенная на берег рыба, но так ничего и не сказав. Таисия Милославская хмурилась, морщила лоб, и с кем-то ожесточенно перешептывалась через микрофон в ухе.

После этого некоторое время было очень тихо. Я понимал, что этот момент, скорее всего, вырежут, потому что сейчас даже Таисия Милославская выглядела жалкой и растерянной.

Наконец Андрей Голицын набрал воздуха, явно собираясь что-то сказать, но вдруг с дальнего кресла полукруга поднялась рука.

Голицын заметил ее и яростно закивал.

— Прошу вас, — вкрадчиво сказал телеведущий. — Представьтесь, пожалуйста.

Человек встал, застегнул пиджак на одну пуговицу и слегка наклонил голову в сторону камеры. Он был невысок, с аккуратными черными усами и гладко выбритыми, до синевы, щеками. До этого момента я его не видел.

— Меня зовут Джафаров Расул Арифович, я адвокат, — представился он хорошо поставленным голосом. — Представляю интересы Харитонова Ростислава Ивановича, заведующего хирургическим отделением казанской городской клинической больницы №9, в которой до недавнего времени работал Сергей Николаевич. А также интересы ряда других лиц, пострадавших, как мы полагаем, от его действий.

Ряда других лиц? И кто эти «другие лица»? И почему Джафаров произнес это так, словно за его словами скрывается что-то, что окончательно похоронит мою репутацию? Мысль мелькнула где-то на периферии сознания и тут же ушла, потому что Джафаров уже продолжал.

— Позвольте изложить хронологию, — чуть рисуясь, сказал он. — По врачебной халатности господина Епиходова скончались три пациента, которые при иных обстоятельствах могли бы сейчас вместе с нами смотреть эту программу. Их родственники подали гражданский иск, и суд назначил компенсацию в размере девяти миллионов рублей — по три миллиона на каждую семью. Это судебное решение. Но за считаные дни до этого господин Епиходов Сергей Николаевич обвинялся в том, что провел сложнейшую операцию пациентке Хусаиновой, находясь, по имеющимся данным, в состоянии алкогольного опьянения и с грубым нарушением санитарно-эпидемиологического режима. Была созвана внеплановая врачебная комиссия.

Он практически не искажал факты, просто перечисляя в куче и реальные прегрешения Сереги, и мои мнимые, и хуже всего, что это был крайне действенный и яркий прием. Возьми много фактов, подмешай туда немного нужной тебе лжи — и в большинстве случаев тебе поверят во всем.

Продолжая слушать, как соловьем разливается адвокат, я посмотрел на телеведущих. Красавица Таисия Милославская изображала ужас от всего, что слышит, а Андрей Голицын импозантно стоял, как Ленин перед ходоками, с лукавой улыбкой, и перебивать явно не собирался, потому что Джафаров делал за него всю работу.

— После увольнения, — между тем продолжил Джафаров, — Сергей Николаевич уехал в населенный пункт, где отсутствует лицензированное медицинское учреждение, и занимался хирургической практикой в условиях, не отвечающих ни одному действующему стандарту. При этом он нигде не проходил переаттестацию и не подтверждал профессиональную пригодность после зафиксированного алкоголизма.

Зал слушал, затаив дыхание, и в этой оглушительной тишине я услышал, как кто-то тихо высморкался в платок.

Даже ведунья Агафья замерла с приоткрытым ртом, явно расстроенная тем, что в одном отдельно взятом Епиходове уместились и «Боженька, который вел руку с херувимами», и «диавол с бесами».

Тем временем Джафаров закончил рассказывать обо всем, чем с ним щедро поделились Харитонов и, подозреваю, незабвенный няшный пупсик Соломон Абрамович Рубинштейн, и повернулся к Голицыну.

— Я полагаю, зрители вправе знать, что героизм моего подзащитного Харитонова, уволившего опасного сотрудника, был подменен героизмом самого сотрудника. Вопрос не в том, спас ли Епиходов кого-то в деревне, что еще требуется доказать и расследовать, а в том, сколько людей он погубил и мог бы еще погубить, если бы не самоотверженные действия Харитонова Ростислава Ивановича, который ценой собственной репутации остановил беспредел, и против которого господин Епиходов развернул в сети полномасштабную дискредитирующую и, я бы даже сказал, хейтерскую кампанию. В том числе собирая подписи под некой фейковой петицией, которую довольно быстро, обнаружив ботов и накрутки, удалила администрация площадки.

— Какой кошмар! — громко прошептала Таисия Милославская, когда он замолчал, и посмотрела на Джафарова влюбленными глазами.

— У меня все, — с чувством хорошо отработанного гонорара сказал Джафаров, едва заметно улыбнулся и сел на место.

Голицын принял подачу, выпрямился и обвел зал взглядом, собирая внимание.

— Давайте подытожим, — вкрадчиво произнес телеведущий. — Перед нами, уважаемые зрители, хирург без действующей аттестации, за которым тянется целая цепочка обвинений: алкоголик, на которого коллеги подписали петицию, должник с неоплаченными кредитами, которые вдруг внезапно уже безработный господин Епиходов оплатил. Так называемый героический сельский доктор оказался человеком, уволенным из собственной клиники и потерявшим невесту и нерожденного сына при невыясненных и крайне странных обстоятельствах. И вот сегодня, в прямом эфире, коллеги публично отказались ему доверять, а отец, потерявший ребенка из-за врачебной ошибки, не выдержал и набил ему…

В этот момент студия недовольно загудела, и Голицын запнулся и стушевался, после чего откашлялся:

— Кхе-кхе, в общем, не сдержался человек, убитый горем, и все мы его, безусловно, можем понять. А то, в чем его обвинил господин Епиходов, еще нужно доказать!

Профессор Соколовский с довольной усмешкой согласно кивал в такт словам Голицына. Ведунья Агафья сидела, поджав губы, с таким ненавидящим лицом, словно я лично подмешал ей в травы прокисшего птичьего помета. Ну, или не знаю, что еще я мог сделать, что она внезапно так сильно стала меня ненавидеть, о чем мне достоверно сообщил эмпатический модуль. Моя коллега, хирург Дарья Ротт, смотрела в пол — она, готовая высказаться в мою защиту, думала, что сейчас любое ее слово используют против меня. Да и ей потом не поздоровится.

Таисия посмотрела на меня, а вместе с ней и вся студия.

— Сергей Николаевич, — обратилась ко мне телеведущая. — Может, вы не тот герой?

Я поднял на нее глаза, понимая, что сейчас, по их сценарию, накал страстей доведен до предела, и пришло мое время оправдываться. Кровь на подбородке подсохла, стягивая кожу, и скула отдавала тупой болью при каждом движении челюсти.

В студии стало совсем тихо, но сразу отвечать не пришлось, потому что красный огонек на ближайшей камере погас, и студия разом выдохнула.

Из режиссерской закричали «три двадцать, пауза!», Голицын сдернул наушник и тут же повернулся к продюсеру, который вырос рядом с планшетом, а ко мне уже бежала помощница в черной футболке с антисептиком, пачкой влажных салфеток в одной руке и ледяной бутылкой воды в другой.

Я взял бутылку и приложил к скуле, а помощница начала аккуратно стирать кровь.

— Врач нужен? — тихо спросила помощница.

— Нет, — ответил я, потому что ссадина на скуловой кости и рассеченная губа не тянули даже на дежурный осмотр. Адреналин пока притуплял боль, и она воспринималась скорее, как давление.

Я медленно всмотрелся в лица ведущих и оппонентов, считал все показания эмпатического модуля и спокойно и методично начал выстраивать в голове план своей защиты. А глянув на Соколовского, не смог сдержать ухмылки — в отношении его для меня лучшей защитой станет нападение.

Но все по порядку, сначала отбиться от…

И тут со зрительских рядов коротко вскрикнули.

***

От авторов. Друзья, слегка обескуражены вашими отзывами. Если главы с ток-шоу действительно так ужасны, напишите в комментариях. Мы, конечно, уже довыложим то, что написано, но удалим эту арку в финальной редактуре книги.