Глава 14

После вопроса Таисии Милославской студия затихла в ожидании, что же я отвечу. Кое-кто, возможно, подумал, что разговор повернул не туда. Женщина в первом ряду, которая еще минуту назад смеялась, перестала жевать и озадаченно уставилась на телеведущую.

— Возможно, — пожал я плечами. — Руководство городской больницы, где я работал, пыталось повесить на меня врачебную халатность за то, что я оперировал пациентку в критическом состоянии. В ту ночь я дежурил, и после автоаварии к нам в неотложку привезли девушку двадцати одного года с переломом лобной кости. Под оболочкой мозга набралась кровь, зрачок уже поплыл, сознание угасало на глазах. Нейрохирурга в больнице сначала не оказалось, а потом он отказался брать на себя ответственность. Счет шел на минуты. Я оперировал без томографа, потому что ждать было некого и нечего. Операция шла четыре часа, и девушка выжила. Суд потом полностью меня оправдал, а независимая экспертиза подтвердила, что все сделано безупречно. Только работать мне после этого уже не дали. Более того, руководство больницы пообещало, что во всей Республике Татарстан работы для меня больше не найдется. А для поступления в аспирантуру мне нужно было место работы, поэтому… Поэтому я и переехал в Морки.

Таисия чуть приподняла бровь, собираясь, видимо, дожимать, однако из кресла справа раздался густой, хорошо поставленный баритон профессора Соколовского:

— Позвольте, коллеги.

— Прошу вас, Платон Фомич, — заулыбался Голицын во все тридцать два зуба.

Привстав, Соколовский вальяжным движением одернул лацканы серебристого пиджака и снова сел, а камера послушно наехала на его лицо.

— Я не ставлю под сомнение мужество Сергея Николаевича, — начал он говорить таким тоном, каким на конференциях обычно предваряют разгром чужого доклада. — Но давайте отделим эмоции от фактов. Хирург без компьютерной томографии — это же, простите, лотерея. Повезет — не повезет. Вот только на кону — человеческая жизнь!

— Правильно говорит! — закричал кто-то с трибуны.

Хирург Дарья Ротт закивала, и ее очки сверкнули бликами.

Тем временем сам Соколовский благосклонно повернулся на голос, явно довольный реакцией, и продолжил, обращаясь уже скорее к зрителям, чем ко мне:

— Ведь есть золотой стандарт нейрохирургии. — Соколовский начал загибать пальцы. — Компьютерная томография перед вмешательством, нейронавигация, анестезиологическая бригада. И это не прихоть Соколовского, ведь эти правила десятилетиями дописывали кровью пациентов! Это протокол! Так что, когда мы слышим, что какой-то там хирург оперировал без томографа, мы должны не восхищаться, а встревожиться!

Голос его был полон вселенской скорби, но эмпатический модуль говорил, что Соколовский сам себе безумно нравился и получал огромное удовольствие от собственных формулировок. Эдакое титаническое самоуважение.

Однако длилось это недолго, потому что ведунья Агафья весь его спич ерзала в кресле и сейчас выпалила, не дождавшись паузы:

— Да какой там протокол?! У человека руки от Бога, а вы ему про бумажки! — Она прижала ладонь к груди и обвела лучезарным взглядом зал, и бусы на ее шее подпрыгнули. — Уж вы мне поверьте, я такое сразу вижу!

Парень в заднем ряду, тот самый, что кричал «жги», загоготал и хлопнул соседа по плечу. Женщина через два кресла от него сложила руки на груди и громко, на весь зал, произнесла:

— Господи, ну вот зачем ее позвали?!

Голицын мягко улыбнулся, не вмешиваясь. По всей вероятности, ведунья Агафья выполняла в эфире ровно ту роль, для которой ее и посадили. Создавала иллюзию, что топят меня не всей студией, и что есть у меня, героя выпуска, персональная защитница. Вот только ее выкрики, на мой взгляд, только усугубляли положение.

Соколовский спокойно дал Агафье накричаться, даже не повернув головы, только переложил ногу на ногу, после чего собирался продолжить, но тут подала голос Дарья Ротт.

— Краниотомия без КТ допустима в экстренных условиях, — заговорила она ровным голосом. — Стандарт — предоперационная визуализация. Без нее хирург работает по пальпации и анатомическим ориентирам. Насколько я погружена в тему, Епиходов и после Хусаиновой оперировал на черепе пациента без КТ. Одна ошибка в миллиметре — повреждение венозного синуса или функциональной зоны. В условиях районной больницы это почти наверняка мгновенная смерть.

Она замолчала, и я поймал себя на том, что наконец услышал человека, который говорил не для зрителей. Дарья Ротт просто называла вещи своими именами и была, безусловно, права на девяносто девять процентов. Почему не на сто? Потому что она не догадывалась о моей Системе и ее возможностях. И, понятное дело, я о ней рассказать никому не мог.

Именно поэтому мне было нечем парировать, когда Ротт спросила:

— Вы понимаете степень риска, Сергей Николаевич? — Причем спросила так, будто мы, два хирурга, просто были в ординаторской, обсуждая очередной тяжелый случай.

— Понимал и осознавал, — ответил я. — Причем учитывал все это и в момент принятия решений. В Морках у меня был куда более тяжелый случай. Рабочий день уже заканчивался, когда привезли мужчину, которого корова ударила копытом в висок. Кровоизлияние между черепом и оболочкой мозга нарастало, зрачок расширился, и сознание у него угасало буквально на глазах. До вертолета санавиации было больше часа, и я видел, что даже этого часа у пациента нет. В районной больнице не оказалось ни томографа, ни нейрохирургического набора. Вскрыв череп старым коловоротом, я убрал полтора стакана сгустков крови и остановил артериальное кровотечение. Мужчина остался жив.

Зал ахнул.

Я посмотрел на Ротт, дав его время осознать сказанное, и подвел итог:

— Дарья Викторовна, вы абсолютно правы — миллиметр в сторону, и я бы его убил. Но если бы я стал ждать вертолета, пациент бы просто не дожил.

— Вот видите, — нетерпеливо подхватил Голицын, и, красуясь, обратился к залу. — Даже коллеги подтверждают: шаг влево, шаг вправо — и трагедия. И вот сколько людей так и умирает!

И я понял, что он выдал бы эти заскриптованные слова вне зависимости от того, что я сказал. Он как будто меня не слушал, только сейчас Голицын повернулся ко мне, и я увидел, как его лицо разом изменилось. Обаяние исчезло, глаза сузились, и передо мной предстал жесткий, расчетливый профессионал. Легкая часть разговора закончилась, и они с Милославской, похоже, были единственными, кто точно знал, когда именно это планировалось.

— А теперь… — Голицын выдержал паузу, и зал послушно затих. — Давайте посмотрим, что нам удалось узнать о нашем герое.

Экран за его спиной ожил, стоп-кадр из Пашкиного видео исчез, а вместо него появился таймлайн, горизонтальная полоска с датами и короткими подписями в хронологическом порядке. Слева: «Иск к Епиходову, 9 млн руб.». Чуть правее: «Решение суда». Дальше: «Увольнение (?) Сокращение из клиники». Потом стрелка вниз и надпись «Морки» с вопросительным знаком. А в самом конце стоял значок внедорожника, тоже с вопросительным знаком.

— Перед вами, дорогие зрители, цепочка ключевых событий, приведших Сергея Епиходова в Морки, где он стал так называемым народным героем.

В зале кто-то ахнул, а полная женщина в пушистой сиреневой кофте воскликнула:

— Ну я же говорила, я же говорила, что не просто так! Тут все нечисто с самого начала было!

Глядя на таймлайн, я прикинул: чтобы все это собрать, им требовались доступ к судебным базам и контакты в клинике, а значит, начали они не вчера. Возможно, взяли меня на карандаш еще после стрима Лейлы Хусаиновой. А еще, вполне вероятно, у них большая команда. Черт. Караяннис предупреждал, что будут давить, но я почему-то представлял простую очередность: вопрос, ответ, следующий вопрос. А тут они основательно подготовились. И, по всей вероятности, сейчас наружу потащат все мое (точнее Серегино) грязное белье.

— Сергей Николаевич, — Таисия развернулась ко мне всем корпусом, и по ее лицу я видел, что она наконец добралась до той части разговора, ради которой все это и затевалось, — иск на девять миллионов рублей. Суд. Увольнение. И только потом Морки. Вы же пытались нам все так представить, будто чуть ли не по зову сердца поехали поднимать сельскую медицину. Сами. Но я еще раз обращаю внимание зрителей на цепочку событий. И где тут зов сердца? Я вижу лишь поспешное бегство.

— Таисия Георгиевна, иск на девять миллионов суд отклонил, уж этот факт вы тоже должны бы знать, — ответил я спокойным тоном и неспешно положил руки на подлокотники, потому что сидеть со сцепленными пальцами означало закрываться, а закрываться на глазах у всей страны сейчас было категорически нельзя. — Но почему-то не озвучили. И трудовой спор с больницей я тоже выиграл. Экспертиза полностью подтвердила мои действия. И вы тоже об этом факте знаете.

— Да, вы выиграли, — повторила Таисия с расстановкой, словно это совсем незначительная деталь, и ехидно спросила: — Но скажите, Сергей, а сократили вас до или после суда?

— Сократили не меня, а мою ставку по надуманной реорганизации. В связи с этим, по обоюдному согласию сторон, я уволился.

— То есть вы выиграли суд, а вас все равно уволили?

— Вы меня не слышите… — вздохнул я. — Не уволили, а…

— Да-да, я понимаю, — перебила меня Таисия и повернулась с широкой улыбкой к залу. — Не будем цепляться к формулировкам. Я к тому, что если бы вы действительно были хорошим доктором, то, может, и суда бы никакого не было. А так, и суд был, и вас вынудили уйти из больницы, несмотря на судебный выигрыш. О чем это говорит?

В студии мгновенно стало тихо. Таисия слегка подалась вперед, хищно разинув рот.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но Соколовский меня опередил.

— Так оно всегда и бывает, Таисия, — покровительственно сказал он. — Суд восстановил Епиходова, ну и что это доказывает? Что у него был хороший адвокат? Так коллеги-то все равно его обходят стороной, пациенты боятся идти, а руководство перестраховывается. Увы, в нашей стране это именно так и работает.

— Богом отмеченный он, — вполголоса бросила Агафья, и женщина через три кресла от нее закатила глаза. — Боженька с ангелами и херувимами сам его руку вел на операциях этих!

Голицын поднял бровь, подождал, не скажет ли она что-то еще, а потом снова обратился ко мне:

— Сергей Николаевич, мы нашли кое-что еще. И я попрошу нашу редакцию показать следующий слайд.

Монитор мигнул. Таймлайн сменился фотографией, которую я раньше не видел — с экрана смотрела Наташа. Обычный снимок, видимо, из соцсетей: она в белом сарафане стоит на летней веранде, положив руку на живот, и щурится от солнца. В растрепанных пшеничных волосах полевая ромашка. Еще живая, счастливая и понятия не имеющая о том, что ее ждет. У меня в горле встал ком.

Зал разом замолчал, люди перестали шептаться и даже осторожнее задышали.

— Это Наталья Бережная, — трогательным тоном заговорил Голицын, — невеста Сергея Епиходова. Трагически погибла после отслойки плаценты на третьем триместре беременности, причем в той же самой больнице, где работал сам Епиходов.

В дальнем конце трибуны кто-то негромко всхлипнул, прикрыв рот ладонью. Мужчина рядом с ней отвернулся, делая вид, что рассматривает потолок.

Голицын повернулся ко мне, сложил ладони перед собой и наклонил голову с отрепетированным профессиональным сочувствием. Глаза Таисии чудесным образом наполнились слезами, и она дрожащим голосом обратилась ко мне:

— Сергей Николаевич, я понимаю, что это тяжело, но зрители хотят знать. Что же произошло?

Караяннис объяснял, что по Наташе говорить нужно очень коротко, сухо и сразу закрыть тему. Не оправдываться, не рассказывать про Мельника и про то, как я потом пил. Не рассказывать ничего, что может стать следующим слайдом. Но я подозревал, что все это и без меня скоро будет озвучено, поэтому говорить сухо не стал. В конце концов, я не робот.

— Наташа погибла, — тихо сказал я. — Мне было тяжело, я долго не мог отойти от потери невесты и нерожденного сына, но справился. Самую большую роль в этом сыграли мои родители, мои мама и папа, без чьей поддержки мне было бы еще хуже.

Таисия уже открыла рот, и я понял, что сейчас она ехидно спросит, как именно и с помощью чего я справлялся, но Голицын ее опередил и просто перешел к следующему слайду.

— Мы все понимаем, Сергей Николаевич. И очень сочувствуем. — Голицын покровительственно кивнул. — Но есть еще кое-что, о чем наши зрители должны знать.

На экране появился новый документ. Я не сразу понял, что это, а когда понял, в животе резко стало холодно, а по спине стекла раскаленная капля едкого пота. Масштаб на тексте сильно увеличили, чтобы камера взяла:

«Просим обратить внимание на систематическое появление хирурга Епиходова С. Н. на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения…»

— Четырнадцать человек подписали петицию на имя главврача казанской клиники, — пояснил Голицын. — Они требовали принять кардинальные меры.

Я об этой петиции не знал и вообще о ней не слышал, даже когда работал в Девятой больнице, но отвечать все равно что-то придется. Вот только что? Списывать все на трагедию? И как это оправдает Серегу в глазах родственников погибших пациентов?

Зал загудел. Мое сердце пропустило удар, и Система отметила скачок кортизола.

Но Голицын еще не закончил.

— И это не единственный документ, который нам удалось получить, — радушно сказал он с улыбкой доброго дядюшки и кивнул оператору.

На экране появился второй лист, отсканированный криво, с неровными строчками и подписями вразнобой. Коллективное обращение жильцов моего дома. Шум, регулярные пьянки, драки, мусор на лестничной площадке. Та самая петиция, которую инициировали Ахметовы и, по словам моей соседки Аллы Викторовны, подписали почти все квартиры в подъезде, кроме двух–трех, и положили на стол участкового Гайнутдинова. Вряд ли ей дали ход, да и с соседями я наладил отношения после этого, но вот, пожалуйста, копия той самой петиции в эфире Первого канала.

— Соседи просили вас выселить, Сергей Николаевич, — произнес ровным голосом Голицын. — Коллеги просили руководство принять меры… видимо, отстранить от работы. Сергей Николаевич, получается, от вас все хотели избавиться?

Парень в заднем ряду, который кричал «жги» и «герой», молчал. Женщина в сиреневой кофте устало качала головой, потому что разочаровалась, и лично во мне тоже. Кто-то слева зашептал «вот тебе и герой», и шепот пополз по трибунам.

— А ведь тому есть простое объяснение, — с интонациями Дроздова в программе «В мире животных» сообщила Таисия. — Алкоголизм.

Я не спешил что-то говорить. Суд, ладно, публичная информация. Наташа — больно, но предсказуемо. А вот две петиции, об одной из которых я сам узнал минуту назад, — это уже совсем другое. Кто-то готовил этот эфир очень тщательно. Как будто целью было уничтожить человека по имени Сергей Николаевич Епиходов.

Голицын дал паузе повиснуть, буквально на пару секунд. Потом повернулся к камере и жизнерадостно объявил:

— Через минуту в нашей студии появится человек, который знал Сергея Николаевича в совсем другой жизни! Не переключайтесь.

Рекламная пауза длилась не больше минуты. Промокнув мне лоб салфеткой, гримерша исчезла, а я откинулся в кресле, пользуясь тем, что камеры погасли. Наезды Милославской, Соколовского и Ротт, Наташа и петиции — все это навалилось одно за другим, резко, утомительно, и я еще не успел собраться, когда в динамике прозвучал обратный отсчет.

— Эфир!

Голицын с широкой улыбкой развернулся к камере.

— Мы продолжаем. И, как я обещал, в нашей студии человек, который знал Сергея Николаевича задолго до его переезда в Морки. Встречайте!

Из-за кулис вышел коренастый мужик с круглым детским лицом, и мне понадобилась секунда, чтобы его узнать, а потом еще одна, чтобы поверить своим глазам. «Твою мать, — мысленно выругался я. — Тебя только здесь не хватало!»

Это был Костян, Серегин собутыльник, которого я своими руками спустил с лестницы вместе с двумя проститутками. Причем было заметно, что в его жизни это, пожалуй, самое главное событие — Костян напялил коричневый явно парадный костюм, белую рубашку, галстук и выглядел как человек, которому можно доверять. Видимо, еще и гримеры хорошо поработали, но, когда он ухмыльнулся в камеру, блеснули желтые от никотина зубы, и никакой гример тут уже не помог бы.

Когда он плюхнулся в кресло рядом с ведуньей Агафьей, та чуть отодвинулась, скорее всего, бессознательно. По модулю я видел то, что и без того было написано на его лице: звездный час, желание провозить меня мордой по асфальту за то унижение на лестнице, и надежда прославиться, а за развязной улыбкой пряталась заученная и отрепетированная бравада. Его явно натаскали, причем натаскивали долго и тщательно.

— Константин, расскажите, каким вы знали Сергея Николаевича? — попросила его Таисия Милославская.

Развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, Костян оскалился. Его хриплый голос разнесся по студии:

— Ну, скажу, как есть. Серега был нормальный мужик. Когда пил. А пил он так, что три цистерны не хватило бы его напоить.

В зале кто-то хмыкнул, кто-то присвистнул. Женщина в сиреневой кофте прижала ладонь к губам и укоризненно покачала головой.

— Был такой случай, — продолжил Костян, явно войдя во вкус. — Серега совсем плохой лежал, ну прям все, думал я, капец мужику. Вызвал скорую, стою, жду. Приехали, откачали. А у него на столе деньги лежали, последние, между прочим. Ну я и взял на опохмел. А че такого-то? Он без сознания, а мне надо. Так этот гад, когда оклемался, потребовал бабки назад! А того, что я ему жизнь спас, даже не запомнил!

Он выдал это с подкупающей простотой, и по залу прокатилась волна брезгливого любопытства, зрители привстали и вытянули шеи.

Костян не стал дожидаться следующего вопроса.

— А еще вот как было. — Он громко хохотнул и поскреб затылок. — Серега ж как накидается, так его на продажную любовь тянет. Но сам он того, стеснялся, короч. Ну и я к нему в квартиру девочек водил. Ну, этих, которые нетяжелого поведения. Я-то ладно, у меня жена, а Сереге нужно было как-то пар спускать, вот я для него и водил. И что вы думаете? Никакой благодарности! Еще и шантажировал меня, падла, что моей жене все расскажет! А я вот сейчас специально на всю страну скажу! Алька, слышишь? Это Серега все!

Он развел руками.

— В общем, весело было.

Какая-то женщина выдала:

— Господи, какой кошмар! — И демонстративно прикрыла уши.

Кто-то в заднем ряду давился смехом, а Соколовский морщился и смотрел в потолок. Ведунья Агафья смотрела на Костяна, открыв рот.

— Константин, — перехватил нить истории Голицын, — а что там за история с неким Михалычем?

Я замер, потому что Михалыч был той частью истории, которую я собирался оставить за кадром.

— Михалыч? — Костян поскреб затылок. — Так это у нас в Казани авторитетный человек. Ну, Серега у него в притоне в карты проигрывался. Конкретно так проигрывался. Должен был ему, и немало. А к Сереге его ребята приходили, бабки трясли. — Он резко, ухарским жестом, шлепнул ладонью по подлокотнику, и Агафья рядом с ним вздрогнула. — Серьезные ребята, Серега их ужас как боялся и был готов на коленях ползать, лишь бы они его не прибили.

Про долг и про карты он, в общем-то, не соврал, и это было хуже всего, потому что долг давно погашен, а Михалыч стал союзником, но объяснять это в прямом эфире означало вытащить на камеру человека, которого я не собирался подставлять.

Поймав мой взгляд, Костян секунду держал его, а потом отвел глаза и уставился в пол.

Монитор за спиной Голицына мигнул. На экране появилась инфографика, показывающая всю глубину падения Сереги, которую дополнили иконки проституток и карт.

— Что же, давайте подведем итог. — Сложив руки на столе, Голицын обвел зал спокойным взглядом. — Итак, что мы сегодня узнали? Суд Епиходов как бы выиграл, но из клиники ушел. Невеста его погибла, и в целом там довольно мутная история с ее смертью. К примеру, где был сам Сергей, когда Наталья приехала в его же больницу?

— Пил Епиходов так, что коллеги мечтали, чтобы его уволили, — с готовностью подхватила Таисия, — а соседи требовали выселить неблагополучного жильца. Карточные долги, проститутки, собутыльники. И после всего этого наш герой якобы по велению сердца и ради аспирантуры, о которой речь еще впереди, спешно покидает Казань и переезжает на такси, как он сам нам признался, в Морки.

Телеведущая повернулась ко мне, и красный огонек камеры послушно вернулся на место, туда, где я сидел.

— Сергей Николаевич, может быть, ваш отъезд в Морки никакой не подвиг? Может, это единственное место, куда вас еще брали?

Профессор Соколовский одобрительно кивнул и приосанился, расправив плечи. Камера, взяв мое лицо, переключилась на него.

— А я с самого начала обращал на это ваше внимание, — сказал Соколовский и поднял указательный палец, чтобы зал точно понял, кто тут первым заметил. — Когда врач едет из профессии в глушь, где ни томографа, ни нормальной бригады, — это, простите, бегство. Давайте уже называть вещи своими именами в конце концов!

Агафья прижала руку к сердцу и вклинилась:

— Господи, да какой из него лекарь, когда у самого душа горит! Я же вижу, прямо отсюда вижу, больной он, больнее всех своих больных! Диавол в него вселился, это же сразу видно! Я таких насквозь вижу!

Зал перешел на крик. Голоса наползали друг на друга:

— Позор! — выкрикнул мужчина с галерки, привстав с места.

— Алкаш! — подхватила женщина в сиреневой кофте и хлопнула себя по коленям.

— Гнать его! — крикнул кто-то слева, я даже не разглядел кто.

— А моркинские бабушки-то не знали, кого пригрели! — заорала пожилая женщина во втором ряду и ткнула пальцем в мою сторону.

Кто-то хлопал, кто-то свистел. Надпись «Доктор, за которого встала вся деревня» по-прежнему светилась на мониторе и теперь читалась совсем иначе.

Я сидел в кресле и чувствовал, как все вокруг меня сжимается. От профессиональной критики через Наташу к Костяну и долгам, и каждый следующий удар был точнее предыдущего. Двадцать два несчастья Сереги Епиходова. Впрочем, может, именно так оно и выглядело для любого, кто смотрел на мою биографию снаружи.

Голицын поднял руку, и крики начали постепенно стихать.

— Через минуту мы выйдем на видеосвязь с Казанью. Это будет коллега Сергея Николаевича. Не переключайтесь.