Глава 17

Голицын выдержал еще секунду и, поняв, что ничего больше от Костяна не добьется, перешел дальше по сценарию, мельком заглянув в карточку:

— А теперь вернемся к вашему бывшему коллеге, пожелавшему остаться неизвестным. Тому, кто рассказал о вашей работе в Казани и назвал вас опасным для пациентов. Ваш комментарий?

— Человек побоялся назвать свое имя, — ответил я. — Я свое назвал.

— И все же? — надавил Голицын.

— Опасен я для моих пациентов или нет, вам лучше всего ответят они сами. Надеюсь, вам удалось взять комментарии хоть у кого-то из них? Константина же вам удалось раскопать?

Голицын нахмурился, проигнорировал мой вопрос, и нить разговора тут же перехватила Таисия.

— В хронологии событий вашей жизни мы показали вашу машину, — сказала она. — Внедорожник, и довольно неплохой. Откуда у сельского врача машина такого класса?

— Видите ли, Таисия Георгиевна, я ведь не только врач. Вы копали глубоко, но не там. Я являюсь соучредителем компании, продающей южнокорейские биологически активные добавки. Кроме того, мне принадлежит компания, взявшая в управление оздоровительный санаторий в одном из районов Марий Эл. Разумеется, действую я не один, у меня есть деловые партнеры. Собственно, они и предоставили мне машину во временное пользование. Служебный транспорт, иначе говоря.

Милославская чуть приподняла бровь, но дожимать не стала, лишь переглянулась с Андреем Голицыным. Судя по показаниям модуля, оба были удивлены, то есть до такого дорыться они не сумели. Ну, понятно, копали только плохое, а хорошего просто не увидели.

— Может, вам есть что ответить господину Джафарову? — спросила Таисия.

— Есть, — кивнул я и нашел взглядом адвоката Харитонова. — Расул Арифович, вы не очень осторожно много чего наговорили, смешав в кучу уже закрытые вопросы с теми, которые являются вашими домыслами. Я вам обещаю, что по каждому из озвученных вами клеветнических обвинений…

— Что за бред вы несете?! — побагровев и поднявшись, закричал он.

— Господин Джафаров! — урезонила его Милославская. — Сергей Николаевич вас внимательно слушал, а вы не даете ему даже договорить. Сядьте!

Джафаров присел, весь аж красный от негодования, а я спокойно закончил мысль:

— Я вам обещаю, что по каждому из озвученных вами клеветнических обвинений суд разберется.

Голицын хотел что-то добавить, но тут из кресла напротив подал голос профессор Соколовский.

— Все это, конечно, трогательно, Сергей Николаевич, — вальяжно, с покровительственной полуулыбкой, которая не сходила с его лица от самого начала эфира, сказал он. — Но мы так и не услышали ничего по существу. Грустная история, показное покаяние, посыпание головы пеплом, угрозы судом в адрес господина Джафарова — это риторика, не имеющая ничего общего с настоящей медициной. Вернемся к главной теме: вы, так называемый герой, сельский врач, как мы уже поняли, к медицине отношения не имеете. Как и к героизму. Я тут краем уха слышал о некоей программе исследований, которой вы пудрите мозги всяким дурачкам. Но позвольте, ни один серьезный ученый не стал бы рассматривать ваши дилетантские идеи, учитывая ваш бэкграунд.

— А вы, надо полагать, серьезный ученый, Платон Фомич? — ухмыльнувшись, спросил я, хотя рассеченная губа саднила при каждом слове. — Тогда позволите вопрос?

Соколовский слегка откинулся в кресле и развел руками.

— Какой процент людей имеет полностью замкнутый Виллизиев круг?

Он моргнул.

— Ну, — начал он и чуть задрал подбородок, выставляя на всеобщее обозрение мощный кадык, — это зависит от методологии исследования, от выборки…

— По данным Краббе-Харткамп и Ван дер Гронда, МР-ангиография на ста пятидесяти пациентах — около двадцати пяти процентов, — сказал я. — Второй вопрос. БДНФ, нейротрофический фактор мозга — основной механизм нейропротекции при физической нагрузке. Через какой рецептор он работает?

Соколовский неуверенно улыбнулся и проблеял:

— Послушайте, мы здесь не на студенческом экзамене…

— Через рецептор ТркБ, тропомиозин-рецепторную киназу Б, — сказал я. — И третий вопрос, последний. Вы в эфире употребили термин «геропротективный». Скажите, в чем разница между геропротекцией и геротерапией?

В зале кто-то присвистнул, а хирург Дарья Ротт, молчавшая почти весь эфир, чуть подалась вперед в кресле, и я уловил это периферийным зрением.

Соколовский выдержал паузу, потом усмехнулся и повел рукой:

— Это терминологические тонкости, которые не имеют отношения к нашему разговору. Показушное краснобайство! — Он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, и даже отвернулся к телеведущим в поисках поддержки, но, судя по модулю, начал паниковать и потеть. Даже уши у него заалели.

— Почему же, Платон Фомич, вполне имеют, — не дал ему спрыгнуть я. — Потому что геропротекция — это профилактика старения, а геротерапия — лечение уже развившихся возрастных патологий. Моя программа относится к геропротекции. Вы критикуете работу, в базовых терминах которой путаетесь.

Секунды три-четыре было тихо. Соколовский не нашелся, что ответить, и это было видно по его глазам: он смотрел на Голицына с Милославской, потом перевел взгляд на меня, растерянно улыбнулся, развел руками и окончательно стушевался. Его уши стали багровыми.

Дарья Ротт едва заметно улыбнулась.

А Соколовский все же попытался вернуть контроль. Он выпрямился, одернул лацкан пиджака и обратился к Голицыну, а не ко мне, ведь разговаривать со мной для него было уже опасно:

— Андрей Валерьевич, я все-таки хотел бы напомнить, что мы говорим о человеке без действующей лицензии, без институциональной базы, который оперирует в условиях, не отвечающих ни одному государственному стандарту…

— Платон Фомич, — перебил я, не давая ему переключиться на другую тему. Профессора нужно было дожимать. — Вы сейчас пересказываете тезисы Джафарова. Но он хотя бы адвокат, ему за это платят, а вы, если я правильно помню, профессор геронтологии. Так, может, вернемся к геронтологии?

Соколовский побагровел и пошел пятнами. Полуулыбка наконец сползла, и под ней обнаружилось раздражение. Как будто с него сняли маску.

— Вы передергиваете, — обиженно сказал он, и это было новое: раньше он только усмехался.

— Я задал вам три простейших вопроса, — ответил я. — Ни на один вы не ответили. Извините, но тут нечего передергивать, все однозначно. Разве что возникают вопросы к тому, свое ли место вы занимаете.

Я расслышал чей-то отчетливый смешок, а потом кто-то хохотнул, а кто-то в голос рассмеялся:

— Прохвессор кислых щей, я не могу! А-ха-ха-ха!

Соколовский рыбой, выброшенной на берег, разевал рот, после чего откинулся в кресле, положил ногу на ногу и скрестил руки, закрываясь от всех. Но камера показывала крупным планом именно его, а модуль — охвативший его ужас и мысли в духе «будь проклят тот день, когда я согласился прийти на это говенное шоу!».

Голицын перехватил момент — он видел зал на одном телевизионном чутье, без всякого модуля — и выпрямился:

— Спасибо, Платон Фомич, это было… познавательно. — Помолчав, он обратился ко мне: — Сергей Николаевич, у нас есть для вас несколько видеоподключений. На связи со студией люди, которые хотели бы высказаться.

Он посмотрел на монитор, потом на камеру, и я увидел в его глазах что-то похожее на предвкушение.

На большом экране появился тесноватый кабинет, заваленный бумагами и папками до потолка. На столе стояли компьютерный монитор и рамка с фотографией, которую я не мог разглядеть из-за зернистости видеосвязи. За столом сидел Иван Чиминович Петров-Чхве.

— Иван Чиминович, — сказал Голицын, — спасибо, что нашли время. Для наших зрителей: академик Петров-Чхве, научно-исследовательский институт нейрохирургии. Иван Чиминович, вы знакомы с работой Сергея Николаевича?

Петров-Чхве поправил очки и посмотрел в камеру ясным взором. Даже через экран, без всякого модуля, я видел, что он не собирается тратить время на предисловия.

— Знаком, — отрывисто сказал он. — И с работой, и с оперативной техникой. Я проводил экспертизу по делу Хусаиновой, о которой тут упоминали, и работу Сергея Николаевича оценивал лично. Операция выполнена блестяще. Четыре часа у стола, массивная кровопотеря и изолированная гематома в труднодоступной локализации, а в результате пациентка жива и здорова. Если кто-то из моих коллег в студии считает иначе… — он чуть наклонил голову и ехидно добавил: — То, видимо, они давно не заглядывали в профильную литературу.

Соколовский шевельнулся в кресле, однако ничего не сказал, и по тому, как он сложил руки в защитном жесте на груди, было ясно, что и не скажет.

— Что касается программы профилактики старения Епиходовых, а это работа двух светлых умов — академика Епиходова и его полного тезки, героя вашей программы, Сергея Николаевича, — продолжил он, — я ознакомился с ней довольно подробно. Это наиболее серьезная работа за последние десять лет в этой области, в том числе в сфере нейрореабилитации. Могу спорить по деталям, и Сергей Николаевич знает, что мы по некоторым пунктам расходимся, но сама методология — на уровне, которого я от практикующего хирурга из районной клиники, скажу честно, не ожидал. И тем ценнее.

После этого Петров-Чхве сказал, что больше ему сказать нечего, и отключился.

Голицын поблагодарил его и развернулся к камере:

— А сейчас, — сказал он, — у нас на связи Арсений Лукич Чепайкин из поселка Морки, Республика Марий Эл.

На мониторе появилась обычная деревенская комната, где на стене висел ковер, а стол накрывала клеенка. В центре кадра сидел Чепайкин в бордовой клетчатой рубашке, застегнутой на все пуговицы, зато в зеленом галстуке, и с опаской моргал в камеру. За кадром мелькнула чья-то ладонь, поправляющая ноутбук, и я заподозрил, что это рука тети Нины.

— Арсений Лукич, — начал Голицын, — расскажите…

— Да, — слишком громко выпалил Чепайкин, не дождавшись конца вопроса. — Я это… Сергей Николаевич… Мы тут собрали подписи. Я ходил по домам, ну и другие помогали. Все подписи собрали настоящие. Да. Помню вот, в девяносто пятом… Неважно, главное, Сергей Николаевич нас по-настоящему лечит. Не потому, что ему платят, что ему тут платят-то? Копейки! Просто он такой. Если видит человека, что тому нужна помощь… Вот. Идет и лечит.

Чепайкин замолчал, шумно сглотнул и посмотрел куда-то вбок — на тетю Нину, наверное, — ища подтверждения, что все говорит правильно. Все услышали ее шепот:

— Ну, чего замолчал?! Говори! Люди же смотрят! Вся страна!

Тогда Чепайкин повернулся обратно к камере и добавил тише, но тверже:

— Он настоящий врач, наш Сергей Николаевич. Вот и все. Я от имени народа сказал.

Вот и все. После этих слов вся экспертиза Соколовского уже ничего не стоила, потому что в студии захлопали. Не по сигналу администратора, а как-то сначала рвано, с запозданием, потому что не знали, можно ли, но не хлопать уже не могли. Даже ведунья Агафья хлопала. Кто-то крикнул «молодец!» — только неясно, мне или Чепайкину.

Аплодисменты продержались секунд пятнадцать и смолкли сами, постепенно. Чепайкин на большом экране неловко кивнул, и за кадром тетя Нина показала ему большой палец. На мгновение мне даже показалось, что где-то на дальнем плане мелькнул стремительный Пивасик, но я был не уверен. На душе потеплело.

Голицын подождал, пока зал успокоится, и посмотрел на камеру.

— У нас еще одно подключение, — сказал он. — На этот раз из Казани.

На экране появилась красивая женщина в белом халате, с волосами, собранными в тугой хвост и бездонными тёмными глазами. За ее спиной тянулась кафельная стена коридора, и я узнал девятую больницу. Коридор хирургического отделения, лампы дневного света. В углу кадра виднелся край информационного стенда с расписанием операционных. Потом дошло, что это Диана.

— Здравствуйте. Скажу коротко. На операции Хусаиновой я ассистировала. Остальные нейрохирурги оперировать отказались, потому что шансов, по их мнению, не было. Сергей Николаевич согласился, взял на себя ответственность. У девушки была острая субдуральная гематома толщиной пятнадцать миллиметров, и мозг ее был смещен на восемь миллиметров вбок. Для понимания…

— Мы поняли, — мягко вставил Голицын.

— Нет, — вскинулась Диана, — вы не поняли. Восемь миллиметров смещения — это уже вклинение. Ствол мозга сдавливается, и через считаные минуты отказывает дыхательный центр. В приемное отделение ее привезли с давлением восемьдесят пять на пятьдесят и пульсом сто десять — классический шок на фоне кровопотери. А еще через несколько минут, уже в предоперационной, давление у нее подскочило до ста семидесяти на сто, пульс упал до пятидесяти четырех. Это называется триада Кушинга, и это значит, что мозг умирает, счет идет на минуты. Когда Сергей Николаевич вскрыл твердую мозговую оболочку, она была почти черной от скопившейся под ней крови, и стоило сделать надрез, как кровь хлынула на операционный стол. Убрав гематому, он остановил кровотечение и снял давление со ствола мозга. Я в операционной больше десяти лет и никогда не видела, чтобы человека в таком состоянии вытаскивали практически с того света.

Она замолчала, и тут заговорила Ротт. Я повернулся, потому что за весь эфир Дарья Викторовна не произнесла ни слова. По всей вероятности, она сидела, слушала и складывала информацию, пока не набралось достаточно данных для диагноза.

— Для справки, — сказала Ротт размеренным, каким-то почти механическим голосом. — Острая субдуральная гематома с признаками вклинения ствола — это сценарий, при котором смертность около восьмидесяти процентов даже при своевременной операции. Раз Сергей Николаевич взял пациентку с триадой Кушинга и получил такой результат, то мне, как коллеге, добавить нечего.

Она помолчала, поправила очки и с уважением посмотрела на меня.

— И еще одно, — добавила она. — Вчера в НИИ нейрохирургии была конференция. Сергей Николаевич выступил с докладом по геропротекции. Я не присутствовала, но мне позвонили двое коллег, причем независимо друг от друга, чтобы поделиться восторгом от доклада. Знаете ли, это о многом говорит. Тем неожиданнее и, не скрою, омерзительнее мне было наблюдать за тем, как в этой студии топят, топчутся по чужому горю и прилюдно оскорбляют хорошего хирурга и очень перспективного ученого.

Я не ожидал этого, но тем приятнее оказалась ее поддержка. А вот Соколовский все так же сидел со скрещенными руками, смотрел в пол и уже не пытался улыбаться.

Голицын кивнул и принял решение идти дальше.

— Спасибо, Диана Равильевна, — сказал он. — И у нас еще один звонок — телефонное подключение из Казани.

Из динамиков раздался треск, а потом звонкий женский голос, от которого дрогнула вся студия:

— Алло! Здрасьте! Это Танюха! Типа соседка Сереги Епиходова! Слышно меня?!

Голицын моргнул и заглянул в карточку.

— С нами на связи соседка Сергея Епиходова Татьяна, — начал он. — Татьяна Максимовна…

— Просто Таня! — хлестнуло из динамика так, что звукорежиссер за стеклом, я видел краем глаза, дернулся к микшеру. — Какая еще Максимовна?!

Кто-то в задних рядах прыснул, и дальше смешки пошли по залу веером.

— Говорите, Татьяна, — мягко сказал Голицын. — Все зрители в студии вас слышат, здесь также присутствует ваш сосед, Сергей Епиходов. Что вы можете о нем рассказать, как о человеке? Какой он?

— Ну, слушайте. У меня сын Степка первоклассник. Он ногти грыз без конца, я ему и горчицей типа мазала, и чем только ни мазала — без толку. А Серега ему график составил, когда, значит, типа можно грызть, и на какой руке какой палец, а когда нет. И что вы думаете? Как отрезало! Не захотел Степка по графику грызть ногти!

Зал хохотал уже в голос, люди чуть с мест не падали от смеха, даже Голицын с Милославской не сдержались.

— Еще у Степки в школе типа проблемы были с хулиганами. Больше нет, потому что Серега отвел его на самбо. Вчера пришел из школы с фингалом и счастливый, потому что какого-то мальчика защитил, которого третьеклассники гнобили. Понимаете, Степке ведь всего семь, а он уже заступник. Я его одна поднимаю, от мужа моего ничего, кроме долгов, не осталось, так что… Это все спасибо Сереге.

Смех стих рывками, и в зале стало тихо.

— А со мной — отдельная песня. Была у меня проблема типа, никак не могла похудеть. Ни одной диеты больше трех дней не выдерживала. И тут Сережа помог. Уговорил нормально питаться и начал со мной в шесть утра каждый день бегать, прикиньте? В шесть утра, представляете?! За полтора месяца я уже восемь кило сбросила. Еще, как говорится, имидж сменила, ногти накладные сняла, зубы типа долечила. Меня даже соседи теперь не узнают, блин. Как-то так. Классный сосед Серега, каждому бы такого! Все. Серега! Возвращайся уже из своей Москвы!

Связь прервалась, и тут весь зал, как один, поднялся на ноги. Хлопали и свистели, кто-то крикнул: «Танюха, красотка!» Голицын на секунду опустил голову, пряча улыбку, потом выпрямился и посмотрел на меня.

— Сергей Николаевич, — произнес он так, что зал притих, — мы хотим пригласить сюда еще одного человека.

Он повернулся ко входу в студию.

Дверь открылась, и в студию вошла красивая молодая женщина в сером платье без украшений, с темными волосами до плеч. Лица я еще не видел, потому что свет бил со стороны камер, но что-то в повороте головы, в линии скул заставило меня напрячься.

Голицын сам пошел ей навстречу.

— Друзья, — торжественно сказал он, — я хочу вас познакомить с Лейлой Хусаиновой. Той самой пациенткой, спасенной Сергеем Николаевичем Епиходовым.

***

От авторов. Да, мы знаем, что вы будете ругать нас за то, что два часа жизни Сереги в ток-шоу мы растянули на столько глав. Но следующая будет финальная, обещаем. И если вам не понравится то, что получилось, повторять подобного не будем.

Спасибо, что читаете!