Глава 10
Лысоткин окинул забитый научным народом зал орлиным взглядом, приосанился и принялся зачитывать доклад. Читал он по бумажке. Хорошо, что сидевший за ноутбуком вихрастый парень тоже имел текст его доклада, где были вписки «слайд номер такой-то», и мог следить за текстом и вовремя переключать презентацию. Потому что Лысоткин даже головы к слайдам не поднимал.
На мое счастье, бубнил Лысоткин без выражения, монотонным голосом. Это уже минус балл. Но при всем при этом информация, которую он докладывал, вызвала немалое оживление и даже ажиотаж. Заскучавшая на предыдущем докладе замдиректора публика моментально взбодрилась. То тут, то там начинались тихие обсуждения особо понравившихся мест, как водится, шепотом. Но если обсуждают сразу в нескольких местах, гул все равно поднимается знатный.
— И в заключение, уважаемые коллеги, я скажу следующее, — подошел к концу доклада Лысоткин, соизволив себе оторвать взгляд от листочка с докладом, и решил все это дело резюмировать: — То, что мы с Романом Александровичем сделали — это воистину одно из наиболее значимых достижений в области неврологии и нейронаук, которое не просто поможет решить, а действительно полностью решит проблему здорового долголетия с позиции нейропластичности и значимости маркеров повреждения нервной системы! У меня все. Спасибо за внимание!
Зал на миг притих, а затем разразился шумом, хотя я за одну только категоричную формулировку «полностью решит проблему» готов был его прибить. Существенно продвинут понимание механизмов, откроют новые подходы — да, но чтобы полностью…
Один из старичков, в котором я сейчас с огромным трудом узнал Семенова из Якутии, так он постарел, подскочил на ноги и воодушевленно зааплодировал:
— Браво, Казимир Сигизмундович! — закричал он. — Это прорыв в науке! Новое слово!
За ним подхватились еще двое. Одного я знал хорошо — Казакбаев, профессор из Башкирского меда. Со вторым ранее не пересекались, какой-то плечистый бородатый дядька. На всякий случай запомнил их хорошенько.
Лысоткин стоял и сиял, словно майское солнышко. Михайленко, который воспринял овации зала как собственное достижение, тоже лучезарно разулыбался, подошел к Лысоткину и встал рядом за трибуной.
Когда ажиотаж, фурор и эмоции стихли, председатель конференции обрадовался — собственно говоря, не столько тому, что сотрудник вверенного ему учреждения сделал какое-то там открытие, сколько тому, что журналисты с камерами сейчас все это снимают, и его в том числе, за президиумом. И что потом сверху обязательно увидят, как под его руководством наука в этом институте рванула вверх так, что даже сторонние коллеги вон как лихо аплодируют.
Дождавшись окончания шумихи, председатель обвел взглядом донельзя взбудораженный зал и с лучезарной улыбкой довольно сказал:
— Спасибо большое, Сигизмунд Казимирович. Это был воистину потрясающий доклад. Смотрите, какое он произвел впечатление на научную общественность. У нас еще по регламенту есть несколько минут. Поэтому я спрошу, формально, конечно же, будут ли вопросы? Потому что какие могут быть вопросы к такому докладу.
Вопросов, само собой, не было, одни овации и восторг. И председатель сказал:
— Ну что ж, теперь переходим…
И тут вскочил я, сердце глухо билось где-то в районе горла:
— Подождите, у меня есть вопрос!
Председатель недовольно поморщился и посмотрел на меня отнюдь не самым дружелюбным взглядом.
— У нас обычно принято представляться, молодой человек, а уж затем только задавать вопросы, — неприветливо буркнул он, но регламент нарушать не решился. — Передайте ему микрофон, пожалуйста.
Девушка, носившая микрофон по залу, передала его мне. Сердце продолжало выпрыгивать из груди. Я машинально сунул руку в карман пиджака, нащупал Беллин цветочек и мгновенно успокоился. Затем кратко, четко и емко сказал:
— Здравствуйте, уважаемые коллеги. Здравствуйте, Казимир Сигизмундович. У меня по поводу этого доклада один краткий вопрос, но существенный.
— Давайте ближе к делу, — хмуро буркнул председатель.
— Какой вопрос? — снизошел Лысоткин.
— Вы в своем докладе сейчас сделали колоссальную ошибку, — сказал я, и зал мгновенно взорвался. — И вот какую…
Лысоткин побледнел. Председателя, казалось, сейчас инфаркт хватит.
Дождавшись, когда все утихомирятся, я продолжил как ни в чем не бывало:
— Объясните, Казимир Сигизмундович, как то, что вы сейчас изложили, в вашей с Романом Александровичем интерпретации, соотносится с той же концепцией А. Р. Лурии? Я имею в виду такие неделимые по своему содержанию и церебральной локализации факторы, как, например, фонематический слух, и такие многослойные, как, например, регуляция движений?
Зал ахнул, а я продолжил:
— Эту работу, насколько мне известно, продолжал Сергей Николаевич Епиходов, академик нашего института нейрохирургии. И это именно он ее вел, но только не в этом направлении. А ведь он считал совершенно иначе. Вы же по какой-то причине его данные интерпретируете довольно странным образом. Поясните, пожалуйста, как это понять и чем вы руководствуетесь? Спасибо за ответ.
С этими словами я вернул девушке микрофон и сел на место.
Воздух вокруг меня сгустился и наэлектризовался. Ощутимо запахло серой.
Лысоткин стоял весь багровый, Михайленко хватал ртом воздух. В зале кричали, вопили, махали руками и спорили. Народ пришел в совершеннейшее возбуждение. По сути, зал раскололся на две группы: одни гнобили меня, как дерзкого выскочку, который посмел ломать устои и пойти против авторитетов, да еще и прилюдно. Другие с пеной у рта доказывали, что парень прав и Лысоткин тут явно накрутил ерунды, потому что не углубился в проблематику до конца.
Терновский сидел, опустив голову, и старался ни на кого не смотреть, словно его здесь нет и никогда не было. Явно мимикрировал под интерьер. К нему подлетел какой-то старичок (я его тоже не знал) и принялся что-то кричать прямо в лицо, радостно размахивая руками. От этого Терновский съежился и словно стал меньше ростом, попытавшись окончательно вжаться в сиденье и слиться с бордовой обивкой.
Председатель посмотрел на Лысоткина, которого, казалось, тоже вот-вот хватит удар, и сказал непререкаемым тоном:
— Так, коллеги! Прошу тишины! Тишины прошу! Тихо! Коллеги, давайте перенесем прения в кулуары. У нас скоро кофе-пауза, там и обсудим.
Но никто на него внимания не обращал.
Наконец, примерно через пять минут, когда ученый народ чуть спустил пар, председатель опять вернулся к попыткам утихомирить всех и продолжить конференцию:
— Уважаемые коллеги! Прошу минуточку внимания! Время для вопросов и ответов закончилось. Извините, у нас жесткий регламент, давайте вы все ответы на вопросы по третьему докладу решите кулуарно, так сказать, в рабочем порядке.
С этими словами он, обрадовавшись, что так ловко разрулил неприятную ситуацию, добавил:
— А сейчас у нас следующий доклад на тему: «Цереброваскулярные заболевания и профилактика инсульта в Евразии». И этот доклад нам представит профессор Юркевич из Федерального центра мозга и нейротехнологий. Петр Петрович, просим вас.
Вышел сухонький старичок с козлиной бородкой и начал вещать про цереброваскулярные заболевания. После предыдущего фурора слушали его невнимательно, но терпеливо, больше из вежливости.
Лысоткин с каменной спиной вернулся на свое место, окатив меня обжигающим ненавистью взглядом, сел и уставился в одну точку. К нему наклонился Михайленко и начал что-то горячо шептать на ухо, поминутно оглядываясь на меня, но тот не реагировал.
Теперь на меня смотрели все, весь зал: поворачивались, рассматривали, обсуждали. Я сидел и по своим стремительно алеющим ушам чувствовал всю эту волну враждебного недовольства и осторожной зависти. И все же я понимал, что иначе сейчас быть не может, после всего произошедшего назад пути нет. Точка.
Мне передали записку.
Я развернул. От Марины Носик:
«Сережа! Что ты наделал?! Что теперь будет?! Да ты понимаешь, что тебя теперь выгонят?»
Я молча смял записку и сунул в карман.
Мне сейчас не до истерик Марины. Я ей, конечно, благодарен, но не сейчас. С ней потом разберемся. После Юркевича будет мой доклад, точнее, доклад Борьки Терновского, который буду делать я.
На телефон пришло сообщение. Сидящая рядом женщина подпрыгнула, но ничего не сказала, только посмотрела теперь уже с еле сдерживаемым любопытством.
Я взглянул на экран — конечно же, сообщение было от Терновского:
«Ты что себе позволяешь, сопляк? Да ты знаешь, что теперь мне будет? Я тебя из аспирантуры выгоняю. С этого момента!!!»
«Хорошо. Как скажете, Борис Альбертович», — покладисто ответил я, чуть подумал и написал в ответ: «Значит, доклад мне сейчас не делать? Вы сами будете?»
Ответ прилетел мгновенно:
«Доклад будешь делать сам! Ты мужик или нет?!»
Я еле сдержал усмешку (краем глаза видел, как Терновский со своего места буравит меня гневным взглядом) и написал:
«Готовлюсь сделать сейчас доклад, не отвлекайте меня, пожалуйста».
В ответ пришло сообщение — стикер в виде багрового черта, прыгающего от ярости. Терновский явно был не в духе.
Ну ладно, сейчас в этом докладе будет пан или пропал, иначе мне эту выходку не простят никогда. Это ж надо, чтоб какой-то сопливый зеленый аспирант так прилюдно унизил столь великого ученого, как Лысоткин. Причем в момент его величайшего триумфа. Но я знал, на что иду и чем это все должно в результате закончиться.
Когда наконец Юркевич закончил свой доклад и, провожаемый вежливыми аплодисментами, вернулся на место, председатель вызвал Терновского.
Борька легко, как молодой игривый пудель, выскочил и взлетел на трибуну, объявил название доклада и зычно произнес, чуть рисуясь:
— А сейчас позвольте, уважаемые коллеги, представить доклад о биологических маркерах негативного функционального профиля при различных дефицитах в старческом возрасте и их реабилитации. Над этой проблемой в нашем институте много лет работал покойный академик Епиходов. На сегодняшний день, накоплены значительные результаты. И я, как его ученик и представитель научной школы Сергея Николаевича Епиходова, готов поделиться с вами результатами этих изысканий.
Терновский хорошо поставленным голосом ловко пересказал весь текст из первой страницы доклада, что я ему подготовил (явно успел выучить за этот час). Он говорил красиво, вовремя делал паузы, то поднимался тоном, то опускался, в общем, на фоне блеющего Лысоткина Борька был как утренняя звезда. Ну а почему бы и нет, я же сам его, помнится, столько лет натаскивал.
Борька сделал очередную паузу, на экране мелькнул первый слайд, затем он, дав присутствующим немного полюбоваться картинками, заговорил дальше, дошел до конца страницы и разочарованно выдохнул. Дальше ему рассказывать было нечего, ведь остальные листы я благополучно стырил, правда, руками Марины Носик.
Терновский окинул зал нечитаемым взглядом и сказал:
— А сейчас доклад продолжит представитель следующего поколения научной школы академика Сергея Николаевича Епиходова — аспирант Сергей Николаевич Епиходов. Да, это мой аспирант и он только что поступил в аспирантуру. Прошу, Сергей!
Он широким жестом взмахнул рукой и с каменной улыбкой посмотрел на меня. Что явно могло означать: «Вот только учуди еще что-нибудь, и я тебя убью прямо за этой трибуной».
Зал, где при выступлении Терновского, невзирая на все его старания, не столько слушали, сколько занимались своими делами: кто-то уткнулся в телефон, кто-то тихонько переговаривался, кто-то перелистывал программку, — мгновенно взбодрился. Все дела были отложены, разговоры позабыты, а взгляды скрестились на мне. Такой концентрации внимания я не мог представить даже в самых смелых мечтах.
Председатель скривился и возразил:
— Извините, Борис Альбертович, но у нас вообще-то сейчас пленарное заседание. Сюда с докладами только профессора приглашаются.
— Я знаю, — терпеливо сказал Терновский, — но мой педагогический прием — дать возможность своему аспиранту представить наши совместные результаты.
Председатель скривился, словно съел лимон, но счел ниже своего достоинства устраивать веселенький срачик прямо во время пленарного заседания. Журналисты же вовсю щелкали камерами и записывали такой прекрасный PR-скандал.
Покинув свое место среди зрителей, я степенно подошел к трибуне, мы поменялись с Терновским местами, при этом Борька на меня зыркнул так, что я, наверное, частично поседел бы, если бы действительно был Серегой Епиходовым.
Я же одарил своего научного руководителя демонстративно благодарной улыбкой, встал перед трибуной, посмотрел на всех присутствующих в зале ясным взглядом и сказал:
— Уважаемые коллеги, позвольте представить вам многолетние результаты исследований научной школы Сергея Николаевича Епиходова, которые продолжили в своей работе мы с Борисом Альбертовичем. Итак, биологические маркеры…
Я говорил и говорил, с энтузиазмом рассказывая о своих многолетних исследованиях, о гипотезах, которые принимал и отметал. О первых победах и первых поражениях. О том, что будет, когда мы научимся отодвигать дряхление и жить даже после семидесяти–восьмидесяти нормальной полноценной жизнью. И о том, как этого достичь…
Тишина в зале воцарилась такая, что было слышно, как в третьем ряду у одной из зрительниц упала на пол ручка.
А я все рассказывал.
Когда закончил доклад, первое время была тишина.
Оглушительная тишина.
У меня аж руки заледенели и сердце екнуло.
Провал?
Но нет, в тот же момент зал взорвался аплодисментами. Как любил говорить один небезызвестный советский деятель — «бурными и продолжительными аплодисментами, переходящими в овации».
Терновский подскочил, подбежал к трибуне и встал так, чтобы немного заслонить меня. Он улыбался в зал и раскланивался.
А я просто стоял.
И знал, что сейчас все смотрят только на меня.
— Уважаемые коллеги! — почти подпрыгнул со своего места председатель, который не мог простить, что все внимание сейчас сконцентрировано не на нем. — К сожалению, регламент по этому докладу у нас исчерпан. Так что вы, Борис Альбертович, со своим этим… хм… аспирантом, можете садиться. А мы с вами, дорогие коллеги, должны сейчас решить один маленький организационный вопрос…
Мы с Терновским разошлись по своим местам.
Телефон начал разрываться от сообщений, которые посыпались, как из пулемета.
Я очень надеялся, что сейчас, во время следующего доклада, потихоньку слиняю из зала. Иначе порвут меня профессора, как тузик грелку: в программе конференции после этого доклада стояла кофе-пауза, и я уже предчувствовал, что там со мной будет, если не успею вовремя ускользнуть. И мне этого не хотелось совершенно.
А так я уйду по-английски, и пусть Борька отдувается. Главное я сделал — заявил о своих результатах прилюдно и вывел плагиатора Лысоткина на чистую воду. Да, это только начало. Но оно положено. И это важно.
— Так вот, коллеги, — продолжил решать организационные вопросы председатель, — у нас немного перебрано время. Поэтому предлагаю сделать небольшую рокировку. Давайте сейчас пройдем в холл, там наши девочки подготовили все для кофе-паузы. А то чай остынет же. А через полчаса соберемся здесь вновь, с новыми силами, и уважаемый Юрий Прохорович продолжит пленарное заседание со своим докладом. Есть возражения?
Возражений не было.
Я похолодел.
Как только председатель объявил паузу, все ринулись не в холл пить кофе, а ко мне.
Недолго думая, я перепрыгнул прямо через спинку ближайшего кресла и ломанулся на выход, перескакивая сразу через две ступеньки.
Вслед мне неслись возгласы:
— Епиходов, постой!
— Молодой человек, можно вас на минуточку?!
— Сергей, к вам один вопрос. Подождите, пожалуйста!
Но никого ждать я не стал и уже через две минуты выбежал из института нейрохирургии с курткой в руках (даже одеться не успел).
Пусть там теперь Борька отдувается.
Я взглянул на часы — 16:30. Еще успею в контору к Караяннису.