Эпилог

Давид

До весны было решено не затягивать.

Станет видно живот, и начнется это вечное «потом».

Мне-то не так важно, но я видел, что Василисе хочется всю эту херотень — свадьбу, арку, кольца.

А для меня было главным сделать ее своей — официально, на всю жизнь. Поэтому все пришлось организовывать быстро.

Итог, всего две недели — и мы с ней стоим в шикарном загородном комплексе, в зале, украшенном цветами, с панорамными окнами и видом на закованное льдом небольшое озеро.

Зима выдалась снежная. За городом настоящая зимняя сказка — еловые лапы сгибаются под тяжестью снега, в воздухе пахнет хвоей и морозом.

Из гостей только самые близкие.

Родители, дед с бабкой — им обоим гипс сняли перед самой свадьбой. Ромка, Мария. Я даже Платона позвал. Машка сегодня выглядит как королевна, глядишь, наш «винодел» сдуется.

Родители на седьмом небе от счастья, что скоро у них появится внук. В Василисе они оба души не чают. В общем, в семье Байсаровых царит полная идиллия.

Мать полностью включилась в подготовку к свадьбе, они вместе с Василисой выбирали наряд. И когда я смотрю на свою жену в белом элегантном платье, у меня сбивается дыхание.

Я сам себе завидую. Ее глаза блестят как бриллианты. И в какой-то момент я реально боюсь, что мой голос дрогнет.

Но церемония проходит без происшествий. И когда кольца оказываются надетыми на пальцы, а мы обмениваемся поцелуем, я про себя выдыхаю.

Все. Я женат. Она моя.

Все проходит почти идеально. Почти.

Я уже начинаю мечтать, как мы с Васькой наконец уедем отсюда и останемся вдвоем… Но не тут-то было. Если у вас в семье есть Давид Данилович Байсаров, покой вам только снится.

— Сынок, а куда вы поедете в медовый месяц? На Мальдивы или на Бали? — спрашивает мама.

— Вот куда Ромка отпустит, туда и поедем, — начинаю говорить, как тут с улицы доносится голос деда, усиленный мегафоном.

— Все выходят во двор! У меня для вас объявление.

Нахожу глазами отца, обмениваемся с ним тревожными взглядами.

— А где бабушка? — спрашивает Василиса.

— Сейчас пойдем и посмотрим, — наклоняюсь и ее целую, — только ты оденешься, там холодно. Сейчас я принесу твою шубу.

Высыпаем все во двор и остолбеневаем.

Посреди озера стоит дед, вокруг него свечками выложено сердце. Кривовато выложено, но в принципе, сойдет.

— Поднимите мне веки, — тихо мычит Ромка, отвернувшись в сторону. Я тоже рядом угораю.

Василиса героически сдерживается, кусает изнутри щеки.

— Мальчики, как вам не стыдно! — одергивает нас мама. — Прекратите смеяться над Давидом Даниловичем!

— Идите все сюда! — кричит дед. — Я Любе буду предложение делать!

— Да ну нахер, — буркает Ромка под нос, — стойте здесь. Отсюда тоже нормально видно.

— Папа, — кричит ему мама, — папа осторожнее! Лед скользкий. А вам только гипс сняли! Даня, скажи ему!

Отец закатывает глаза и отходит в сторону.

— Да похер мне на гипс. Люб, иди сюда! — зовет дед.

— Эй, ты, дятел, — к озеру подходят двое охранников, — ты что, слепой? Табличку не видишь? Это заповедник. Тут нельзя купаться и нырять.

— А я и не ныряю, — гордо отвечает дед, — я своей женщине предложение делаю.

— Предложение тоже нельзя, — качает головой охранник. — Тут рыбки живут, они в Красную книгу занесены.

— Рыбки зимой спят, — спорит дед.

— Ага, — кивает второй охранник, — а вдруг проснутся, увидят тебя, дятла, и помрут с перепугу?

— Так, уважаемые, — подходит отец, — можно вас на минуточку?

Он отводит охранников в сторону и сует им купюры.

Баб Люба подходит к озеру, становится на лед.

— Давид, я боюсь, — говорит она, — тут правда скользко.

— Бабушка, может не надо? — зовет Василиса.

— Что ты их слушаешь? А как же романтика? — не успокаивается дед.

— Ой, как скользко! — восклицает баба Люба, взмахивая руками.

— Держись за меня, я никогда не падаю! — заявляет дед.

И дальше я этого не вижу, я за сигаретой к Ромке поворачиваюсь. Я это слышу.

— Йоб твою мать! — голос деда звучит глухо.

— Жлоб старый! На внуковой свадьбе, значит, сэкономить решил? На природе ему видите ли дешевле предложение делать, и на ресторан потом тратиться не надо, скотина жадная! — крик бабы Любы слышится гораздо ярче.

— Встань с моей ноги, Горгона! Нахера я, дурак старый, тебя сюда потащил? Чтобы ты мне вторую ногу сломала?

— Я сломала? Это ты мне руку сломал! Вторую! Я никогда не падаю, я никогда не падаю... Брехло!

— Так... — тушу сигарету, выбрасываю, беру Василису за руку. Я не знаю, куда мы полетим в наш медовый месяц, но я точно знаю, где мне, блядь, светит провести свою брачную ночь. — Поехали, любимая.

— Куда? — поднимает она на меня растерянный взгляд.

— Как куда? — улыбаюсь подбадривающе. Кто-то из нас должен, сука, бодриться. — В травматологию.

***

В больничном приемном покое царит полный хаос.

Дед громогласно возмущается на всю палату:

— Это беспредел! Я здоровый мужик! Нога сама заживет! Зачем мне этот гипс?

— Заткнись уже, герой любовник недоделанный! — бабка не отстает, материт его так сочно, что молоденькие медсестры, проходя мимо, краснеют до кончиков ушей. — Я из-за тебя руку вывихнула! Вот скажи мне, старый хрыч, что ты на старости лет еще хотел доказать?

— Любовь я тебе хотел доказать! — не сдается дед, сердито таращась на санитаров, которые пытаются пристроить его на каталку. — А теперь вот, инвалидом стал. И кому я теперь нужен такой калека?

— Мне нужен, — фыркает бабка, и тут же продолжает ругаться себе под нос. — В следующий раз вообще шею свернешь, только меня с собой не бери. Я наследство хоть получу.

Ромка с усталым видом переводит взгляд с одного пациента на другого и с обреченным выражением лица бормочет:

— Байсаров, скажи мне честно, они точно твои родственники? Может, все-таки приемные?

— Увы, родные, — вздыхаю, прижимая к себе Василису, которая смотрит на происходящее широко открытыми глазами.

Машка, деловито подхватившая инициативу в свои руки, командует персоналом, словно главврач отделения:

— Так, дедушку на рентген, бабушку в процедурную. Васька, хватит реветь, слезами делу не поможешь! Давид, перестань стоять столбом и успокой свою жену. А вы, товарищи медики, давайте шустрее, у нас тут свадьба, вообще-то!

— Маш, не командуй здесь! — ворчит дед с каталки. — Вот выйду отсюда, будешь знать...

— Угу, когда еще выйдешь, — язвит бабка, пока ее везут мимо нас в процедурную, — через месяц, не раньше.

Я бережно обнимаю Василису за плечи, чувствуя, как она тихонько вздрагивает.

— Дава, может, все-таки все обойдется? — шепчет она.

— Конечно, обойдется, любимая, — успокаиваю ее, стараясь звучать максимально уверенно. — Сейчас их залатают, и поедем домой.

В этот момент из-за двери слышится новый всплеск дедовского возмущения:

— Что значит оставите в больнице? Я тут не останусь! Я жениться собирался, между прочим!

— Давид Данилович, угомонитесь! — утомленно отвечает врач. — Сейчас вам нужен покой.

— Покоя мне не видать, пока эта фурия со мной в одной больнице! — кричит дед.

— Взаимно, старый пердун! — доносится бабушкин голос.

Мы с Василисой переглядываемся и одновременно вздыхаем.

— Дава, — тихо произносит она, — кажется, медовый месяц мы проведем в отделении травматологии.

Я улыбаюсь ей, целую в висок и отвечаю с оптимизмом:

— Зато будет, что детям рассказать.

***

Как только за нами закрывается дверь гостиничного номера, я с облегчением выдыхаю и прижимаю Василису к себе.

— Наконец-то, — тихо шепчу, целуя ее в висок. — Теперь только ты и я.

Она улыбается, слегка краснея, и мягко обнимает меня за шею:

— И никаких дедушек, бабушек, больниц и травм?

— Никаких, — смеюсь, целую ее в уголок губ. — Только ты, я и наша личная вселенная на эту ночь.

Она тихонько смеется, нежно перебирая пальцами мои волосы.

— Давид, мне кажется, этот день был просто безумием.

— Идеальное безумие, — соглашаюсь, подхватывая ее на руки и направляясь к кровати. Василиса сильнее обхватывает мою шею руками и доверчиво прижимается ко мне. — Но я готов пережить его хоть тысячу раз, лишь бы в конце дня видеть тебя в своих объятиях.

Бережно опускаю ее на мягкое покрывало, не отводя взгляда от ее сияющих глаз.

Она чуть прикусывает нижнюю губу, а ее взгляд становится чувственным, завораживающим, от него у меня по коже пробегает приятная дрожь.

— Ты такая красивая, — шепчу, касаясь ее лица, губ, ключиц. — Не верится, что теперь ты полностью моя.

Василиса замирает, затем медленно поднимает ладони и притягивает меня к себе.

— Всегда была твоей, — ее шепот ласкает мой слух.

Я целую ее, стирая все границы и усталость дня. Наши поцелуи становятся глубже, жаднее, дыхание учащается, превращаясь в страстный вихрь.

Осторожно снимаю с нее платье, любуюсь ее красотой, восхищаюсь каждым изгибом ее тела.

Ее руки уверено и нетерпеливо избавляют меня от одежды, а губы оставляют горячие дорожки по моей коже.

— Люблю тебя, Давид, — тихо произносит, едва касаясь моих губ.

— И я тебя, моя жена.

Я медленно нависаю над ней, стараясь не спешить, хотя желание уже гонит кровь так, что терпеть почти невозможно.

Ее взгляд затуманен, ресницы подрагивают, дыхание сбивается. Это сводит с ума.

Прижимаюсь к ней всем телом, чувствуя, как Василиса подо мной замирает, чуть приоткрывая губы и выдыхая мое имя.

— Давид...

Медленно касаюсь губами ее кожи чуть ниже ключицы и осторожно двигаюсь ниже. Чувствую, как Василиса замирает, ее дыхание становится прерывистым, а тело подрагивает под моими прикосновениями.

Смотрю ей в глаза, чтобы убедиться, что она хочет этого так же сильно, как и я. В ответ она чуть прикусывает нижнюю губу и робко кивает. Этого мне достаточно.

Я накрываю ладонью ее грудь, ощущая, как кожа становится горячей под моими пальцами.

Ее сердце бьется быстрее, в такт моему собственному пульсу. Осторожно провожу большим пальцем по чувствительному соску, замечая, как он тут же твердеет под моим прикосновением. Ее дыхание учащается, глаза туманятся от наслаждения.

Медленно склоняюсь и касаюсь губами ее груди, сначала нежно, а затем чуть настойчивее втягиваю сосок, лаская его языком, чувствуя, как Василиса тихо стонет и выгибается мне навстречу. Ее руки невольно зарываются в мои волосы, притягивая меня еще ближе.

— Давид...

Ее голос срывается на стон, и я не выдерживаю, теряю контроль и вхожу в нее резко, глубоко, ощущаю, как она тут же прижимается ко мне сильнее. Пальцы ее вцепляются в мои плечи, притягивая ближе.

Мои движения становятся быстрее, глубже, настойчивее. Василиса инстинктивно обхватывает меня ногами, притягивая ближе, будто стараясь удержать в себе еще крепче.

Чувствую, как ее тело сжимается вокруг меня, подстраиваясь под мой ритм, и это сводит с ума, лишая всякого самоконтроля.

Она тихо стонет мое имя. Я слышу ее прерывистое дыхание, вижу, как она выгибается подо мной, чувствуя приближение пика.

— Давид…— хрипло шепчет, закрывая глаза и запрокидывая голову назад.

Ее тело вдруг резко напрягается и содрогается, она крепко сжимается вокруг меня, достигая оргазма. Видеть ее такой, полностью отдавшейся наслаждению, становится для меня последней каплей.

Я следую за ней, произнося ее имя сдавленным, хриплым голосом, чувствую, как взрываюсь. Теряюсь в ней, полностью, наполняя ее собой.

Еще несколько мгновений мы остаемся неподвижными, тяжело дыша, переплетенные друг с другом, прежде чем я осторожно опускаюсь рядом и прижимаю ее к себе.

— Люблю тебя, Вась… — тихо хриплю, целую ее влажный висок.

— И я тебя, Давид, — отвечает моя Вася, улыбаясь и утыкаясь лицом мне в грудь.

Конец.