Глава 34

Давид

Вот он, момент истины.

Держу в руках свою женщину, смотрю, как сужаются ее зрачки, сбивается дыхание и яростно пылает взгляд.

— Если ты сейчас скажешь, что дед не просто твой однофамилец… — она дышит тяжело, как вулкан перед извержением. — Байсаров… Я точно достану скальпель!

То, что достанет, не сомневаюсь. Но и в себе тоже уверен.

В переговорах я ас, поэтому лишь крепче сдавливаю объятия.

— Вась, во-первых, не нервничай, — напоминаю любимой. — Во-вторых, я почти твой муж. И отец нашего ребенка. А в-третьих...

— Байсаров! — перебивает меня Василиса и сдувает свесившуюся на лицо прядь. Прядь отлетает только на миг и сразу свешивается обратно. Василиса возится на моих руках и вспыхивает. — Ты мне зубы не заговаривай!

— И не думаю! — заверяю ее. — Просто на всякий случай напоминаю. А еще хочу, чтобы ты вспомнила, как мы познакомились. Ты не забыла, почему мы так и не увидели друг друга? Я вот например помню вместо тебя только светлое пятно.

— В квартире было темно, — осторожно говорит Василиса, — а ты это к чему говоришь? Не переводи стрелки, Давид!

Она хлопает ладошками по моим плечам.

— Не перевожу. Просто вот сейчас все как будто перед глазами встает, — напускаю на глаза поволоку. — Ты, я, тот вечер...

— У деда Байсарова в доме ни одна лампочка не включалась, даже звонок не работал! — возмущенно говорит Василиса. — Конечно, ничего не было видно.

— Я собирался их вкрутить, — подхватываю разговор. — Полез искать на антресолях. Наеб... Упал, то есть, журналы рассыпал старые, игрушки елочные разбил, а лампочки так и не нашел...

— Ты это к чему? — нетерпеливо ерзает у меня на руках Василиса и грозно супит брови.

— А к тому, что на следующий день я пошел и купил лампочки...

— Давид, — она берет меня за уши, разворачивает и заглядывает в лицо, — так дед твой или нет?

— Мой отец, — сглатываю, — Данил Давидович, его сын. А родителей не выбирают, Вась. Тем более, дедов.

Она замолкает. Закрывает глаза. Отворачивается.

Я не выпускаю ее из рук. Крепко держу.

— Вась, — зову, она молчит, — давай, если у нас сын родится, мы его Данилом назовем. Давай? И когда у него сын родится, он его Давидом назовет, Давидом Даниловичем. Я тогда тоже дедом буду, Байсаровым Давидом Даниловичем. И я не буду экономить на лампочках, Вась. Я нормальным буду. Не буду их выкручивать и воду перекрывать.

Вижу, как ее плечи вздрагивают, затем мелко трясутся.

— Вась... Вась, ты что, плачешь? — спрашиваю тихо. — Васенька, не плачь. Я тебя люблю, правда.

Перехватываю так, чтобы попробовать одной рукой обнять.

— Вась, на самом деле, я столько думал... Если бы у меня был другой дед, все тоже было бы по-другому. Ты тогда просто бы ушла, увидела, что это я. Что я не дед. А я бы увидел, что ты настоящая медсестра. И сейчас мы бы не стояли с тобой в ресторане. Мы бы не ждали нашего ребенка... Да мы бы вообще были не знакомы, Вась...

Василиса поворачивает голову, утыкается мне в плечо, и я вижу, что она не плачет, а смеется. Хоть слезы и текут у нее по щекам. Но я понимаю, что это от смеха, и с облегчением выдыхаю.

Ромка говорил, положительные эмоции это хорошо. Значит и плакать от них тоже можно.

— Боже, Байсаров, ты только не вздумай это рассказывать детям! — стонет моя Василиса. — А тем более внукам! Было бы чем хвастаться!

— Я с тобой категорически не согласен, любимая, — мотаю головой, — наше знакомство должно войти в историю. Одно то, как я тебя выслеживал в больнице и приревновал к Коле с красной мордой, достойно быть воспето в былинах.

Наматываю круги по ресторану, не выпускаю Василису из рук. И рассказываю.

Как сначала думал, что это Машка приходила к деду. Как потом увидел Василису и запал.

Как попал к ним в больницу и окончательно влюбился.

Она хохочет, сгибаясь пополам. Походу, про скальпель можно забыть?..

— Ты не проголодалась? — спрашиваю, когда Васька вытирает мокрые от слез щеки. У меня от смеха тоже глаза мокрые.

Такое захочешь, блядь, не придумаешь.

— Немного, — признается Василиса.

— Тогда я тебя отпускаю, — говорю и предупреждаю на всякий случай. — Я приму любое твое решение, но помни, что муж с яйцами полезнее, чем муж без них.

Василиса прыскает в ладонь, а когда поднимает голову, ее глаза загадочно блестят.

— Погоди, Давид! Так это выходит, моя бабка сейчас сиделка у твоего деда?

***

Мы с Василисой стоим у входной двери дедовой квартиры. Она волнуется, поправляет волосы, а я мысленно пытаюсь подготовиться к разговору. Все-таки не каждый день сообщаешь о свадьбе.

Глубоко вздыхаю и открываю дверь, уже собираясь что-то сказать, но тут же забываю обо всем на свете.

Из кухни доносится громкий дедовский рев:

— Ты не имела права, ведьма бессовестная! Изверг ты, а не женщина! Я на тебя управу найду!

— Ищи, ищи! — бабка открикивается не менее яростно. — Может, хоть тогда у тебя мозгов прибавится!

Мы переглядываемся с Василисой. Я вижу в ее глазах смесь непонимания и любопытства.

Если честно, то баб Люба меня пугать начинает, еще никто так не мог с дедом справиться как она. Страшно становится от мысли, за кого она возьмется, когда дед сдастся в ее владение.

— Байсаров, что они опять не поделили? — шепчет Василиса, хватая меня за руку.

Я пожимаю плечами:

— Даже боюсь представить.

Мы осторожно заглядываем на кухню и замираем в дверях. Картина маслом: дед с возмущенным видом размахивает руками, а бабка с гордым выражением стоит у плиты, явно чувствуя себя победительницей.

Между ними сидит Василий. Лысый. Совсем. И смотрит на нас так, что мне страшно становится. Это угроза в его взгляде?

— Это что такое? — изумленно спрашиваю, глядя на кота.

Дед оборачивается к нам и тычет пальцем в бабкину сторону:

— Вот! Посмотри, внук, до чего она дошла! Кота моего наголо побрила!

Бабка не остается в долгу и тут же контратакует:

— Твой кот, между прочим, теперь на человека хоть похож стал! Смотри, как помолодел, посвежел, а то ходил лохматый, грязный, в кастрюли линял, шерсть по всей квартире летела!

Василиса едва сдерживает смех, прижимая ладошку ко рту.

— Бабуль, ты серьезно побрила Василия? Сама?

Бабка гордо выпрямляется и с победным видом отвечает:

— Нет, девочкам в парикмахерскую на первом этаже снесла, договорилась за трехлитровую банку борща. А то уже замучилась из кастрюль шерсть вытаскивать.

— Это же издевательство! — не унимается дед, возмущенно гладя несчастного кота по голой спине. — Как теперь в глаза людям смотреть? Он же первый парень во дворе был. Сколько кошек обрюхатил, кто ему даст теперь?!

— Дома пусть сидит! Нечего кошек портить, — пожимает плечами бабка. — Меньше позора на улицах будет!

Я уже открыто хохочу, прикрывая лицо ладонью, а Василиса только беспомощно опирается на меня.

— Давид, не смей смеяться! — ворчит дед, бросая на меня укоризненный взгляд. — Я-то думал, вы новости какие-то хорошие принесли…

С трудом приходя в себя, я поднимаю голову и смотрю на деда с бабкой, глубоко вздыхаю и наконец-то решаюсь сообщить самое главное:

— Мы, вообще-то, с хорошими новостями… Я Василисе предложение сделал. И признался во всем.

Кухня разом затихает. Даже Василий удивленно пялится на меня огромными, полными надежды глазами, будто ждет, что его тоже спасут от очередного визита в парикмахерскую.

Первой приходит в себя бабка, всплеснув руками:

— Господи, наконец-то! Я же говорила, что они созрели! Ну что ты встал, старый пень, иди сюда, поздравлять внуков!

Я улыбаюсь, чувствуя, как с плеч падает огромная тяжесть. Василиса, прижавшись ко мне, тихо смеется и что-то шепчет бабке на ухо.

Дед с гордостью расправляет плечи:

— Ну, внук, я в тебе никогда и не сомневался. Все-таки кровь Байсаровых, сразу видно! Вот только с бабкой ее поаккуратнее, а то вон, — он косится на бабку, — как пустишь в дом, так она всех под ноль побреет!

Бабка оборачивается, грозно сверкая глазами:

— Ты у меня сейчас сам под ноль пойдешь, хлыщ старый!

Мы с Василисой переглядываемся и снова давимся от смеха, пока дед, упрямо поджав губы, не сдается и не заключает нас обоих в крепкие объятия.

— Поздравляю вас, дети! И не слушайте ведьму старую, она просто завидует моей харизме и интеллекту.

— Ага, завидую-завидую, — бурчит бабка, быстро вытирая уголок глаза. — Если бы не моя харизма, так и сидел бы до сих пор со своими лампочками в темноте!

Я снова смотрю на Василису и вижу, как она счастливо улыбается, едва сдерживая слезы.

Да, мы странные. Мы шумные. И семья у нас явно безумная. Но, черт возьми, именно это и делает нас по-настоящему счастливыми.