19. Осмотрен, опечатан, доставлен. Я твой

Я подлетаю к столу и оказываюсь за спиной у Рыжего, но Лида пока неплохо справляется и без меня.

— Не побоишься? — спрашивает она с улыбкой и широко открывает рот, сверкая белым перламутром аккуратных красивых зубов.

Не готовый к такой реакции, Рыжий зависает, соображая, как на это реагировать. А она, тем временем, берёт его левую руку и с обворожительной улыбкой подносит к своему рту. Лида отгибает его средний палец и берёт его в рот, но лишь затем, чтобы в тот же миг с силой сомкнуть челюсти.

Она тут же выпускает надкушенный палец и повторяет вопрос:

— Не побоишься вложить мне в рот самое дорогое, что у тебя есть?

Рыжий орёт и автоматически замахивается правой рукой. Правда, ударить он не успевает, потому что я стою сзади и ловлю его руку. Я резко разворачиваю его к себе лицом и едва сдерживаюсь, чтобы не врезать головой в нос. Вот же тупорылая скотина. Ну почему ты такой идиот? Ну как же ты не поймёшь, что нельзя так делать?

— Отойдём, — предлагаю я, но он не может мне ответить, потому что, как в мультиках, когда кто-нибудь глотает динамитную шашку и та взрывается внутри, он не может удержать в себе боль, досаду, недоумение и жгучую обиду.

Он начинает гудеть, как паровоз или даже огромный атомный ледокол «Ленин». Когда же трубное гудение превращается в вой, я беру его за шиворот и утаскиваю за ширму..

— Прошу прощения, — киваю я Лиде, прополаскивающей рот «Боржоми». — Молодой человек больше не будет.

Рыжий храпит, как конь и стонет, а его палец на глазах превращается в бордовый шар. Хоть сейчас на ёлку вешай.

— В больничку бы надо, — качаю я головой. — Не то ампутировать придётся. По самую шею. Криворукий ты какой-то.

Не могу отказать себе в удовольствии потроллить этого придурка, впрочем, сейчас он, всё равно, не понимает смысла сказанного. Он лишь хрипит и повизгивает.

— Слышь, Бро, ты чё творишь-то? — вскакивает Каха.

— Ошибочка, — усмехаюсь я. — Мне даже делать ничего не пришлось.

— Это она что ли? Та баба?

— Это твой дружбан. Свинья везде грязь найдёт, а Рыжий приключения на свой зад. Не удивлюсь, если такими темпами он вообще к лету без пальцев останется. Но, как известно, ума нет, сбоку не пришьёшь. Народная мудрость. Ладно, бывайте, не скучайте здесь. Завтра приду за бабками.

Я застёгиваю куртку и собираюсь выходить, но в этот момент к нам подходит Альберт.

— Это что за беспредел? Каха, твой партнёр ведёт себя, как в дешёвом трактире. Больше его здесь быть не должно. Он мне всех клиентов распугает. Если ещё хоть раз что-то подобное произойдёт, ты здесь тоже не останешься.

— Алик, — кривится Каха. — Ну чё ты наезжаешь? Чё ты строишь из себя? Твои клиенты вон людей кусают, а ты мне тут претензии предъявляешь. Короче…

— Во-первых, — перебивает его внешне спокойный Альберт, — для тебя я не Алик. Назовёшь меня так ещё раз и я тебе стакан в пасть вобью. Уяснил? Во-вторых, за свои слова и поступки я всегда отвечаю, но не перед такой дешёвкой, как ты. Заруби себе на носу, баклан.

Не интересуясь ответом Кахи, Альберт поворачивается ко мне:

— Ты мне шушеру эту привёл, значит ты и расплатишься, причём в прямом смысле. Доступно объясняю? Если ещё раз повторится, минимально три штуки тебе будет стоить.

Сказав это, он возвращается за стойку. Каха стоит, как оплёванный, и я не могу удержаться, чтобы не добавить своих пять копеек.

— Мля, ну вы реально пацаны недалёкие, мягко выражаясь. Вас привели в палаты каменные, а вы тут же гадить начали. Причём сразу на ковёр.

Рыжий стонет и извивается на стуле.

— Хорош ныть, — говорю я, — Херачь в травму. Жалко только, что там бесплатно, иначе тебе, как постоянному клиенту была бы положена скидка.

На следующий день я встречаюсь с Большаком. Сегодня он ездил на мясокомбинат переговорить с директором.

— Денис Урусов, — рассказывает он, — нормальный мужик, толковый, хоть и молодой. Они сейчас новую линию монтируют, скоро запускать будут. Оборудование получили из ГДР. И наладчики оттуда приехали, сейчас к запуску готовятся.

— О, будут настоящие немецкие колбаски делать? Йа-йа, зер гут?

— Ну, — улыбается Платоныч, — колбасы наши будут, привычные, просто производительность улучшится.

— А старую линию куда? На лом?

— Вот то-то и оно. Пока на складе будет стоять законсервированное.

— Ты, дядя Юра, поэтому туда ездил?

— Да, — кивает он. — Поэтому. Что думаешь, если мы расширим производство?

— А Урусов этот отдаст старое оборудование?

— Сказал, что отдаст.

— Почему? Или продаст, а не отдаст?

— Отдаст за деньги.

— Понятно, — киваю я. — И сколько он хочет этих денег?

— Пятьдесят.

— Пятьдесят тысяч? Не так уж и много, да? А кто налаживать будет?

— Его работяги.

— А где разместить?

— Есть варианты. Можно там же, в Атаманке. Место есть. Там у наладчиков вопросов не будет. А можно на ЗХВ. Там тоже есть помещение пустующее и вход только по пропускам, кто попало не войдёт.

— На первый взгляд, в Атаманке проще. А по деньгам?

— Точно пока не могу сказать.

— По персоналу тоже, — размышляю я. — Если расширять имеющееся производство, персонал придётся увеличивать незначительно, а новый цех потребует полностью новый штат. Но, с другой стороны, зато не кладём все яйца в одну корзину.

— Вот именно, — соглашается Большак. — Тем более, в Атаманке производство не наше, а деньги вкладывать нам.

— А это, может быть, даже и неплохо, что не наше. Пожалуй, мне больше нравится Атаманка. Там профильное производство, а здесь химзавод. Достаточно одного какого-нибудь шального проверяющего и привет. А на мясокомбинате можно производить дополнительные объёмы?

— Можно, конечно, только он их без нас производит.

— А сбывает через Игорёшу?

— Скорее всего.

— Мутный он тип, Игорёша ваш. Не нравится мне.

— Да он никому не нравится, — хмыкает Большак.

— Надо его заменить попробовать… И вообще, хорошо бы научиться магазины втёмную использовать, чтоб от директоров не зависеть.

— Ну а как? Пришлось бы всё через кассу переводить. А магазины у нас не частные лавочки, не забывай. Вырученными деньгами они не распоряжаются. У нас определённой автономией пользуется потребкооперация, но там покупателей кот наплакал да и денег у селян мало.

— Социализм, — вдруг приходит мне в голову замечательная мысль, — это Госплан, помноженный на искусственный интеллект.

— Про искусственный интеллект я не понимаю, — говорит Платоныч. — Это ты мне потом как-нибудь расскажешь.

Расскажу, если сумею. А идея-то отличная.

— А вот ещё неплохо было бы, — замечаю я, — шабашками заняться. Там куча денег неучтённых крутится.

— Это да, есть такое дело, но необъятное не объять, как ты помнишь из сочинений Козьмы Пруткова.

— Помню конечно, но тем не менее... нужно попытаться. Можно попробовать со стройотрядами тему разработать. ВССО — сила, а сотня стройотрядов — уже мощь. Радостный строй гитар, яростный стройотря-я-я-д, — напеваю я.

— Ну, кто у нас в бюро горкома вошёл? Укрепляй позиции, работай на перспективу.

— А ещё производство промышленных товаров очень важное направление деятельности.

— Ну, кто же спорит? — пожимает плечами Платоныч.

— Производство контрафакта, — заявляю я, — это удар по идеологическому врагу, подрыв его экономической мощи.

— Вот точно. Деточкин, конечно, виноват, но он не виноват...

— Тьфу-тьфу-тьфу, дядя Юра, что за зловещие аналогии!

Мы ещё долго сидим и накидываем ближайшие идеи, пока не замечаем, что уже поздно и мне пора идти. Я забираю свой флакон духов и двигаю домой.

На следующий день после уроков я иду в бар за своим выигрышем. Как угадавший счёт игры наиболее точно, я должен получить около семидесяти рублей, треть пула за вычетом комиссии организатора, а две трети будут перенесены на следующую игру. Ну что же отлично. Свой выигрыш я поставлю на игру наших с голландцами.

Играть они будут завтра и разгромят противника со счётом 17:4. Я же поставлю на 16:3. Моя цель накопить побольше денег в банке. Заглядываю за ширму. Каха беседует с подтянутым плейбоем лет сорока. Я его раньше не встречал, вроде бы.

На нём модный свитер и джинсы. На носу очки в золочёной оправе. Упакован в фирму, но на клиента не похож. Чужак оборачивается ко мне, быстро осматривает и возвращается к собеседнику. На блатного он не похож. Короткая стрижка, пристальный взгляд. А вот на мента похож или, скорее, на комитетчика. И есть в его лице что-то мимолётно знакомое, будто бы даже не отсюда, а из другой жизни.

Я подхожу к стойке и прошу у Альберта кофе. Когда он ставит передо мной чашку, я делаю незаметный кивок в сторону ширмы и смотрю вопросительно. Он утвердительно кивает. Понятно. Чувствую, этот визит приведёт к увеличению комиссии организаторов, поскольку придётся делиться.

— Это кто был? — спрашиваю я у Кахи, когда визитёр уходит.

— Да так, ничего особенного, — отвечает он. — Очередной клиент.

— Ну ладно, оке… Клиент так клиент. На мента похож, — замечаю я. — Ты с ним смотри, будь поосторожнее.

— Ты чего хотел? — игнорирует Каха моё предостережение. — Бабаки получить?

— Да, есть такое дело. А Рыжий всё? Альберт не успокоился?

Каха долго не отвечает, глядя на меня.

— Не знаю, посмотрим. Пока он дома сидит. На больничном.

— А сколько этот клиент хотел? — уточняю я.

— В смысле?

— Ну вот этот, который ушёл только что.

— Мля, Бро, ты реально в каждой бочке затычка.

— Больше десяти процентов?

— Не договорились ещё.

Ясно всё. Ну а как прожить без крыши? Без неё никуда. Каха молча и без вопросов отсчитывает мой выигрыш. Семьдесят три рубля. Ставлю их на иргу с Голландцами.

Наконец, наступает день рождения мамы. Я решаю не тянуть с подарком до застолья, запланированного на сегодняшний вечер.

— Мам, поздравляю тебя с днём рождения, — говорю я, заходя утром на кухню. — Сюрприз уже не получился, но подарок от сердца. Оставайся всегда такой молодой и красивой. Счастья тебе и удачи во всём. А ещё здоровья, больших успехов и любви.

— Ого, какие пожелания взрослые. Спасибо. Его-о-р! — она замечает голубую коробку “Climat” в моих руках. — Ты всё-таки купил!

— Ну, а как же, мам! — смеюсь я. — Я же обещал. Пацан сказал, пацан сделал.

— Ты меня задарил уже. Только что сапоги были, а теперь вот. Ты что, сберкассу ограбил?

— Чего вы тут шумите? — спрашивает умытый и гладко выбритый отец, заходя на кухню.

Он подходит к маме со спины и обнимает её, целуя в шею.

— Ну, Андрей, — выворачивается она, бросая на меня короткий стыдливый взгляд. — Смотри, что сын твой подарил.

— И что же это? Духи? Молодец!

— Не просто духи, а французские, — поясняет мама. — Знаешь сколько они стоят?

— Дороже денег? — уточняет отец.

— Да ну, вас. Это он в тебя такой транжира.

— Ну, а в кого же ему быть ещё? Так-то вроде на меня похож.

— Очень остроумно, — говорит мама. — Дайте мне духи мои, пойду на работу всех поражу.

— Да, представляю, — мечтательно говорит отец. — В новых сапожках, с сумасшедшим ароматом, да ещё и в новой дублёнке.

— Какой ещё дублёнке? — удивляется мама.

— А это не твоя в прихожей висит? — делает папа недоумённое лицо. — Странно. Может быть Егоркина. Егор, это не твоя?

— Нет, — хохочу я. — Не моя. Это точно.

Мама бежит в прихожую.

— Андрей! Ну, ты с ума сошёл! Это же такие деньжищи! Ну ты что творишь!!!

Она надевает дублёнку и крутится у зеркала, а мне не приходит ничего лучшего в голову, как подключить гитару и прокричать «С днём рожденья тебя» на мотив Happy birthday.

Празднование назначено на вечер. Из приглашённых я знаю только Платоныча, Трыню, тётю Валю и Рыбкиных. Мама не могла не пригласить Наташку, а раз пригласили её, то неудобно было бы бортануть её батю, хотя все знают, что он напьётся и станет не самым приятным собеседником. Впрочем, он и трезвый-то тот ещё компаньон.

Кроме этих замечательных людей к нашей разношёрстной компании присоединится мамина одинокая подруга Люба, работающая инженером на радио и коллега Лиза, тоже без мужа. И ещё, может быть, придёт однокурсница Марина с супругом, он угольный начальник и важная шишка, так что их участие под вопросом.

Мне нравится, что мы собираемся по-семейному и не подстраиваем всю программу под большого начальника. К разложенному обеденному столу приставляется кухонный стол. С одной стороны стола ставятся табуретки, а сверху на них кладётся длинная доска, имеющаяся в хозяйстве у дядя Гены.

С другой стороны составляются все имеющиеся дома стулья и один приносит с собой тётя Валя. Стол стоит так, что часть гостей будет сидеть на диване. Яствам, представленным взорам публики, позавидовала бы и книга о вкусной и здоровой пище. Тётя Валя, со вчерашнего дня самоотверженно сражавшаяся на гастрономических фронтах, хорошо помогла маме. Без неё справиться было бы трудно. Всё-таки, двенадцать человек за столом — это не так уж и мало.

Итак, знакомься, Алиса, это окорок. В нашем случае, это свежайшая буженина, за которую я сердечно поблагодарил тётю Любу. Впрочем, не только за неё, ещё за сыр, за консервированного краба, перебравшегося в хрустальную салатницу, за консервированные овощи, копчёную колбасу, майонез, за три бутылки восхитительного токайского и бутылку коньяка.

Кроме буженины, сервелата, сыра и салата с крабом, на столе стоит «Оливье», по-прежнему называемый «Зимним», селёдка под шубой, солёные огурцы, помидоры и пирожки. А ещё ожидаются голубцы и домашние пельмени. Я будто к своей бабушке попал, из-за стола которой можно было перемещаться исключительно в мягкую постель.

Начинают прибывать гости и дом благоухающий сумасшедше-вкусными ароматами еды, наполняется радостными возгласами и восклицаниями. Трыня, пришедший раньше всех, смотрит на всё происходящее широко распахнутыми глазами. Кажется, мой дээр, по-детски более сладкий, был только подготовкой к настоящему пиру. Пиру духа, как сказал бы Горбачёв.

Конфеты, цветы, рижские духи, странные ненужные книги, банное полотенце, кастрюля и ночная сорочка — всё может быть чудесным подарком, но из всего этого выделяется итальянская кожаная сумочка, принесённая Платонычем. Она вызывает всеобщий стон. И даже Марина, жена угольного воротилы присоединяется к этому стону и настойчиво знакомит мужа с Большаком.

За столом царит веселье, поддерживаемое невероятно вкусной, практически не затуманенной химией едой и нежным «Токайским». Джентльмены, ясно дело, предпочитают напитки погорячее, представленные беленькой и болгарским бренди.

— Просто королевское пиршество, — подтверждает мои слова Марина.

По телевизору, время от времени перетягивающему на себя внимание, показывают открытие Олимпиады. Наша сборная облачённая в смешные нутриевые шубы, делает спортсменов похожими на медвежат.

— Мишки Гамми, — говорю я, но моя реплика остаётся без ответа.

— Ах, как быстро летит время, — философски замечают мамины подруги, возвращаясь из кухни после очередного перекура у приоткрытого окна.

Они фамильярно треплют меня за вихры, а то и за щёки:

— Егор, тебя и не узнать. Какой большой, уже настоящий жених.

Рыбкина, занявшая место рядом со мной, при этих словах бросает на меня короткие и немного тревожные взгляды.

— А на загнивающем Западе, — говорю я, — сегодня отмечают день святого Валентина, праздник всех влюблённых. Я поздравляю маму не только с днём рождения, но и с этим праздником. Да, чего уж там, и папу тоже.

Мои слова вызывают бурную радость за столом и смущение родителей.

— Я тебя тоже поздравляю, — тихонько, почти шёпотом говорит Рыбкина.

Это тебя, Наташка, стоило бы поздравить.

— Нам надо поговорить, — добавляет она и заливается румянцем.

Её батя, приняв на грудь, наслаждается обществом незамужних маминых подруг и ведёт себя на удивление сносно. Если не принимать во внимание солдатский юмор его весёлых историй из жизни, то его поведение можно оценить на четыре с минусом.

Но всё не может быть хорошо. Это закон жизни, с которым мы не в состоянии ничего сделать.

— А давайте споём! — предлагает одна из маминых одиноких подруг, не то Люба, не то Лиза.

— Егор! — просит мама. — Сыграй, пожалуйста.

— С удовольствием, — отвечаю я и включаю свой самодельный комбик, судорожно соображая, что предпринять.

— Сначала, — выкручиваюсь я, — мне бы хотелось предоставить возможность спеть Юрию Платоновичу. Давайте все попросим его, ведь те, кот имел счастье однажды слышать его голос, не могут забыть чарующих звуков.

— Да! Да! — требуют Лиза и Люба, и остальные гости.

— Ну хитрец, — улыбается дядя Юра и берёт мою красивую и слегка гудящую гитару.

Он касается струн и гости зачарованно замолкают.

— Старый клён, старый клён, старый клён стучит в окно, приглашая нас с друзьями на прогулку…

Поёт он потрясно, прям за душу берёт. Немного хриплый и такой проникновенный голос, ложащийся поверх тоскливых звуков чудесной гитары никого не оставляет равнодушным и все как один, и даже хорошо принявший Гена Рыбкин подпевают:

— Отчего, отчего, отчего мне так светло? Оттого, что ты идёшь по переулку.

Вот это да, вот это синергия, а для кого-то и очистительный катарсис. Кто-бы мог ожидать от угольного босса, но он украдкой смахивает скупую мужскую слезу. А дядя Юра, покончив с клёном, внезапно бьёт по струнам и…

— А-а-а! Э-э-й! О, й-е-е, бейби, сайнд, силд, деливерд, Айм йорз

Это означает, осмотрен, опечатан, доставлен, я твой. Он жахает Стиви Уандера, да с таким огоньком и драйвом, что просто рвёт публику в клочья. А потом снова идут песни, которые знают все. Публика уже разогрета и поёт так слаженно, что даже соседи, думаю, получают от этого удовольствие. По крайней мере, по трубе никто не стучит.

И вот, в разгар этого праздника, когда Большак поёт битловское «Назад в СССР», раздаётся звонок телефона.

— Тебя, — говорит мне отец, пожимая плечами.

— Кто?

— Не знаю, женщина какая-то.

Я беру телефон и несу его на кухню, чтобы можно было слышать хоть что-нибудь. Рыбкина провожает меня пристальным взглядом.

— Алло…

— Брагин, — раздаётся строгий голос. — Что у тебя происходит? Что за преклонение перед Западом?!

— Ирина… Викторовна… Это вы?

— Ты не был сегодня на бюро. Никого не предупредил, а сам, я смотрю развлекаешься. Причина, как я понимаю, не особо уважительная.

— У меня у мамы день рождения сегодня. Пришли гости, песни поём.

— Да ты смотрю, как стрекоза из басни. Ты всё пела? Это дело. Так и билет комсомольский можно на стол положить. Улавливаешь, к чему это я?

— Нет пока, если честно. У матери день рождения. Я полагал, это достаточно уважительная причина.

— Значит так. У нас аврал. Я высылаю за тобой машину. Ноги в руки и быстро сюда.

— Так уж ночь…

— Брагин, ты комсомолец или любитель вкусно поесть и выпить? Немедленно в горком! Всё понятно?