20. Пришло время поработать

Я, честно говоря, даже не и не знаю, что мне ответить. Всё ли мне понятно? Ну, в общих чертах, наверное, да.

— Да, понятно, — отвечаю я.

— Отлично, — холодно бросает она.

— Но есть нюанс.

— Что?! — её интонация не предвещает ничего хорошего.

— Вам придётся поговорить с моей мамой.

— Ведь я ещё школьник. Мне только недавно исполнилось семнадцать. То есть без разрешения родителей я не могу приехать.

— Считай, решить эту проблему — твоё партзадание.

В этот момент мама заходит на кухню.

— Ты чего здесь спрятался? — спрашивает она, зажигая газ под чайником. — Секретничаешь?

— Мам, поговори, пожалуйста, — протягиваю я ей трубку.

— Кто это?

— Это первый секретарь горкома комсомола, — отвечаю я. — Поздравить тебя желает.

— Опять шуточки твои, — усмехается мама, но трубку берёт — Алло… Спасибо… Да… очень неожиданно…

Она некоторое время слушает, а потом лицо её становится удивлённым.

— Как, прямо сейчас? — обескураженно спрашивает она.

Новицкая что-то ей говорит и мама долго слушает, но, в конце концов, соглашается.

— Егор, — говорит она мне, повесив трубку, и я чувствую в её голосе лёгкую обиду. — Что же прямо в день рождения?

— Мам, — развожу я руками. — Ты же видишь, от неё отбиться нельзя. Грозила из комсомола исключить.

— Но это вообще ни в какие рамки! Ты ещё школьник!

— Да, я ей сказал, а она возразила, что Гайдар в пятнадцать лет полком командовал.

Знал бы он, ради чего это всё было и что с его завоеваниями сделал его беспредельщик-потомок. Ну да, если бы знать, то-то и оно.

— Ну, я это так не оставлю. Жалобу на неё накатаю.

— Что-ты, что-ты! — возражаю я. — Ни в коем случае! Ни в коем!

— Почему это?

— Потому что репутацию не хочу себе портить. Лучше я сегодня повкалываю, не убудет от меня, в конце концов.

— Эх, Егорка-Егорка… Нельзя позволять ездить на себе даже первому секретарю горкома.

Начинает свистеть вскипевший чайник.

— Помоги-ка мне посуду грязную собрать, — командует мама. — И Наталью позови, сейчас будем чай подавать.

Но попить чаю я не успеваю, потому что в дверь звонят. Это водитель Новицкой, довольно быстро примчавшийся за мной по вечернему городу. Возникает неловкий момент, когда я вынужден, выдерживая недоумённые взгляды гостей, объяснять, куда и зачем отправляюсь в этот довольно поздний час.

Новицкая встречает меня в зале, где проходят заседания бюро, с пренебрежительной усмешкой.

— Наконец-то, наш маменькин сынок приехал. Отпустила мамочка?

Головы присутствующих поворачиваются ко мне. Их немного. Люба, та что с соломенным каре и рыхлая Катя в очках.

— Отпустила, — соглашаюсь я.

— Тогда включайся в работу над докладом. Мы решили поручить тебе вступительную и заключительную части. Девочки, введите его в курс.

— А что, главный спичрайтер не выздоровел ещё?

— Артём Стрельцов ещё в больнице, — поясняет Люба. — А доклад нужен завтра утром, потому что Ирина Викторовна будет выступать перед работниками химической промышленности.

— И потрудись, — добавляет Новицкая с сарказмом в голосе, — в другой раз не прогуливать заседание бюро горкома. Это орган, войти в который мечтают очень многие комсомольцы. Так что не позорь его.

— А орган, — шепчет Катя, — мечтает войти во многих комсомольцев.

Люба едва сдерживается, чтобы не засмеяться.

Ладно, позорить орган не буду. Но что же это у вас одни авралы в органе вашем? И это при плановой системе. Управление-то почему не плановое?

Я сажусь за стол рядом с девчонками и пытаюсь вникнуть в суть дела, чтобы выдать несколько одухотворяющих фраз на бесподобном канцелярите будущего, адаптированном под нужды сего века.

— Работайте, товарищи, — говорит Ирина и поднимается из-за стола. — Я буду у себя. Брагин, принесёшь, когда всё будет готово.

Выглядит она уставшей и осунувшейся. От этого черты её лица заостряются и, на удивление, делают её милее. Она проходит мимо, и я провожаю её долгим взглядом, рассматривая стройную фигуру, точёные ножки с тонкими лодыжками и крутыми бёдрами. Красотка.

— Слюни-то проглоти, — участливо советует мне Катя. — А то она тебя сама проглотит.

— Ты про кого, про Любу? — улыбаюсь я.

— Ага, про Любу, как же. Нет, я про Клёпу.

— Про Клёпу? Это что ещё за зверь?

— Катя коротко с хрипотцой всхохатывает, словно подкашливает.

— Клёпа, — поясняет мне Люба, — это сокращение от имени Клеопатра, которым дразнят нашу Ирину. Хотя, правильнее было бы звать её не Клеопатрой, а Мессалиной.

— Мессалина — это имя неутолимой страсти? — уточняю я. — Знаменитая римская нимфоманка?

— Хех, именно, это имя бешенства матки.

— Ох, девчонки, вы меня разыгрываете. Или провоцируете на действия сексуального характера. Смотрите у меня, вот сделаю вам динь-динь, не обрадуетесь.

— Во-первых, — нудным голосом говорит рыхлая Катя. — Почему это мы не обрадуемся? Странная мысля, да Люб?

Люба хихикает, потряхивая соломенным каре.

— А во-вторых, мы что дуры с тобой динь-динь делать, если на тебя Клёпа глаз положила?

— Катя, — качаю я головой, словно слышу несусветную глупость. — Какой глаз, что ты фантазируешь? Ты сама-то подумай, я школьник, а она — начальник большо-о-го полёта. Так что, давай вернёмся к работникам химической промышленности.

— С работниками химической промышленности, — отвечает Катя, — мы ещё сегодня нае**ся, у нас для этого вся ночь впереди. А вот Крикунов твой, между прочим, познал на себе все прелести служебного романа, а по его завершении был сослан в школу заниматься вонючими подростками.

— Почему это вонючими? — уточняю я.

— Ну, это не ко мне вопрос, я в природоведении не так чтобы сильна. Воняют, вот и вонючие. Но мораль не в этом, а в том что она, — Катя выделяет голосом слово «она», — подобно Клеопатре, казнившей…

— По непроверенным данным, — вставляю я.

— Казнившей, — продолжает, не обращая на меня внимания Катя, — своих любовников, также избавляется от оных, жирно перечёркивая их карьеры.

— А что, — интересуюсь я, — были ещё случаи, или дело Крикунова единственное в своём роде?

— Единственное? — спрашивают они хором и начинают ржать.

— Так, боевые подруги, хорош веселиться, показывайте, чего вы тут насочиняли? Почему так экстренно припекло, кстати?

— Потому что, — отвечает Люба с соломенными волосами, — из горкома партии Татьяну попросили выступить на производстве, чтобы зарядить работяг на новые свершения.

— Девочки, — делаю я как можно более серьёзное лицо. — Скажите, вы в коммунизм верите?

Они почему-то напомнили мне семинаристов, некогда активно включившихся в революционную борьбу.

— Так, ладно, давайте писать, — заявляет Катя, вмиг становясь серьёзной.

Ну что же давайте писать, если нужно для победы в нелёгкой коммунистической борьбе.

В течение двух часов мы сочиняем выступление для первого секретаря. Честно говоря, за то время, что я участвую в заседаниях бюро, так и не понял, чем занимается горком, кроме составления текстов докладов, подготовки к мероприятиям и анализа роста числа вступивших в ряды с разбивкой по кварталам и по районам.

Я, конечно, преувеличиваю, но эти постоянные речи по поводу и без повода, имеющие целью поднимать мотивацию, личную ответственность и патриотический огонь, немного выбивают из колеи.

Дорогие товарищи! Друзья! Сегодня на химическую промышленность возложена задача первостепенной важности. Реализация творческого потенциала молодых, возведение наукоёмких производств и достижение технологического опережения являются главными драйверами роста экономики нашей социалистической Родины в краткосрочной перспективе. Стратегическое планирование опирается на успехи наших сегодняшних передовиков, героев повседневной битвы за безоблачное и изобильное будущее наших детей и внуков. Именно вы конструируете паттерны для триумфального развития не только вашего предприятия, не только химической индустрии, но и всей экономики в целом. Вы создаёте основу могущества и процветания СССР на десятилетия вперёд. Пока вы молоды, пока ваши сердца полны задора и огня…

Ну, и в таком духе. Набор мантр, повторяя которые можно вызвать определённые эффекты. Или злого духа…

— Люб, пошли покурим, — предлагает Катя. — Егорка, тебе кофейку принести, или тебе ещё нельзя?

— В смысле, нельзя? — не понимаю я.

— Ну ты же ещё маленький.

— Ох, Катюша, провоцируешь ты меня. Хочешь всё-таки проверить, насколько маленький, да? Или насколько большой? От кофе не откажусь.

Она смеётся и идёт вслед за Любой и, остановившись в дверях бросает:

— Паттерны убери. Как-то не по-советски.

Я остаюсь один и перечитываю всё, что у нас получилось.

— Вот ещё статистические данные вставьте, — повелевает Новицкая, входя в комнату. — А где девицы?

Она останавливается и озирается.

— Пошли греху предаваться, — отвечаю я, любуясь Ириной.

— Что?! — гневно искрит она.

Откуда столько строгости, неутомимой начальственной страсти и охоты распекать в этом молодом, привлекательном и стройном теле? Далеко пойдёт. Её юбка за целый день, проведённый на работе, помялась, хлопковая блузка — тоже. Пуговицы на груди расстёгнуты и хоть и дают очень ограниченный обзор, но заставляют поволноваться от близости рвущейся наружу и пышущей жаром плоти.

— Хватит пялиться, ты у мамы разрешение не спросил, — бросает она, заставляя мои губы разъехаться в широкой улыбке. — Какому ещё греху? Что за новости?

Она обходит стол и усаживается напротив меня.

— Курить пошли, — пожимаю я плечами. — Не знал, что это тайна, не говорите, что это я их рассекретил.

— Ах вот что... Нет, это не тайна. И да, это серьёзный порок.

— Чёрное пятно на кристальной репутации комсомолок. А вы курите?

— Во-первых, да, это точно и незачем иронизировать, а, во-вторых, не твоё дело. Ты дерзкий мальчишка и ты меня бесишь.

— Ого, а я думал ты… ой вы то есть… мне симпатизируешь… те…

— Да, сильно бесишь. Мне прямо хочется взять тебя, положить на лавку и выпороть розгами. Чтоб со свистом и воплями. И чтоб ты неделю сидеть не мог.

— Ой-ой, Ирина Викторовна, какие любопытные фантазии. По попе то есть стегать желаете? А к лавке меня наручниками пристёгивать будете?

— Больно широкий у тебя кругозор для восемнадцати… или сколько тебе?

— Семнадцать вообще-то, но в душе я старик.

— Семнадцать, значит, — задумчиво произносит она. — А день рождения когда?

— Двадцать пятого января. В один день с Владимиром Семёновичем.

— С кем?

— С Высоцким.

Она пристально смотрит на меня и, кажется совсем не слушает, а думает о чём-то своём. Размышляя или фантазируя, она прикусывает губу. Сочную, красивую, нежную, нижнюю. Боюсь представить, что за мысли носятся в её голове.

— Куда после школы собираешься, — спрашивает Новицкая?

— Не решил ещё. Может, пойду в Афган добровольцем.

— Чего? — хмурится она.

— Интернациональный долг исполнять. Комсомольцы должны быть на переднем краю, там, где лучшие представители советской молодёжи.

— Ещё и циник, — кивает она.

— То что нужно?

— Ладно, — меняет она тему и передаёт мне два исписанных листа. — Читай, что у вас получилось, а потом вставишь статистику.

Я читаю вслух. Возвращаются Люба с Катей. Катя ставит перед Новицкой бутылку коньяка и идеологически враждебный пузатый бокал на короткой ножке, а передо мной чашку кофе. Ну надо же, какой сервис. Я киваю, не прекращая чтения.

— Мне тоже кофе принесите, — приказывает Новицкая и Люба выскальзывает за дверь.

Около двух часов мы всей командой грузимся в «Волгу» Новицкой и мчим по ночному городу. Новицкая на переднем сидении, а я сзади посерёдке, зажатый с двух сторон Любой и Катей. Их нежные руки всю дорогу лежат на моих коленях, и им кажется, что они меня смущают. И от этого им становится весело. Я не возражаю.

Сначала машина едет к обкомовским домам на Красной, где живёт Новицкая. Потом водитель отвозит меня, а уж после везёт девчонок, живущих на бульваре Строителей, практически на краю города.

Родители спят. Дома порядок и чистота, ничего не напоминает о прошедшей вечеринке. Я захожу на кухню и грею чай, выпить который так и не успел. Отрезаю кусок торта и лишь расправившись с ним иду спать.

В течение следующих дней я активно делаю ставки. Не пропускаю ни одного матча нашей сборной и остальных сильных команд. Рыжий не появляется, исполняя запрет Альберта, поэтому Каха крутится один. С одной стороны это хорошо, поскольку видеть Рыжего мне было неприятно. И не мне одному, насколько я понимаю.

Но с другой, тоненький информационный ручеёк, шедший от Альберта к Платонычу теперь полностью иссяк, и рассчитывать, что Альберт, услышав важную информацию, передаст её дяде Юре, теперь бессмысленно. Так что приходится надеяться только на себя.

Всё время, когда я ставлю на счёт, заявляю результат, максимально близкий к реальному. К моему счастью, пока никто не догадывается на основании моих ставок делать корректировку, пытаясь сорвать банк. Поэтому он растёт. Игроков эта ситуация подстёгивает и ставки постепенно увеличиваются.

Я делаюсь чуть ли не оракулом и магом-провидцем, очень близко предсказывая результаты. Правда иногда я намеренно «ошибаюсь» сильнее. Мне подражают и ставят так же как я. Только Лида, следуя моим распоряжениям, раз за разом впустую просаживает червонцы. Две трети банка после каждой игры, а один раз, когда все поставили так же, как я, и весь пул, переходят на следующую игру.

Моя цель — накопить побольше денег в банке перед игрой наших с америкосами. На сегодняшний день там уже около шести тысяч. Вот это я понимаю, вот это игра. Надеюсь дойти тысяч до десяти. Учитывая достаточно успешное продвижение американской сборной, на эту игру принимаются ставки и на победу. А ещё есть ставки на тройку призёров.

Напряжение растёт, ставки увеличиваются, и веселья тоже становится больше. Люди ставят не только на хоккей, на другие виды спорта тоже. На фигурное катание, на биатлон. Да практически на всё.

С Лидой я не встречаюсь и инструктирую её только по телефону. Было бы очень скверно, если кто-то узнал бы о нашем знакомстве. В этом случае мой план можно было бы похоронить. Впрочем, это не единственное, что угрожает моему плану. День Советской армии и Военно-морского флота тоже ставит его исполнение под большущий вопрос.

Именно в этот день будет выдача выигрышей, ведь наши со штатами играют двадцать второго, а я вместе со всем бюро должен буду отправиться на базу отдыха «Автомобилист» на пленэр.

Я размышляю об этом, когда в очередной раз возвращаюсь домой из бара. Дома меня ждёт Трыня. Учитывая, что вчера мы виделись на тренировке, это, скорее всего, означает, что он принёс какие-то новости. Когда после ужина мы идём гулять с Раджой, оказывается, что я прав.

— Ну, как я и говорил, — кивает он. — Начали бомбить своих клиентов, тех, что нормально выигрывают. Конь хвастал. Когда чувак с бабками выходит из бара, Каха его провожает до крыльца и дальше его уже ведут Конь с Рыжим. У них там есть ещё несколько пацанов, но народу не хватает. Меня тоже хотели припахать, но я сполз. Нагородил там всего. Конь недовольный ходит, не хочет со мной разговаривать, короче. Думаю опять будет прессовать.

— Это правильно, что сполз. Не вздумай подписаться на это дело. Даже если будут жёстко наезжать, стой на своём, понял?

— Да понял. Я и не собирался.

— Не собирался, молодец, но они могут реально давить, раз бойцов не хватает. Знаешь, что мы с тобой сделаем. Мы тебе руку загипсуем. Точняк, Андрюха. Ты скажи сегодня Коню, что передумал и хочешь пацанам помочь. Извинись, скажи зассал сначала, но потом решил от коллектива не отрываться. А утром завтра приходи ко мне, я тебе гипс наложу и скажешь, типа всё, трындец. Шёл, поскользнулся, упал. Закрытый перлом. Очнулся гипс. В травму зашёл, тебе там сразу снимок сделали и в гипс упаковали. Со сломанной рукой на дело же не пойдёшь.

— Блин… И чё мне потом месяц в гипсе ходить? А тренировки как?

— Там придумаем что-нибудь. Справку напишем, типа не перелом, а трещина. Ну, короче, походишь недельку, а там посмотрим по обстановке.

— Ну, ёклмн…

— Ладно ты, не суетись раньше времени. Съёмный сделаем. Чего ещё слышал?

— Рыжего ж погнали за беспредел, так вот, Каха на него злой очень. И на тебя, кстати тоже. Говорит, что это ты капал Алику, чтобы тот Рыжего выгнал. А одному Кахе тяжко со всем справляться.

— Да, это заметно. Непонятно, почему он вместо Рыжего никого не привёл.

— По ходу некого взять. Не Коня же, он ведь тупой. Не подросла ещё смена. Егор, точно надо гипс делать? Стрёмно как-то.

— Тебе же делаю лучше, чтоб никто не заподозрил ничего.

— Блин. Ладно. Приду завтра, но ты помозгуй ещё. Может, ну его на?

Когда я возвращаюсь домой, звонит телефон. Я снимаю трубку и слышу голос табачного капитана.

— Брагин, здорово.

— Блин, Анатолий Семёнович, просил же, — говорю я тихонько, чтобы не слышали родители.

— Выходи, — дело есть.

Ну ёлки-палки. Не мог чуть раньше прийти. Конспиратор хренов.

— Я выйду на минутку, — сообщаю я родителям, сидящим у телевизора.

— Куда опять на ночь глядя?

— Да задачки обещал Юрке Ширяеву дать списать.

— А сам он решить не может что ли? — спрашивает отец.

— Ну, пап. Не может.

— А чего не поднимется к нам?

— Да, стесняется. Стеснительный он.

Я беру тетрадку и выскальзываю на улицу. Артюшкин уже мечется, ожидая меня.

— Брагин, — подскакивает он ко мне. — Всё, как ты говорил. Твои начали бомбить своих же клиентов.

— Ну не идиоты ли? — подмигиваю ему я.

— А это значит, — говорит он, не реагируя на мои слова, — что пришло время тебе поработать. Слушай сюда!