21. Чудо на льду

— Погодите, Анатолий Семёнович. Не торопитесь. План-то уже имеется. Грандиозный план с подсадной уткой, большими деньгами и взятием с поличным.

Он замирает и ждёт продолжения.

— Единственное, что может вас огорчить, это то, что Каха, мне кажется, на дело сам не пойдёт. Ему просто не на кого бросить свою контору. Но люди его однозначно будут. Так что проследить связь легко удастся.

— А как его самого выманить?

— Да как выманишь-то его? Никак. Либо выйдет, либо нет…

— Действительно, грандиозный план. Либо выйдет, либо нет…

— Всё верно. Хорошо, что вы понимаете. Только у меня есть одно условие.

— Что ещё за условие? — сердито спрашивает капитан.

— Если там будет парнишка с загипсованной рукой, его ни в коем случае не задерживать. Это мой агент.

— Чего? Какой ещё агент?

— Пятнадцать лет, рука в гипсе. Ясно? Если вдруг его заметут, я просто предупредить хочу, я ему найму лучшего адвоката, развалю вам всё дело против Кахи и буду свидетельствовать против вас лично.

— Ты не больно-то борзей! — злится Артюшкин.

— Просто это важное условие и я хочу, чтобы вы это осознали и чтобы мы понимали все тонкости заранее. Улавливаете?

Мы какое-то время обсуждаем детали и он уходит.

Утром я бегу в аптеку на Демьяна Бедного. В детстве, в моём подлинном детстве, во дворе дома, где находится эта аптека, мы как-то раз нашли с пацанами целую кучу выброшенных изделий номер два в бумажных упаковках. Применять их в то время нам было не на ком, но радости и поводов для шуток мы получили немало.

Сегодня мне нужны гипсовые и обычные бинты. Как следует поразмыслив, я решил сделать Трыне лонгет, чтобы он мог сбрасывать «панцирь», приходя на тренировки.

Выходя из аптеки, сталкиваюсь с Рыбкиным.

— О, Егорий. А ты чего здесь сутра пораньше? Заболел кто?

— Так я же ещё лекарства принимаю. Вот подкупал.

— А-а-а, — тянет он. — Понятно. А я вот на работу.

Ну, это тоже понято, опорный пункт размещается в соседнем здании.

— Я не Егорий, кстати.

— Ага, точно, — соглашается он. — Я у тебя спросить хотел. А чего это ты с Артюшкиным тёр, когда я вас встретил? Он тебя всё по тому делу колебает?

— Ага. Он, конечно, тот ещё типчик, как прилипнет, не оторвёшь. Подкараулил, когда я с собакой вышел и привязался. Я вот тоже хочу спросить, почему он так на Кахе повёрнут? Прям одержимость какая-то.

— Так это, счёт у него неоплаченный. История была пару лет тому. У Толика племянница, девка молодая, красивая, а Каха её испортил. Она влюбилась, ну он и позвал её к себе домой. Вино, кино и домино. И там её втроём с дружками оприходовал. Заяву на него написали, но дело замяли, сам понимаешь и Толя не смог ничего сделать. У Кахи батя шишка нев***ная. Вот и весь секрет полушинели.

— Полушинели?

— Ну, ты понял, — машет он рукой. — Ладно, бывай. Некогда мне. Пошёл работать.

Трыня ждёт меня у подъезда.

— Здорово, — протягивает он руку. — Я уж думал, ты забыл, да в школу ушёл.

— В школу рановато ещё. В аптеку ходил. Пошли, забинтую.

Мы поднимаемся в квартиру и заходим на кухню. Раджа приветствует Трыню махами хвоста и головой подставляемой под руку. Типа, гладь.

— Съешь чего-нибудь? — спрашиваю я. — Завтрак пропустил, наверное? Доставай из холодильника масло, сыр. Хлеб на столе. Бери, что на тебя смотрит. Буженина ещё имеется.

Пока он ест, я готовлюсь к «оказанию первой помощи». Смотрю воображаемый «ютубчик». Да, сейчас бы он пригодился, но, если честно, за всё время, что я здесь, рука ни разу не потянулась к карману, где обычно лежит телефон.

Я складываю гипсовый бинт в несколько слоёв длиной примерно двадцать пять сантиметров и мочу в тёплой воде. Накладываю Андрюхе на руку по длине и жду, когда схватится.

— О, зыкано! — говорит он. — Это как рыцарские доспехи. Точно! Так можно в натуре латы сделать, а потом серебрянкой покрасить и ходить.

— Иди, сэр Ланселот, руку отмой от гипса, — посылаю я его в ванную, сняв панцирь с руки.

— Чё за Ланселот? — интересуется он.

— Рыцарь круглого стола. Не слыхал?

— Ну так, чё-то вроде слыхал…

— Поищи в библиотеке. Интересные истории про древних рыцарей, английский эпос. Почитать нужно, но мне, скажу по секрету, наши былины больше нравятся. В них прям-таки голос предков оживает. Ой ты, гой еси, добрый молодец! Былины тоже почитай. Обязательно.

Я снова прикладываю толстую гипсовую полоску к руке Трыни и заматываю сверху бинтом.

— Ну вот, теперь у тебя трещина лучевой кости. Эта хрень называется лонгет или лонгетка. Кисть лучше постараться не сгибать, руку беречь и орать, что мол больно по поводу и без повода, понял?

— Ладно, — вздыхает он. — Справку надо будет на физкультуру.

— Справку я тебе раздобуду. Смотри. Сейчас ни в какие дела не встревай, ясно? Если что, говори, рука страшно болит и надо опять к врачу бежать. А вот двадцать третьего у тебя может не получиться соскользнуть, потому что куш будет большой и все силы будут брошены на него.

Я ещё некоторое время инструктирую Трыню, и он уходит в кино, чтобы не возвращаться в интернат слишком рано и не вызывать подозрений. А то куда это он ходил с самого утра, что к первому уроку пришёл уже в гипсе?

На перемене меня выцепляет Крикунов.

— Брагин, иди сюда.

— Здравствуйте, Андрей Михайлович.

— Сегодня вечером ты приглашён на домашнюю вечеринку к Куренковой. Будет только ближайший круг.

— Но я вроде и в дальний-то круг не вхожу. С чего бы ей меня приглашать?

— Сейчас тебя все будут зазывать.

— Почему это?

— Не понимаешь?

Мимо проносятся школьники, оглашая воплями всю школу. Крикунов неприязненно озирается.

— Пойдём-ка в комитет, а то здесь и не поговорить.

— Так что я должен понимать? — спрашиваю я, когда мы оказываемся в комсомольской комнате.

— То, что сейчас в хороших отношениях с тобой будут заинтересованы очень многие.

— И почему же? — задаю я вопрос, хотя уже догадываюсь об истинных причинах.

Крикунов смотрит в мои невинные глаза и качает головой.

— Все уже знают, один ты не знаешь. Дурень. Потому что ты новый фаворит Новицкой.

— Я кто? Фаворит? Это типа, как граф Орлов, что ли? Что за херня, Андрей Михайлович? Она на меня орёт всё время, никаких даже тонких намёков на притяжение, я несовершеннолетний, у нас разница в возрасте. Ахинея какая-то.

— Орёт, говоришь? Скоро перестанет. А то что несовершеннолетний… Кого это смущает? Лось ты здоровый уже и юный притом, типа невинный. Неплохое сочетание.

— А вы? — спрашиваю я. — Вы тоже были фаворитом?

— Что?! Это уж совершенно не твоё дело.

— И поэтому вас в школу сослали?

— Это тебя не касается, — практически подтверждает он мои догадки.

— Ладно. Понятно всё с вами. И что мне теперь делать? Отказаться невозможно, а подчиниться немыслимо. Так что ли? А потом? Из комсомола меня исключит?

— Это вряд ли, — пожимает плечами Крикунов. — Но от себя отдалит.

— А вы где, горкоме работали или в райкоме?

— Так, всё. Иди на урок. Ты всё понял про день рождения? Вот, держи, здесь адрес. Начало в семь вечера. Куренкова баба полезная. Новицкая тебя выпнет через полгода, а она никуда не денется. Улавливаешь мысль?

Да чего тут улавливать? Твой пример вот он, прямо перед глазами. Крикунов протягивает мне открытку с адресом.

«Дорогой Егор, буду рада видеть тебя…»

И чего ей подарить? Батя КГБшник, дом полная чаша, всё есть. Даже и не знаю. С Платонычем посоветоваться? Так времени мало…

Я прихожу по указанному адресу в начале восьмого. Дом соседний с Новицкой. В подъезде консьерж, или как он там называется, дежурный. К кому? К Куренковой. Минуту, я позвоню. Проходите.

В руках огромный букет роз, бутылка французского шампанского и французские духи. На этот раз «Шанель» Сто процентов, у неё они имеются, но времени на сборы было мало. Поэтому, спасибо, Платонычу и за это.

— О! Егор! Какие чудесные подарки! Ты с ума сошёл! Это же так дорого!

А она ничего, даже симпатичная. Пропеллер, конечно, на любителя, но так-то просто кровь с молоком.

В квартире полно народу. И квартира, судя по всему, её, хотя родители тоже тут. В гостях. Большая гостиная обставлена импортной мебелью, под потолком хрустальная люстра, как в Версале, на окнах тяжёлые портьеры. Это немного не соответствует современной архитектуре дома, но, на удивление, слишком кичевым не выглядит.

Крикунов тоже здесь. В джинсах, нежно-голубом кашемировом свитере, весь такой несоветский фирмач. И батя её тоже типа фирмач.

— Роман, — говорит он, протягивая мне руку.

— Очень приятно, Егор.

Взгляд у него сочувственно-проникновенный, понимающий. Он тоже в джинсах и всё тех же золотых очках. Волосы приглажены в попытке замаскировать рано возникшую плешь.

«Плешь, а-а, сэйвер оф юниверс…» Эта песня «Квинов» выйдет в этом году, кстати. Вместе с фильмом «Флеш Гордон».

— Мы уже встречались? — спрашивает Куренков, чуть прищурившись.

— Да, — соглашаюсь я. — Один раз, мимолётно.

— А где? — пытается припомнить он.

— В баре у Альберта. Любите спорт и азарт? Вы с Каховским разговаривали.

Его веки дёргаются, но лишь на крохотную долю секунды.

— Хм, — чуть качает он головой. — Бывает, да. А ты?

— Я-то? — широко улыбаюсь я. — Я заядлый игрок. Не как Достоевский, конечно, но на хоккей ставлю постоянно.

— Егор, ты тут не скучаешь? — спрашивает именинница. — А то мой родитель может быть чрезвычайно занудным.

— Нет, конечно, Валентина Романовна. Мы очень хорошо беседуем.

— Прекрати! Что ты творишь! Ещё «товарищ секретарь» скажи. Для тебя я просто Валя. Понял?

— Конечно, Валя, — улыбаюсь я.

— Чего тебе налить? Хочешь шампанского?

— Я алкоголь не пью, я же спортсмен. Так что можно морс.

— А хочешь «Пепси-колу»?

— О, отлично!

Вообще-то ей хорошо сантехнику чистить, ну да ладно, выпью разок, поди с одного-то раза не превращусь в козлёночка.

Среди присутствующих обнаруживаются художник, местный музыкант по имени Изиль, который потом будет писать для доброй половины российской эстрады, адвокат, отец известного в будущем музыкального продюсера, какие-то люди неопределённого рода занятий и даже товарищ Ефим. Он появляется после меня и всех «категорически приветствует».

— О, Роман, я вас категорически приветствую! О! Егор! И ты здесь? Ну и правильно, надо стремиться туда, где собираются лучшие люди города.

— Здравствуйте, Ефим Прохорович, счастлив вас видеть. По большому счёту, я здесь благодаря вам.

Он хлопает меня по плечу.

— Благодарность, молодой человек, это прекрасное качество. Особенно хорошо, когда она проявляется не только в славословии. А-ха-ха! Шутка!

Ефим принимается громко хохотать, немного напоминая буфетчицу в исполнении Олега Табакова.

Мать Валентины оказывается стройной дамой декадентского вида, не выпускающей из рук длинный мундштук с американской сигаретой. Дочь, похоже, пошла не в неё, в отцовскую породу, наверное.

За стол никто не садится. Угощения стоят на столе в углу комнаты и каждый подходит и набирает, что пожелает. Фуршет. Всё экстра модное.

— Знаешь, что означает его имя? — спрашивает меня Куренков, когда музыкант Изиль садится за пианино и начинает исполнять собственные песни.

— Наверное, что он иудей, — пожимаю я плечами.

— А-ха-ха! — хохочет Роман. — Что он иудей и так ясно. Нет, это революционное имя, означает «Исполнитель заветов Ильича».

— Серьёзно? — удивляюсь я. Забавно. Век живи, век учись. Я такого не знал. Я понимаю, Ким, Вилор, Вилен, но Изиль… это прям экзотика.

— Это точно. А чем ты занимаешься? Каким спортом?

— Хожу в «Динамо» на самбо.

— К Скачкову что ли?

— Роман Александрович, есть ли в этом городе взрослый человек, которого вы бы не знали?

— Ты, я вижу, тоже много чего знаешь. Отчество моё, например.

Я пожимаю плечами.

— Выдающихся людей надо знать.

Он хмыкает.

— Так значит ты у Альберта часто бываешь, да?

— Заглядываю иногда. Я вот спросить хотел, можно?

— Ну спроси.

— А вас менеджерские качества Каховского устраивают?

— Чего? — он чуть наклоняет голову и внимательно смотрит на меня поверх очков.

— Да видите ли, дело у него интересное, а организатор он бездарный. Я бы лучше справился.

Он долго молчит, изучая моё лицо, а потом предлагает:

— Отойдём-ка в сторонку.

Мы садимся на диван, свободный, поскольку все гости толпятся вокруг безголосого Изиля.

— А зачем тебе? — спрашивает Куренков.

— Так затем же, зачем и вам.

— Деньги?

— Деньги, связи. Люди ведь там непростые, как правило.

— Непростые, — соглашается он. — Да вот не слишком ли ты юн для этого?Сейчас ты на коне, чувствуешь силу, за тобой Новицкая. Но через полгода всё может измениться.

— В одном месте ухудшится, в другом улучшится. Всё правильно. Нужно работать в разных направлениях.

Он задумчиво трёт переносицу указательным пальцем, погрузившись в размышления.

— Это дело непростое, — наконец произносит он. — Во-первых, Каха связан с блатными, а нам сейчас нет резона там воду мутить. Во-вторых, работает человек и пусть работает. Он только начал ещё. В-третьих… В общем, есть и в-третьих и в-четвёртых. Убирать мы его пока не собираемся.

— Зря. От меня эффект больше будет. А если я с блатными утрясу и уберу его сам, причём чисто и в рамках кодекса?

— Самомнение у тебя немалое. Только всегда ли это на пользу? Уберёшь, тогда можно будет рассмотреть твою кандидатуру. Но для этого тебе придётся помочь мне ещё в одном деле.

— Считайте, что дело сделано. Помочь в вашем деле я и авансом могу, не дожидаясь достижения первых двух условий.

— Хм. Ты хорошо подумал?

— В общем, да, — чуть помешкав, отвечаю я.

— Ну ладно. Просто только что ты подписал договор своей собственной кровью. Ты это понял?

— Вот вы значит кто на самом деле? Серьёзно? Сейчас аж мурашки по спине побежали. Только не смейтесь, как Мефистофель.

— Да теперь нам обоим не до смеха будет, — говорит он тихо, но пафосно.

Излишне пафосно. Ну, это ты зря Рома, посмеёмся ещё. Отчего бы не посмеяться?

Двадцать третье февраля — красный день календаря. Вообще-то не красный, рабочий день это, просто в этом году на субботу выпадает. И это уже завтра, но пока дождёшься поседеешь и весь адреналин на годы вперёд выработаешь. Да, Раджа? Да. Хороший, хороший мальчик. Только ты со мной не споришь и делаешь всё, как я сказал.

Хотя нет, лукавлю. Все меня слушаются, все. Артюшкин, Лида, Трыня, Платоныч, даже Каха, Баранов и, в некотором смысле, Куренков. Ну что же. Значит надо действовать. И вечный бой, покой нам только снится. Верно же? Верно, Радж, верно.

Я выхожу из дому и иду в горком. Мы красные кавалеристы и про нас былинники речистые ведут рассказ. Вот же прилепилось, теперь до ночи будет в голове крутиться. По радио только что услышал.

— Здравствуйте, товарищи, — приветствует собравшихся Новицкая. — Все у нас? Давайте начинать.

Заседание проходит, как обычно. Обсуждаются всё те же вопросы и с теми же интонациями. Многие члены бюро относятся к моему присутствию мягко говоря нейтрально и индифферентно, вероятно считая краткосрочной блажью Новицкой. Ну что же, увидим. Как будут развиваться события, покажет время. Или «Время».

— Иванова, — говорит Ирина в конце заседания. — Что у нас по завтрашнему мероприятию? С транспортом всё решено? Не будет сбоев, как в прошлый раз?

— Всё решено, подтверждено и несколько раз перепроверено. Выезжаем в восемнадцать часов от горкома. Будет междугородний «Икарус».

— А с питанием и программой какая ситуация?

— Всё чётко. Согласно инструкциям.

— Ну, хорошо, Лена. Значит завтра в восемнадцать часов все должны быть как штык. Уважительная причина для отсутствия — смерть. Больные — на носилках. Всё ясно? Вопросы по программе к товарищу Ивановой. Всё. На этом заседание объявляю закрытым.

Все начинают расходиться, а я подхожу к Новицкой. Не я один. Вокруг неё оказывается целая толпа, но она, заметив меня, кивает:

— Слушаю тебя, Егор.

— Ирина Викторовна, — говорю я, — хотел предупредить, что я завтра могу опоздать.

— Что?! — сдвигает она брови и в этом возгласе отчётливо слышится львиный рык. — Ты не слышал, что я только что говорила?

— Слышал, конечно, и я обязательно буду. Честное комсомольское. Просто могу немного задержаться.

— А ты что у нас председатель совета министров? То есть ты думаешь, что уважаемые старшие товарищи будут тебя ждать, пока ты решаешь свои неотложные министерские дела?

— Нет, конечно, я так не думаю. Семеро одного не ждут. Это мне известно. Так что, если я не закончу свои дела до восемнадцати часов, то доберусь самостоятельно.

— Не слишком ли ты самостоятельный? Вернее, не слишком ли много ты о себе возомнил? Чтобы был вовремя, если не хочешь получить взыскание.

— Взыскание не хочу, буду вовремя, — согласно киваю я. — Но если вдруг опоздаю приеду сам. До свидания товарищи. До завтра.

Хочу ещё добавить: «Ленин, партия, комсомол!», но сдерживаюсь и ретируюсь молча. Если бы не присутствие посторонних, она бы меня разорвала голыми руками. А теперь вынуждена молча смотреть мне в спину. Но и от одного её взгляда у меня горит между лопатками. Точно ожог будет. Вот ведь баба. Неукротимая. Пока.

Из телефон-автомата я звоню Лиде. У неё всё нормально. Естественно, она нервничает и поэтому рычит, как пантера. Да, кстати, она даже похожа на Багиру. Надо же, раньше в голову не приходило. В общем, рычит и искрит. Но другого от неё я и не жду. Ничего, всё будет хорошо. Всё получится.

— Лидка, всё будет хорошо. Не паникуй. Работаем по плану. Ты же мент.

Поговорив с ней, я иду в бар. Там царит ажиотаж. По результатам этой игры банк будет разыгран полностью. И даже если никто не угадает точный счёт, будут высчитаны коэффициенты. Так что деньги достанутся практически всем. Моя идея.

А сам я поставил ещё вчера, и для пущей убедительности поставил немало. И теперь по требованиям трудящихся запись о моей ставке красуется на отдельной грифельной доске. На ней написано: «Бро 500 СССР:США 5:2». Это означает, что я поставил пятьсот рублей на выигрыш нашей «красной машины» над америкосами со счётом пять-два.

Ну, простите, товарищи. Тотализатор такая штука, что надо рассчитывать только на себя. И уж точно не на меня. Ещё я поставил сотню на выигрыш нашей сборной. Но там пул маленький, всего триста рублей. А вот банк в игре на счёт достиг невероятных одиннадцати тысяч трёхсот пятнадцати рублей. И только один человек из всей этой толпы желающих сорвать большой куш сделал правильную ставку. И этот человек не я.

Этот человек Лида. Она поставила жалких десять рублей на выигрыш американцев и столько же, тоже десятку, на точный счёт, то есть четыре-три в пользу США, потому что сегодня, вернее уже завтра, в пять утра по местному времени начнётся игра, которую в последствии назовут «чудом на льду».

Чудо не для нас, а для американцев, ведь именно их команда, собранная из неопытных студентов отберёт у нас золотые медали на этой Олимпиаде. И весь банк, за вычетом комиссии организаторов достанется Лиде. То есть в основном мне и частично ей. Но суть не в этом. Суть в том, что Рыжий и Каха ни за что не упустят возможность ограбить одного единственного победителя, унёсшего весьма крупную сумму в дамской сумочке.

Они уже провернули несколько подобных грабежей. А это, в свою очередь, означает, что табачный капитан Артюшкин сцапает всю банду с Кахой или без него. Но даже если без него, он обязательно выбьет из них показания, которые позволят ему взять и его тоже. Уж это, как пить дать.

А последствием этого события станут другие мои шаги и достижения. Впрочем, лучше сначала убить медведя, а уж потом делить его шкуру. Нужно просто дождаться завтрашнего дня, выдержать, пока не закончится операция, а потом ехать тусить с комсомольцами. Немного подождать и всё. Всё выстроено, всё подготовлено, всё спланировано. Надо просто подождать.

На следующий день бар работает только с двух часов. Это, конечно, идиотизм. Суббота, выходной да ещё и праздник. Но Альберт неумолим. Никакая Олимпиада, да что Олимпиада, сам Брежнев не заставит его изменить расписание. Впрочем, он прав. Сегодня посетителей мало, а те, кто пришёл, пребывают в глубоком унынии, оплакивая олимпийское золото нашей хоккейной сборной и собственные денежки.

Игра до добра не доводит. Вот вам очередное подтверждение.

— Все страшно злые на тебя, — говорит мне Каха.

— Но что тут поделать, — бессильно развожу я руками. — И на Баруха бывает проруха. Тебе-то какая разница, ты же своё в любом случае забираешь.

— А знаешь кто выиграл? — спрашивает он.

— Скажи.

— Та баба.

— Которая? Та что Рыжего цапнула?

— Да, именно она, — ухмыляется Каха.

— И сколько же она подняла?

— Восемь тысяч четыреста девяноста четыре рубля.

— Ого, не слабо, да? Я бы не отказался от такого. А вы сколько взяли? Около трёхи?

— Три с половиной. Но не забывай, треть ещё Алику надо отдать и ещё там расходы появились. Короче нам остаётся хрен да маленько. А какая-то девка одна восемь с половиной захапала.

— Забрала уже? — спрашиваю я.

— Нет, ещё не приходила.

— Да блин, — вздыхаю я. — Фортуна изменчива. Если был бы пьющим, накатил. Эх, лучше бы цветной телевизор купил, чем судьбу искушать. Ладно, выпью кофейку.

Я подхожу к стойке.

— Ну что же ты, Бро, — подходит ко мне мужик, похожий на Чингис-хана.

Это заведующий плодово-овощной базы.

— Да, Никонорыч, тут и говорить нечего. Угорел я на пятихатку. Да там и ещё на сотню. Короче, огорчили меня наши. Я, главное, понять не могу, как такое вообще могло произойти. И кому? Студентам необстрелянным продули. Это что-то вообще немыслимое.

Чингис-хан машет рукой, вливает в себя стопку коньяка и идёт в гардероб. В это время в баре появляется Лида. Точно в назначенное время. Она накидывает пальто на спинку стула, садится за столик у окна и заказывает себе бокал шампанского. Всё правильно, надо отпраздновать победу.

Только ведёт она себя немного нервозно. Неестественно. Почему пальто не сдала в гардероб? Зачем поднимается со стула? Снова садится, встаёт и оглядываясь идёт в сторону перегородки. Там Каха с большой неохотой и сожалением расстаётся с суммой выигрыша. Думаю, единственное, что его примиряет с этим — расчёт на то, что ещё сегодня эти деньги вернутся к нему.

Лида заворачивает деньги в газету и кладёт пакет к себе в сумку. Потом молча встаёт и возвращается за столик. Там её уже ждёт шампанское. Она делает большой глоток и победно улыбается, не глядя в нашу сторону, хотя мы с Кахой смотрим на неё в упор.

— А кто она такая, ты не знаешь? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает он. — Да какая разница? Ладно, буду собираться. Ко мне баба прийти должна. Пойду я.

— А выигрыш кто будет выдавать?

— Так всё. Больше выигрыша нет, всё уже выдал, — отвечает он.

Лида встаёт и уходит в туалет. Сумочку она предусмотрительно уносит с собой.

Каха подходит к стойке и заказывает себе коньяк. Лида тем временем возвращается за столик и допивает шампанское.

— Ладно, говорю я. Тоже буду собираться.

Я прохожу мимо небольшого гардероба и иду в туалет. Но прежде чем открыть дверь с буквой «М», я останавливаюсь в небольшом тамбуре, озираюсь. Убедившись, что меня никто не видит, подхожу к давно стоящему в простенке, неработающему холодильнику. Открываю дверцу и вынимаю свёрток только что оставленный Лидой. Запихиваю его в карман и только потом захожу в туалет.

Потом я неспеша возвращаюсь в зал и вижу, что ни Лиды, ни Кахи здесь уже нет. Твою мать! Она же должна была ждать моего возвращения! Какого хрена!

Я вылетаю на крыльцо и вижу, как Каха машет проезжающей машине и та останавливается. Он держит её под руку, открывает дверь, что-то быстро спрашивает у водителя и помогает Лиде сесть внутрь. Правда, со стороны кажется, что он буквально запихивает её туда. Рядом с водителем садится какой-то кент.

— Каха! — кричу я и бегу к нему.

Какого хрена! Что за машина! Твою мать!

Машина отъезжает в момент, когда я подбегаю. Единственное, что я успеваю заметить — марка и номер. А ещё то, что на заднем диване рядом с Лидой, помимо Кахи сидит ещё мужик. Это «Москвич» Рыжего.

Все предыдущие разы, Каха с Рыжим действовали иначе. Каха выводил человека с выигрышем на крыльцо и показывал его. Его пацанчики садились ему на хвост и шли до самого дома или до места, которое было удобным для нападения.

Двоих они ограбили в подъезде, а одного на пустыре неподалёку от дома. Мой расчёт был такой, что с Лидой они пойдут по этому же сценарию. Но для неё они придумали что-то другое. И это другое, неизвестное и, несомненно, чрезвычайно опасное буквально разрывает мне мозг.

Блин-блин-блин! Вот тебе и грандиозный план. Рыжий с ней точно церемониться не будет. Сука!!! Сердце буквально разрывается, а желудок перерезает ужасная боль. Так, спокойно. Сейчас всё разрулим. Надо только позвонить! Надо срочно позвонить! Я поворачиваюсь и со всего духа бросаюсь к телефонной будке.