23. Lover of the Russian Queen

«Очаровательные глазки очаровали вы меня. В вас столько жизни столько ласки, в вас столько страсти и огня», — проносится в моей голове в момент, когда я выставляю простой блок, стараясь сделать это помягче. Помягче, чтобы барыня не ушиблись-с.

Да вот только…

— Ой-ой! — вскрикиваю я.

— Прекрати паясничать и стонать, как девчонка! — рычит Ирина, не достигнув своей цели.

Я задираю рукав и смотрю на руку. Мама дорогая!

— Что… Что это у тебя такое? — обескураженно спрашивает она.

На руке чернеют жуткие синяки, повторяющие по форме собачью челюсть.

— Боролся с нечистью, — морщусь я. — Практически, как профессор Ван Хельсинг.

— Ирина Викторовна, — вступает водитель, — Егор участвовал в захвате преступников в деревне Осиновка. Автомобиль тоже был задействован. Там целая войсковая операция проходила. Наверное, полк милиционеров с автоматами.

— Что?! Кто дал распоряжение использовать горкомовский транспорт?

Есть женщины, прекрасные в гневе. Может, Ирина знает, что хороша, когда сердится, вот и пользуется этим напропалую? Брови сдвинуты, глаза горят, полные, знающие толк в любви, губы трепещут, а грудь… Грудь — это отдельная поэма.

На Новицкой сегодня весьма легкомысленный наряд, будто мы не День советской армии отмечаем а тусуемся на дискаче где-нибудь в Берлине или в прозападной Риге. Ярко розовые шорты и белый топ без рукавов, да ещё и с огромным вырезом. Голые плечи и возмутительная геометрия сфер, вписанная в треугольник этого вызывающего и дерзкого выреза, делают воспоминания об Осиновке блёклыми и малозначимыми.

— Давид Георгиевич вызвался помочь добровольно, — объясняю я. — Если бы не он, преступникам бы удалось скрыться!

— Да что вы мне голову морочите?! — злится Новицкая, от того что не понимает, о чём идёт речь. — Каким ещё преступникам?!

— Эх, Ирина Викторовна, они девушку украли! — с жаром говорит Давид и жестикулирует практически по-итальянски.

— Бред какой-то! — трясёт головой Ирина.

— Нет, — не соглашается водитель. — Не бред. Молодая девушка, красавица! Егор дрался, как лев. Я сам не видел, но милицейский начальник мне сказал. Говорит горкому благодарность будет. Я ему объяснил, что мы не ради благода…

— Дрался как лев? — перебивает его Новицкая.

Зря он, кажется, про молодую красавицу упомянул.

— Девушка-красавица? — уточняет она. — И где она теперь?

— Мы с Егором её домой завезли.

— Домой, значит? Не милиция, а вы с Егором…

— Ну да, — разводит он руками.

— А ты, — поворачивается ко мне Ирина, — значит знал заранее, да? Поэтому ты боялся опоздать?

— Об операции знал, а о похищении нет.

Она всё ещё находится во власти гнева.

— И почему не объяснил? Я что, не человек? Со мной по-твоему нельзя нормально говорить, только врать да увиливать?

— Подписку дал о неразглашении, — примирительно улыбаюсь я. — На кодексе поклялся.

— Так-так… — подозрительно щурится она. — И что это за девушка?

— Да просто… Просто какая-то девушка…

— Какая-то девушка, — задумчиво повторяет Новицкая. — И каким местом ты оказался связан с этой операцией или, вернее, с этой «какой-то» девушкой? Почему именно ты? Не расскажешь?

— Так нельзя мне, накажут.

— Ну ладно, — кивает она, подводя черту под этой пикировкой. — Хорошо. Давид Георгиевич, объявляю вам благодарность…

— С занесением? — встреваю я.

Она бросает на меня обжигающий взгляд.

— Но в другой раз подобные действия обговаривайте со мной. Это не дело, да и автомобиль не ваша личная собственность, чтобы распоряжаться им с подобной лёгкостью.

— Не было возможности, — кручинится Давид, — всё так быстро закружилось.

— Хорошо, неважно. Позже мне всё подробно расскажете. А теперь можете ехать. Егор, а ты найди Иванову, узнай, в каком ты номере, бросай вещи и давай скорей присоединяйся к коллективу. Все уже в оздоровительном центре.

Да что ж такое-то! И здесь баня. Кругом одни бани. Ирина уходит, а мы смотрим ей вслед, и мне кажется, будто её пышные волосы превращаются в светящийся след, подобный тому, что оставляют в небе самолёты.

Она стучит шпильками, а короткие розовые шорты при ходьбе эффектно подчёркивают округлости бёдер и дарят мне новый чувственно-созерцательный опыт. А заодно демонстрируют упругость молодой плоти и полное отсутствие целлюлита.

Мы с Давидом переглядываемся.

— Фу-у-у, — выдыхает он. — Пронесло! Я думал не сносить мне головы, если честно.

— Я тоже.

Я иду по коридору, пытаясь выяснить, где тут оздоровительный центр и где, собственно, Иванова. Дежурной в фойе нет, да и никого нет. База отдыха зимой не работает и сейчас открыта исключительно для нас. Поэтому нет ни гостей, ни персонала. Где-то там впереди слышится весёлый гомон. Туда мне и надо.

Но, не успеваю я найти место сборища бюро, как вижу Лену Иванову, спешащую мне навстречу. Она шлёпает вьетнамками, оставляя мокрые следы, а из одежды на ней только простыня. Однако…

— Егор, приехал? Меня Ирина Викторовна послала. Пойдём, я тебя провожу. Твоя комната здесь, на первом этаже, вон там в самом конце. Держи ключ. Тринадцатый номер, несчастливое число. Смотри, чтобы привидения не утащили. Разберёшься сам?

— Разберусь, конечно.

— Туалет и душ чуть дальше по коридору. С тобой в комнате живёт Чимаров.

— Это кто? — хмурюсь я, пытаясь припомнить, что это за Чимаров такой.

— Костя Чимаров. Но только он не приехал пока. Может, ещё появится.

Лена многозначительно улыбается и протягивает мне ключ с небольшим деревянным брелоком. На нём красной краской выведено число «13». Хитро. Все живут по двое, чай не буржуи, чтобы по одноместным номерам ныкаться. Опять же для соблюдения морали удобно. А то знаем мы, чем они там в одноместных номерах заниматься будут. Стонать да охать всю ночь.

А почему хитро? Да потому, что Чимаров этот, которого, как мне кажется, я и в глаза-то не видел никогда, не приедет, и я останусь в комнате один. А стало быть, никто и не узнает, когда я ушёл и когда вернулся. Молодец Лена, вернее, Ира.

— Ленок, объявляю тебе благодарность. Проси, что хочешь.

— За что это? — ухмыляется она.

— За миф о Чимарове.

— Ну… Ну, хорошо. Бюстгальтер. Сможешь импортный достать?

— Для тебя в лепёшку расшибусь, — уверяю я. — Говори размер.

— Семьдесят второй, номер три. Запиши, а то перепутаешь.

— Нет, Лен, не перепутаю, — отвечаю я, внимательно разглядывая её сокровища, тщательно замотанные простынёй. Считай, размер твоей груди навеки врезался мне в память.

— Дурак, — хохочет она, явно довольная моими речами. — Давай, бросай вещи и пошли. Там народ уже парится вовсю. Плавки возьми, там бассейн есть, если что.

— А кормить будут? Или только жарить в сауне? А то я голодный, как волк.

— Будут, не переживай. И кормить, и поить, всё будут.

— Вакханалия?

— Ты только при начальстве такое не скажи, — предостерегает она.

— Ладно, не скажу. Простыни там дают или с собой брать?

— Там.

Она провожает меня до мужской раздевалки. Я сбрасываю одежду, надеваю плавки и беру простыню. Сначала подхожу к бассейну.

— А, Брагин! — приветствует меня Люба с соломенным каре. — Ты где был? Говорят преступников… Ой… Что это у тебя с рукой?

— С оборотнем сражался, — весело отвечаю я и с разбегу прыгаю в воду, поднимая фонтан брызг.

Девушки визжат, а парни гогочут. Не все тут, правда, «парни». Есть и пузатенькие дяденьки с очень серьёзными сластолюбивыми лицами. Именно так выглядит второй секретарь Стрункин. Он почему-то поглядывает на меня с опаской. Ну, да ладно, пущай глядит, лишь бы руками не трогал. А вообще народу у бассейна немного. Остальные, вероятно, греют косточки в сауне.

Бассейн не очень большой, метров пятнадцать в длину, так что я долетаю до края одним махом. В этой части глубоко. Поэтому я чуть выныриваю и опираюсь локтями о скользкий кафель бортика. Тут же ко мне приближаются две женские ноги и останавливаются, едва не задевая мои локти. Ноги красивые, ухоженные, ногти покрыты красным лаком.

Я поднимаю голову и вижу над собой замотанную в простыню Новицкую. Она присаживается рядом со мной на корточки и внимательно смотрит на мою руку.

— На тебя собаки напали? — спрашивает они и легко проводит кончиками пальцев по моему запястью.

— Одна, — киваю я.

— Большая?

— Примерно с овчарку, но беспородная.

— И как ты с ней справился?

— Ну, она не сразу напала, я успел подготовиться.

— Как это? — удивляется она.

— В подобных случаях, нужно намотать на руку куртку или то, что есть. Но на мне куртки не было, поэтому я намотал брючный ремень. Когда собака набросилась, я подставил ей защищённую часть.

— И?

Вокруг нас собирается небольшая кучка людей, с интересом слушающих разговор.

— И что дальше? — поясняет свой вопрос Новицкая. — Она набросилась, схватила тебя за руку, а ты?

— Я начал бить её кулаком по болевым точкам и пинать по рёбрам. Собака испугалась и убежала.

— А где у собаки болевые точки? — интересуется кто-то из парней?

В этот момент в дверях появляется небольшая стайка патрициев, замотанных в простыни. Девчата визжат, убегая от парней, и несутся в нашу сторону. Ирина в это самое время начинает подниматься, поскольку на корточках сидеть не так уж и удобно.

В какой-то момент траектории их движения пересекаются и первый секретарь горкома, получив ощутимый толчок в зад, летит в воду. Даже не успев ойкнуть. Простыня вмиг намокает, облепив её тело, а волосы восхитительным веером разворачиваются на поверхности воды.

Мокрая ткань сковывает движения и Ирина начинает молотить руками. Я нахожусь к ней ближе всех, поэтому тотчас подскакиваю и подтягиваю к бортику. Повисает напряжённая тишина. Новицкая отфыркивается, одной рукой цепляясь за бортик, а другой придерживая свою намокшую тунику.

Она замечает мой смеющийся взгляд и в её глазах моментально вспыхивает грозный огонь. Но, вероятно поняв, что все взгляды сейчас прикованы к ней, она решает, что строжиться в такой ситуации было бы глупо и… улыбается.

— Ну, товарищи бойцы… — говорит она и вдруг начинает хохотать.

Её смех в тот же миг подхватывают все присутствующие.

— Ну, товарищи, — произносит она сквозь смех, — хотели своего верного командира утопить! А-ха-ха! Ну, товарищи так товарищи! А-ха-ха!

Она выпускает узел простыни из руки и вытирает мокрое лицо, а он, этот узел, воспользовавшись моментом предательски разъезжается и позволяет тяжёлой, набухшей ткани ползти вниз. Я вовремя замечаю и, чтобы предотвратить надвигающийся конфуз, хватаю взбунтовавшуюся простыню, прижимая руку к роскошной груди Новицкой.

— Что ты делаешь! — шипит она, но, поняв в чём дело, перехватывает мокрую ткань и озирается по сторонам.

Народ делает вид, что ничего не заметил. Её извлекают из воды и девчонки уводят переодевать. Я ещё немного плаваю, а потом сбрасываю мокрые плавки в раздевалке, повязываю простынь на чреслах и иду в парную. Здесь народу уже немного, народ, похоже, напарился и теперь ждёт других удовольствий.

Разумеется, это никакая не сауна, обычная русская парная с каменной печью и валунами, наваленными сверху. В отличие от городской бани, здесь всё по старинке. Вот там передовые технологии и никакой печи нет вовсе. Зато есть кран, из которого бьёт струя острого пара. Эдакий хамам, только очень горячий. Ерунда, в общем.

Я открываю дверцу и убедившись, что уголь в топке горит как надо, беру ковшик, зачерпываю из шайки, то есть из оцинкованного тазика с ручками, где запарен берёзовый веник, и выплёскиваю этот настой на раскалённые валуны.

— Э-э-э!!! — кричат девчонки. — Ты нам всю сауну испортил!

Камни стонут и ухают, вода в мгновенье вскипает, превращаясь в обжигающий ароматный пар. Он вздымается к потолку и клубится, постепенно оползая вниз. Воздух делается мутным и живым. Каждое движение обжигает, вызывая горячий озноб. Эх, хорошо-то как! Давненько я в баньке не был. Ох давненько… Если б ещё кто-нибудь прошёлся по мне веником…

Барышни выбегают, не выдержав жара и я сняв простынь расстилаю её на полке и вытягиваюсь, ложась на живот. Тело становится влажным. Блин, как же классно, особенно после дневных треволнений.

Через пару минут открывается дверь и я слышу знакомый строгий голос:

— Это что у нас тут за стриптиз!

Поворачиваю голову. Точно, она. Парная моментально пустеет, и в один миг мы остаёмся один на один.

— Ириш, похлещи веничком, а? — прошу я.

— Чего? Ириш? Ну, Брагин, конец твой пришёл.

Она берёт из таза веник и стряхивает его над камнями, а потом выливает на печь остатки воды. Раскалённые доски парной с жадностью впитывают новую партию пара, и я снова чувствую сладкий озноб.

Ирина подходит ближе и некоторое время не двигается, просто стоит и рассматривает меня. Там особо и смотреть нечего, но тем не менее. Потом, медленно потряхивая, она проводит надо мной веником. Будто совершает шаманский ритуал.

Затем она начинает махать им надо мной, пуская обжигающие волны. Блин! Да она матёрая банщица.

— Ты где так научилась? — спрашиваю я, задыхаясь от удовольствия.

— Нравится? — спрашивает она и проводит веником, едва касаясь тела, от пяток до затылка.

— Да, — выдыхаю я.

— Хорошо. Потому что тебе тоже придётся постараться, чтобы мне понравилось.

Я не успеваю выразить согласие, как в тот же миг получаю хлёсткий удар по заднице. И по ляжкам, и по хребту, и снова по ляжкам, и снова по заднице, и опять по заднице.

— Убьёшь! — хриплю я, готовясь принять смерть от этакого удовольствия.

— Бесишь! Бесишь меня! Ах, как ты меня бесишь, Брагин, — приговаривает она, нанося мне удар за ударом.

Она вся красная, мокрая и… одержимая. Как бы её тут кондратий не хватил.

— Пощады! — притворно молю её я. — Пощады… Ирка! Хорош, говорю! Иди в душ!

Я вскакиваю, а она всё не может остановиться и пытается хлестать ещё и ещё. Схватив простыню, я выскакиваю из парилки и встречаю бурный хохот комсомольцев.

«Комсомольцы — добровольцы, мы сильны нашей Ленинской дружбой», — звучит в моей голове, когда я бегу в душ.

А потом все собираются у стола. Кто-то из персонала, всё-таки, имеется, поскольку еда явно местного производства. В доказательство моих мыслей в зале появляется женщина в белом колпаке с тележкой на колёсиках. Она везёт тарелки и кувшины с компотом.

На столах стоят хрустальные бокалы и множество бутылок. Коньяк и вино.

— Прошу всех к столу! — провозглашает Лена Иванова, и все тянутся на её зов.

Да уж, поесть давно пора. Многие из участников праздника переоделись, Ирина тоже. На ней снова шорты и невообразимо дерзкий топ. Я в джинсах и в свежей, привезённой из дому рубашке. Но некоторые наши соратники так и остаются в тогах и туниках, сооружённых из простыней.

Виночерпии из числа мужей разливают напитки. В бокале у Новицкой плещется вино. Я сижу на дальнем конце стола, на значительном расстоянии от руководства. Рядом со мной мои боевые подруги Катя и Люба. На тарелке большущая котлета и картофельное пюре с маленьким озерцом из растопленного масла. Помимо этого на столе полно яств – сервелат, икорка, малосольная красная рыба, сыр, домашние салаты, соленья.

— Слово для приветствия предоставляется первому секретарю горкома ВЛКСМ Ирине Викторовне Новицкой, — говорит любительница импортных лифчиков Иванова.

Новицкая поднимается с бокалом в руке.

— Товарищи! — начинает она. — Ровно шестьдесят два года назад, в этот день возникла Красная Армия, могучая и несокрушимая сила, способная защитить наше советское государство, защитить Революцию! Все вы хорошо знаете историю нашей Родины и наших Вооружённых сил. На каждом её этапе вооружённые силы играли роль, значение которой невозможно переоценить. Но армия, по большей части, состоит из молодых людей, из комсомольцев. Можно сказать, что комсомольцы — это кровь и плоть нашей армии, и будущее нашей страны. Комсомол — это великая сила, питающая все части огромного организма, да и нас с вами. Поэтому я поднимаю бокал за вооружённые силы Советского Союза и за Комсомол. Наше праздничное заседание объявляю открытым! С праздником, товарищи!

— За Комсомол! — кричат все и радостно чокаются.

Лена Иванова выпивает довольно большой бокал коньяка и вдруг начинает петь:

— Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная,

И нету других забот!

И все подхватывают:

— И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт.

Меня моё сердце

В тревожную даль зовёт.

А второй секретарь Стрункин, оправдывая свою фамилию, берёт гитару и уверенно аккомпанирует. Я тоже пою от души вместе со всеми. Почему бы не спеть красивую песню. Ну а потом все набрасываются на еду. И на выпивку, разумеется.

Изрядно захмелев и перепев все комсомольские песни, народ начинает танцевать. Появляется магнитофон и власть над умами, вернее, над телами безраздельно переходит к мелодиям и ритмам зарубежной эстрады.

«Ра, Ра, Распутин, лавер оф зе Рашн Квин…» — поёт «Бони М».

Все самозабвенно отплясывают, а я примеряю текст песни на себя.

— Так, Брагин, ты почему не танцуешь? — строго спрашивает Новицкая, подходя ко мне.

— Так я же трезвый, Ирина Викторовна, — отвечаю я с улыбкой.

— Вот и хорошо, что трезвый, — кивает она. — Пойдём-ка со мной, я тебе покажу наброски статьи для общегородского комсомольского собрания.

— Сейчас? — удивляюсь я.

— Сейчас, — злится она. — Тебе что, одни развлечения подавай. И так вон сколько было. Можно и поработать немного. Не переломишься.

— Да поработать я не против, — киваю я. — И переломиться не боюсь. Причём столько раз, сколько потребуется.

Она чуть щурится и кивает, глядя мне в глаза.

— Ну, пошли тогда, — отвечает она совсем другим, низким, животным голосом.

И будь ты хоть тысячу раз Казанова, от такого голоса и у тебя пробежит дрожь по телу, застучит сердце и в груди станет чуть горячее.

Мы поднимаемся на второй этаж, проходим по коридору и останавливаемся у двери её номера. Она достаёт ключ из кармана и, не сразу попав в скважину, дважды его поворачивает. Мы входим внутрь.

Это номер «Люкс». Он состоит из гостиной и спальни. Мы оказываемся в гостиной. На письменном столе горит лампа. Всё подготовлено заранее. На столе лежат бумаги. Рядом диван, тонущий в полумраке комнаты.

Оглядевшись, я поворачиваюсь к Ирине и подхожу к ней вплотную. Её волосы ещё влажные после неожиданного купания. Я провожу по ним рукой. В её глазах вспыхивает огонь. Необузданный, бешеный, голодный. Она облизывает яркие алые губы и внимательно рассматривает моё лицо — глаза, нос, рот. Она смотрит на мой рот с жадностью и желанием.

Я кладу руку ей на затылок и притягиваю к себе. Наши губы встречаются и в этот самый момент за дверью раздаются негромкие шаги и приглушенные голоса. Я отскакиваю от Ирины и шепчу:

— Ударь меня!

— Что?! — не понимает она и хлопает глазами.

— Пощёчину! Со всей силы! Залепи мне пощёчину! Ну же! Да скорее ты!