26. Забота у нас простая

В конце концов, я оказываюсь зажатым на заднем сидении между двумя здоровыми мужиками. Они ничего не говорят и вообще не обращают на меня никакого внимания. Едем мы недолго. От силы три минуты — с Красной на Советский, а оттуда на Коломейцева. Собственно, я и не сомневался, что это Куренковские дела.

«Друзья все пойманы или убиты, переловили их агенты Смиты», — как спел бы Миша Елизаров. Вот такая матрица получается.

Меня ведут по длинным мрачным коридорам, вызывающим, честно скажу, неприятные чувства. Сколько я видел таких вот казённых зданий за свою жизнь, да и в этом конкретное тоже бывал пару раз, но сейчас не могу отделаться от чувства, что, как всем нам известно из Владимира Семёновича, «коридоры кончаются стенкой».

Разумеется, пулю в затылок я не получаю, и поднявшись по лестнице и пройдя по-другому, более дружелюбно выглядящему коридору, оказываюсь в кабинете Куренкова.

— А-а, Брагин, — кивает он мне не вставая из-за стала. — Герой нашего времени, гроза экономических преступников и неэкономических тоже. А ещё и комсомольский активист. И, ко всему прочему, Казанова, любимец женщин и герой-любовник. Сколько у тебя талантов и различных ипостасей! Про тебя книги писать нужно, или поэмы на худой конец. Такой набор характеристик кого хочешь впечатлит. Бегают девки за тобой, да?

— Здравствуйте, Роман Александрович, — улыбаюсь я. — Судя по настойчивому приглашению с вашей стороны, я не только барышень умею впечатлять.

— Ага, точно, — заговорщицки подмигивает он. — Умеешь. Ну и как она, хороша?

— и жизнь

хороша,

и жить

хорошо.

А в нашей буче,

боевой, кипучей, —

и того лучше.

Идет

пожар

сквозь бумажный шорох.

Прокуроры

дрожат.

Как хорошо!

— Ты мне Маяковским зубы не заговаривай. Я тебя не про жизнь спрашиваю, а про нашу общую знакомую.

— И кто она? Вы про Новицкую? Конечно хороша. Такие деловые качества, как у неё большая редкость. И опыт! И преданность делу Ленина. Правда, в некоторых райкомах тоже имеются достойные кадры. Подрастающая смена, вы в курсе, но это вопрос завтрашнего дня, правильно?

— Ладно, Егор. Хорош голову морочить. Поговорим, как мужчина с мужчиной.

— О женщине?

— Не только. Ещё о тебе. Ты что за цирк в автомобилисте устроил? Почему не сделал, как мы договаривались?

— Так в том-то и хохма, что я всё сделал по нашему плану. А она взбрыкнула. Да и агенты ваши слишком рано прибежали. Кто им сигнал-то послал?

— Вот ручка, бумага. Бери, пиши. Кто тебе эта Новицкая? Ну, присунул ты ей, ладно, дело молодое. И что, может, теперь жениться планируешь? Но, я тебя разочарую. Таких, как ты в её постельке знаешь, сколько побывало? Что на ней свет клином сошёлся что ли? Ты пойми, она ведь позорит образ комсомольца. Пиши всё, как было. И не думай, ты правильное дело сделаешь. Тебе за это Родина спасибо скажет. Ну, и не забудет, разумеется, твоих верных решений. Ты для Новицкой никто. Она с тобой развлеклась и забыла, а сама сейчас кому-то ещё глазки строит и ноги готовится раздвинуть.

— Роман Александрович, — удивлённо говорю я. — Я сейчас, кроме слова присунул, вообще ничего не понял. И то неясно кто присунул, кому и что именно.

Он молчит и смотрит на меня усталым и печальным взглядом. Вроде как, он так устал слушать подобную ахинею, что даже говорить об этом не находит сил. Да и смысла не видит. Наконец, глубоко вздыхает.

— Егор, ну ты чего, как маленький-то. Дурачишься… Можно подумать, мне охота здесь сидеть в воскресный вечер. Надо написать. Надо. Давай я тебе продиктую что ли, что писать. Подробности не надо, только факты. Раз-два и по домам.

— А потом?

— А потом всё только лучше станет. Ты даже представить не можешь, насколько лучше.

Я качаю головой, будто размышляю. Размышляю, конечно, только не над его словами.

— Роман Александрович, — наконец, говорю, вздыхая так же как и он. — Смотрите. Дочку вашу первым секретарём горкома сейчас не поставят. Опыта маловато.

— А это причём здесь… — вскидывается он.

— Ей бы сейчас райком возглавить, набрать очков в трудовую биографию. Это, допустим, я могу организовать.

— Брагин! А не много ли ты берёшь на себя?

— Роман Александрович, вы не злитесь, вы же и сами знаете. Новицкой скоро на повышение, посидит ещё немного и дальше пойдёт, а тут и Валя подоспеет. А если сейчас Ирину скинуть, поставят не Валю, а кого-нибудь, кто ещё лет десять место будет занимать.

Вижу, что он очень хочет ответить, причём даже что-то неприятное, но молчит.

— Ну, и потом, ещё есть моментик, — продолжаю я. — Артюшкин. Отпустить Каху можно только через его труп. Причём, в прямом смысле. Вы же понимаете. А оно вам надо? Только для того чтобы Валя стала первым секретарём райкома? Там ведь не только Артюшкин. Там ещё и ОБХСС завтра начнёт телодвижения делать.

— Кто? — спрашивает Куренков.

— Баранов.

— Жаба жирная, — кривится он.

— Но я говорю, Новицкая вашей дочери мешать не будет. И даже наоборот поможет. Я смогу её убедить.

— Сможешь? Ты? Ты серьёзно думаешь, что если разок её отодрал, можешь ей говорить, что делать?

— Что вы всё к половым отношениям сводите. У нас с Ириной Викторовной чисто рабочие связи и прекрасное взаимопонимание.

— Рабочие, ага, — кивает он. — Неплохая работа у вас, в таком случае.

— Но, как я понимаю, главный затык в этом всём — это Каховский-старший с его другом в милиции. Да?

Куренков молчит и смотрит на меня с интересом.

— Ну так, давайте его завалим нахрен.

— Чего? — он даже не может слова найти, чтобы выразить насколько нелепую и глупую идею я выдал.

— Есть у вас друзья на Лубянке? Я завтра же могу вылететь и исписать не один такой вот лист бумаги, а столько, сколько нужно. Лев Толстой будет от зависти плакать.

— И чем ты его испишешь? Вообще дурак что ли?

— Придумаем сейчас. Вы же тоже писать умеете.

— Я? — таращит он глаза. — Ну ты и фрукт, Брагин.

— А вы с Артюшкиным уже говорили?

— А это здесь причём? — удивляется Роман Александрович.

— Позвоните прямо сейчас. Всё равно же придётся это делать. Так? Улавливаете мысль? Надо импульс ему придать. Так есть кто-то на Лубянке, желающий схватить Щёлокова за жопу? Ну, не то чтобы схватить, но щипнуть хотя бы.

— Поясни.

— Как думаете, генерал уже отымел Артюшкина? Я думаю, во все возможные ходы. Звоните давайте, предложите встретиться и поговорить. Скорее всего, его уже так бомбит, что он на всё будет готов. Но встречаться с ним не нужно, просто чуть-чуть поднажать и всё. Вы сможете билеты к утру достать? Мне и лейтенанту Пироговой. Мы поедем и расскажем о задержании и увезём докладную Артюшкина. И вашу справочку по Каховскому-старшему.

Он трёт переносицу.

— Японский городовой, — бормочет он. — А мне-то какой резон?

— Это помимо Вали? — уточняю я. — А у вас в конторе разве повышения не предусмотрены за успешные операции? Мне кажется, можно одну воскресную ночь не поспать, но обеспечить себе широкую дорогу в светлое будущее. Только, боюсь, решать надо прямо сейчас. Ну что, подкинете меня до Артюшкина? Можно звякнуть, кстати?

Я встаю и поворачиваю к себе телефонный аппарат, стоящий на столе. Надеюсь, он у себя. Ну, давай же… Гудки звучат холодно и отчуждённо. Может быть, он на допросе. А может…

— Капитан Артюшкин, — раздаётся после десятого гудка его прокуренный голос, и мне кажется, из отверстий телефонной трубки начинает выходить табачный дым.

— Анатолий Семёнович, здрасьте. Это Брагин. Можно к вам подбежать на секундочку?

Он обрушивает на меня лавину матерщины.

— Ой-ёй, я всё понял, — усмехаюсь я. — Минут через десять буду.

— Чего там? — спрашивает Куренков.

— Да, похоже, прилетело уже. Злой, как собака. Матерится. Может бухнул, не знаю. Ещё звоночек сделаю?

Не дожидаясь ответа, я снова кручу диск телефона. Лида, в отличие от Артюшкина, отвечает сразу.

— Алло? — говорит она тревожным голосом.

— Лид, привет. Это я.

— Ты где был?! Я жду-жду! Мне тут уже Баранов звонил… Извинялся…

— Ну вот, видишь. Хорошо же. Лид, не было возможности, правда. Потом расскажу. Слушай, обо всём поговорим утром. Я за тобой заеду… Э-э-э… Позвони в справочную и узнай, во сколько самолёт на Москву. Я приеду за два часа до вылета. Будь в мундире, намытая и начищенная. Мы с тобой в командировку едем. Алло! Ты ещё здесь?

— Ты разыгрываешь меня? Что за шуточки?

— Нет, это не розыгрыш. Завтра всё объясню. Готовься. Личные документы не забудь. Будет одна ночёвка в столице, — я кладу трубку и добавляю. — Если не посадят. Да, товарищ подполковник?

Он усмехается.

— Вот вы такой молодой, — говорю я, ставя телефон на место, — а уже подполковник. Это значит что? Это значит у вас впереди сумасшедшая карьера. И у дочки вашей. Погнал я к Артюшкину, короче. Работаем!

Артюшкин оказывается вдрабадан пьяным.

— Брагин! — приветствует меня капитан, выдувая облака сизого дыма. — А я вот знаешь что делаю?

— Знаю, конечно. Поэтому и пришёл.

— Нихера ты не знаешь. Садись. Я тут готовлюсь Каховского выпускать.

— То-то, я смотрю вы на бровях. Не можете решить, задушить его собственными руками или пойти на сделку с совестью? Генерал Троекуров звонил?

— Ора-ал, — пьяно машет головой табачный капитан. — Сказал, жопу мной вытрет. Представь только! Мной!

И он опять разражается многоэтажным матом.

— Виртуозно излагаете, — поражаюсь я. — Но это ладно. Вы ручку шариковую держать сможете? Нам ведь с вами нужно рапорт написать. Я завтра к Андропову лечу. Только тс-с-с! Никому, ни одной душе! Ясно?! Всё, капитан, соберись. Посмотрим ещё, кто кем жопу вытирать будет.

По пути домой, я захожу в телефонную будку и предупреждаю Большака об отъезде, а потом звоню Новицкой.

— Ириш, привет. Это Егор.

— Чего тебе? Заскучал уже?

— Само собой. Только завтра не увидимся.

— Так вроде тебя и не приглашали пока.

— Я в столицу лечу.

— Поясни, — говорит она после паузы.

— Я всё разрулил. Почти. Осталось только зафиналить.

— Давай без школьного жаргона. Какого хрена ты в Москву летишь?

— Ир, остановить процесс уже нельзя. Он пошёл, понимаешь? Главное, что этот хрен, который тебе пообещал помочь, тебя продал. Но покупатель решил его наказать. Извини, что я так тупо изъясняюсь — не хочу по телефону всё говорить. Короче, тебе ничего не угрожает, ни по одному из направлений. Я еду дотянуть все вопросы. Вернусь, всё подробно расскажу. А ты завтра останься дома, скажи, что заболела и ни с кем не разговаривай.

— Да ты там о*ел, сопляк?! — взрывается она.

— Ладно, Ириш, не ворчи. Я просто ценный свидетель, вот меня, как карту и разыграют. В твою пользу, между прочим. Всё будет хорошо. Пока!

Я вешаю трубку и бегу домой. Парнишка, идущий впереди меня, кажется мне знакомым. Блин, да это же Трыня.

— Андрюха! — окликаю его я.

— О! — удивлённо говорит он, останавливаясь. — Ты откуда? А я к тебе, как раз.

— Ну пошли, гостем будешь.

— Не, я тогда не пойду. Я просто новость хотел сообщить. Пацаны говорят, Киргиз сбежал.

Упс…

— Точно? Ничего не путаешь?

Вот Артюшкин гад! Что ж он мне не сказал?

— Я-то не путаю. Но насколько это правда, не знаю. Вот, хотел тебя предупредить. Ладно, давай. Я тогда обратно побегу.

Когда вернусь, надо будет выяснить.

Родители, конечно, испытывают шок, оттого что, придя домой вечером, я заявляю о предстоящей утром поездке в Москву. По комсомольскому поручению. По какому же ещё? И ведь практически не вру.

Но шок шоком, а ничего не поделаешь, нужно собираться. Поэтому я глажу брюки, пару рубашек, проверяю пиджак, галстук и готовлю бельё.

Я сижу на переднем сидении «Волги». Лида в форме, вся с иголочки молчит сзади, во втором ряду. Мы мчим в аэропорт. Куренков, кажется, действительно не спавший всю ночь, сидит за рулём и выдаёт последние инструкции. Не зря в моём будущем он добился успехов, хватка у него железная.

Он выдаёт нам билеты и мы с Лидой выходим из машины.

— Летала когда-нибудь? — спрашиваю я.

— Нет, на поезде всё время. А ты?

— Летал с отцом в Москву. На Ил-18. Шесть с половиной часов турбо-винтовой вибрации и ты на месте. Стюардессы карамельки разносили. Всю дорогу меня тошнило. Но ты не паникуй, мы же на Ту-154 летим. Это машина просто огонь. Лучше неё только Ил-62, на нём Брежнев летает.

Мы проходим регистрацию и идём на инструктаж. Скорее всего, нам долго не удастся побыть наедине, поэтому я отвожу её в сторонку и тщательно разъясняю, что к чему. Насколько хватает времени, так что на посадку мы прибегаем последними.

Самолёт новенький, прелесть просто. Вот честно, зла не хватает, загубить авиацию, это не просто преступление. Как вспомню авиапарк России будущего, злость вскипает. В 1976 году Аэрофлот стал первой в мире компанией, которая перевезла за год более ста миллионов пассажиров.

При совке! Технологически отсталом, мля, несвободном и нищем. Сорок процентов всего мирового парка построили Советы. И где это? Куда всё делось? Первый в мире водородный двигатель был построен для Ту-154. И в 1988 «Тушка» начал летать на водороде. Впереди планеты всей. Ясно дело, полёты были испытательными, но блин! Блин! К стенке негодяев!

Сначала стюардесса проносит поднос со «Взлётной» карамелью и я беру целую горсть для себя и Лиды. А потом, чуть позже, появляется знаменитая синеватая ножка цыплёнка с рисом, и даёт новый импульс моим ностальгическим воспоминаниям. Выглядит может и не очень, зато на вкус просто чудесно. Совсем как тогда. То есть сейчас.

Коричневые мисочки из пластика, металлические приборы, а эта восхитительная плоская кружечка для чая. Да… Лидке не понять. Она летит первый раз и немного нервничает. Третьего пассажира у нас нет и поэтому мы чувствуем себя вольготно на первом ряду, где места предоставляются, как правило, по брони.

Насладившись воспоминаниями, принявшими конкретные формы и вкусы, я откидываюсь в кресле и проваливаюсь в сон, на удивление глубокий и безмятежный.

На выходе нас встречает человек в штатском. Он подходит к нам прямой наводкой. В принципе, зелёного юнца и девушку-лейтенанта в толпе сложно не заметить. Багажа у нас нет, только ручная кладь, поэтому мы следуем прямёхонько на выход. На стоянку идти не нужно. Машина стоит прямо у выхода, на первой линии. Разумеется, «Волга», на этот раз белая.

Наш встречающий немногословен. Он садится за руль и без лишних слов жмёт на газ. Большой, огромный аэропорт словно вырастает из моих воспоминаний, и на сердце делается тепло, будто увидел старого друга.

Множество машин, автобусы, толпы прибывающих и убывающих пассажиров — смотрю в окно, наслаждаясь ожившими картинками прошлого.

Дорога из Внуково знакома и незнакома. Сколько раз я по ней мотался туда и обратно, но так, как сейчас уже и не вспомню, когда. Машины есть, машин много, но пробок нет. А счастье, соответственно, есть. Мы доезжаем до Лубянки минут за сорок пять. Всю дорогу наслаждаюсь прекрасным зрелищем, по названию Москва.

Да, она выглядит более сдержанно, без рекламы, вывесок и показной роскоши витрин, но в таком виде она мне кажется по-настоящему живой, юной и естественной, как Ира Новицкая без косметики. А вот и «Детский мир», и Железный Феликс тоже здесь. Ворота, КПП, проверка документов и длинный коридор.

Наш встречающий-сопровождающий ведёт нас по лестницам, этажам и тёмным ходам и, наконец, заводит в небольшой кабинет с портретом Дзержинского на стене. За столом сидит человек в штатском. На вид ему лет сорок пять, и он напоминает мне киношного мафиози. Элегантный костюм, очки в модной оправе, смеющиеся глаза, уверенность и очень жёсткая улыбка, не оставляющая ни малейших сомнений в железной хватке её обладателя.

— Товарищ подполковник, — начинает наш конвоир, но хозяин кабинета машет рукой, останавливая его.

— Вижу-вижу, спасибо что привёз. Подожди пока, далеко только не убегай, ещё понадобится твоя помощь.

— Слушаюсь, — говорит безымянный боец и исчезает.

— Ну что, — обращается к нам хозяин кабинета, оценивающе оглядывая, — давайте знакомиться.

— Егор Брагин, — представляюсь я. — Это лейтенант Лидия Пирогова. А вы, должно быть Леонид Юрьевич.

— Так точно, — встаёт он из-за стола и подходит к нам, протягивая руку. — Полковник Злобин. Присаживайтесь вот сюда.

Он показывает на стулья у приставного столика. Мы располагаемся и сам он тоже садится напротив нас.

— Как там родной город поживает? — спрашивает он.

— В принципе хорошо, — киваю я. — Надо только с некоторыми негативными явлениями разобраться, и всё вообще отлично станет.

— Ну что же, — хмыкает Злобин, — тогда не будем терять время и сразу преступим к делу. Рассказывайте.

Я рассказываю всё, что мы придумали с Куренковым. Полковник слушает внимательно, задавая уточняющие вопросы. И мне, и Лиде. Потом изучает документы — это наши с ней показания и рапорт Артюшкина. Также я передаю копии материалов дела, которое Троекуров требует закрыть.

— Всё? — спрашивает полковник.

— Я немного мешкаю, поскольку это последний козырь, лишаться которого было бы крайне нежелательно, но всё-таки решаю показать папку, полученную от табачного капитана.

— А вот ещё одно дело, с этим напрямую не связанное. Но аналогичное по итогу. Двухлетней давности. Групповое изнасилование с участием и по инициативе Каховского-младшего. Закрыто по личному приказу генерала Троекурова, друга Каховского-старшего.

Злобин берёт папку с большим интересом и внимательно просматривает все бумаги.

— То есть сделали так, будто никакого дела вообще не было? А как урегулировали с потерпевшей?

— Насколько я понимаю, никак. Типа, сука не захочет, кобель не вскочит. Она просто уехала в деревню к матери. Ну, может денег дали, не знаю, Артюшкин не говорил.

— Ясно, — кивает Злобин. — Скажу так. Повезло вам, ребята. Шефу моему как раз что-то такое нужно было. Иначе никто бы вас и слушать не стал. А так, может и получится что-нибудь. Пойдёмте со мной.

Мы выходим из кабинета и снова идём по долгим коридорам и широким лестницам. Заходим в просторную приёмную, обшитую панелями из дорогой древесины, и садимся на стулья. Через несколько минут у секретаря, строгой дамы лет шестидесяти, сидящей за массивным столом, раздаётся звонок. Она снимает трубку и кивает Злобину. Тот поднимается и заходит в кабинет.

Минут через пятнадцать из кабинета выходит человек с очень знакомым лицом. Он останавливается и смотрит на нас с Лидой.

Набрякшие усталые глаза строго взирают из-за очков в металлической оправе. Капризные складки вокруг губ, седина, чуть оттопыренные уши… Мы с Лидой вскакиваем одновременно.

Он чуть оборачивается к секретарю, слегка кивает и выходит из приёмной.

— Узнал? — спрашивает мой лейтенант.

— Ага, — киваю я.

А потом время замедляется. Мы проводим в приёмной около полутора часов, прежде чем дверь кабинета снова открывается и появляется наш Злобин.

— Всё, уходим, — мотает он головой, и мы выходим вслед за ним.

Зачем нас приводил? Непонятно. Наверное, на всякий случай.

— Леонид Юрьевич, — говорю я, — я ж забыл совсем.

Действительно из головы вылетело. Достаю из сумки пакет с кедровыми орехами.

— Это вам от Куренкова. И вот это ещё.

Ставлю на стол бутылку армянского коньяка.

— Ну, что ты за человек, Брагин, — вроде как улыбается он. — Самое главное и не передал. Наверное, подумал, если дело не выгорит себе оставить, да?

Я смеюсь.

— Ладно, — качает он головой. — Спасибо. Я ему позвоню, поблагодарю. В общем, взяли в оборот вашего Троекурова.

— А Каховского? — спрашиваю я с тревогой.

— И Каховского… Почти.

— В смысле, почти?

— В прямом. Сейчас поедете в гостиницу. Поселитесь и будете ждать. На регистрации скажете, бронь от Главснаба, по литере «А». Никуда не уходить. Даже на обед. Ясно?

— Так точно, — отвечает Лида.

— Молодцы.

— А чего ждать? — уточняю я.

— За вами приедут и повезут в… В общем, повезут, куда надо. Поговорите с ещё одним нашим земляком, всё ему расскажете, как мне. И тогда с Каховским всё окончательно станет ясно.

Тот же молчаливый сопровождающий выводит нас из здания и ведёт к машине. Он подвозит нас прямо к гостинице «Москва» и высаживает в гуще чёрных «Волг» и «Чаек». Мы проходим через огромный, отделанный камнем холл, ощущая незыблемую имперскую мощь. На стойке регистрации без проблем получаем два ключа от одноместных номеров и талоны на завтрак и идём к себе. Номера достаются соседние. При размахе и размерах гостиницы это совсем не лишнее.

— Нам бы с тобой и одного номера хватило, правда? — спрашиваю я, когда мы оказываемся в лифте.

Лида выглядит уставшей и… милой. Я поправляю выбившуюся прядку волос, закладываю её ей за ухо.

— Устала, — говорит она, когда мы подходим к своим комнатам. — Хочу немного отдохнуть.

Она заходит в номер и закрывает дверь перед моим носом. Ну, что же, пусть отдохнёт. Я тоже иду к себе. Интерьер почти не отличается от того, что я много раз видел здесь в девяностых годах. Телевизор другой. Но цветной. Паркет, деревянные двери, высокий потолок.

Щёлкаю выключателем. По телеку передают песни советских композиторов. И снова, как ещё совсем недавно, слышу: «Забота у нас простая, забота наша такая»… Кажется, уже сто лет прошло, а ведь только позавчера её пел с товарищами по горкому.

Я подхожу к окну и отодвигаю тюль. Вид на музей Ленина. Чудесно. В сердце ёкает, а в желудке урчит. Вот, если бы не надо было ждать, взял бы Лидку и потащил на Красную площадь. Я любуюсь видом из окна и не могу оторваться. Как же здорово, как прекрасно. Остановись, так сказать, мгновенье…

От созерцания меня отвлекает стук в дверь. Лида или уже товарищи с Лубянки? Я открываю и вижу здорового мордоворота, похожего на Шварценеггера из «Красной жары», только в штатском.

— Егор Андреевич?

— Да, — киваю я.

— Поехали.

Я беру шапку и пальто и выхожу в коридор. Лида уже там. В сопровождении двоих Кинг-Конгов мы спускаемся по лестнице и выходим из гостиницы. Один из Шварценеггеров открывает дверцу белого «Рафика» с зашторенными окнами. Сначала в него забирается Лида, следом за ней я, а за мной и сопровождающие.

— Здравствуйте, — говорю я водителю, но он никак не реагирует.

Все молчат и только негромко играет радио. Прямо чудеса какие-то, здесь льётся всё та же «Песня о тревожной молодости», но в исполнении большого детского хора.

Пускай нам с тобой обоим

Беда грозит за бедою…

От этих слов на сердце делается тревожно. Я бросаю взгляд на Лиду, и мне кажется, что она тоже испытывает смутное беспокойство и тревогу. Странно, ведь всё идёт по плану. А то, что наши сопровождающие выглядят, как похоронная команда, так это ничего, работа у них такая…

Мы едем по улице Горького. Впереди, в лобовом стекле я вижу довольно много машин. Боковые окна занавешены, Я смотрю вперёд и вслушиваюсь в слова песни, начинающей казаться бесконечной.

Пока я ходить умею,

Пока глядеть я умею,

Пока я дышать умею,

Я буду идти вперёд!

Вдруг чуть не доезжая до Белорусского вокзала, наш «Рафик» резко клюёт носом и тормозит прямо посреди дороги, потому что путь нам перекрывают две милицейские машины со включёнными мигалками. Звуки сирены перекрывает песню. Я чуть отодвигаю шторку и вижу чёрную «Волгу».

Из неё выходит милицейский офицер и быстро шагает к нам. Он дёргает дверь на себя и забирается на переднее сидение. Странно, но никто из наших конвоиров и бровью не ведёт и никак не реагирует на появление целого полковника МВД. Наоборот, они все его приветствуют:

— Здравия желаю!

Полковник оборачивается к нам с Лидой и по его торжествующему лицу довольно легко понять, что наша песенка спета.

— Ну что, — презрительно усмехается он, — глупые наивные человечки, слыхали, что сказал американский разбойник Лаки Лучано? Предавая, помни: наступит время, когда за тебя никто не заступится. Кажется, у вас сейчас именно такой период, да?

Милицейские машины трогаются с места и наш водитель жмёт на газ, поспевая за ними. Одновременно с Лидой мы поворачиваемся, и смотрим друг другу в глаза, а над нами продолжает звучать чистый и звонкий детский голос. Будто специально для нас он выводит:

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт.

Меня моё сердце

В тревожную даль зовёт.

Конец второй книги.