25. Пока это только предположения

Не похоже, что он рад меня видеть. Точно, нет. Не рад. Более того, в его груди, скрытой за слоем жирка, зарождается маленькое пламя гнева, и отблески этого пламени отражаются в глазах. Злых, выпуклых и слегка воспалённых от алкоголя глазах майора Баранова.

— Вилен Терентьевич, — говорю я, — рожайте скорее, пожалуйста. Вообще, это в ваших же интересах.

Он смотрит исподлобья, наклонив голову вперёд. Можно сказать, набычившись. Молча кивает и открывает дверь шире.

— Жена телевизор смотрит, — недовольно роняет он. — Пойдём на кухню.

— Без проблем, — легко соглашаюсь я и разуваюсь в прихожей.

На кухне чисто, но сумбурно из-за разных рюшечек и несуразных мелочей. Воздух влажный и насыщенный запахом мясного бульона. На плите стоит большая кастрюля с бурлящим варевом. Чувствую себя, как в берлоге людоеда.

— Садись, — брезгливо сложив губы, произносит он и достаёт из холодильника кусок сала и начатую бутылку водки.

Холодильник у него ЗИЛ «Москва», не новый, с закруглёнными углами, стильное ретро. У нас дома был точно такой же. На столе появляются две стопки со стёртыми золотыми ободками.

— Мне можно воды просто, — киваю я на водку. — Я ж несовершеннолетний. Не употребляю.

Он морщится, но ничего не говорит и садится на табурет, молча указывая мне на место за столом. Я тоже сажусь. Некоторое время мы сидим молча. Я смотрю на него, а он на свою рюмку.

— Ладно, — начинаю я. — Майор, у нас как-то не заладилось поначалу. Но, думаю, не обязательно нам воевать. Мы можем вполне мирно сосуществовать и если не стать друзьями, то, деловыми партнёрами.

Он слушает молча, не поднимая глаз.

— Я пришёл не с пустыми руками, — продолжаю я и, вытащив из пакета бутылку французского «Камю», ставлю её на стол перед Барановым.

Тот пренебрежительно хмыкает и по-прежнему не поднимает глаз. В этот момент на кухню заходит пухленькая девочка лет двенадцати. Она наклоняет голову в точности, как её отец, бросает на меня незаинтересованный взгляд и говорит обиженно-просительным тоном:

— Па-ап, ну можно? Ну пожа-а-а-луйста. А?

— Ты не видишь я занят? — рыкает он. — Иди, у матери попроси.

— Она сказала, чтобы я у тебя спросила, — капризно отвечает девочка.

— Ну, жди, значит.

Она снова бросает на меня взгляд, на этот раз неприязненный, и повернувшись, уходит.

— Чё надо? Говори, — наконец, поднимает на меня красные глаза Хоттабыч.

— Чего мне надо? — переспрашиваю я. — Даже не знаю, кому это больше надо, мне или тебе.

Я кладу перед ним букмекерский гроссбух Кахи.

— Знаешь что это?

Он тяжело смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Это, — говорю я, — две дополнительные звёздочки на твоих погонах. — Пока ты тут бухал, да жалел себя, твоя подчинённая раскрутила банду подпольных букмекеров. Ты знал, что у тебя буквально под боком принимались незаконные ставки?

— Чего? — и без того крупные и выпуклые глаза Баранова, становятся ещё больше и лезут на лоб.

Он протягивает руки и, открыв книгу, погружается в записи.

— Ох**ть, — наконец выдаёт он.

— Ага. Прикинь? Узнав, что она ментовка, они её похитили и хотели грохнуть. Сначала надругаться, естественно. Знаешь Артюшкина из Центрального? Он их вчера задержал. С поличным взял. Интересует?

— Да, — кивает майор и в его взгляде действительно появляется живой интерес.

— Я скажу ему, что ты придёшь. Вместе с Лидией, естественно. Делите разбойников. Знаешь, как называется главный злоумышленник?

Он молчит.

— Каховский.

Баранов сглатывает.

— Нравится подарок? — спрашиваю я.

— Да, — кивает он.

— Ну вот, а ты на меня дулся. Я ж говорил, что вместе мы горы свернём. Не говорил? Ну, сейчас говорю. Только у меня условие.

Он замирает.

— Да ничего такого. Не бойся. Лидку хорош прессовать. Лады?

— Да не вопрос, — кивает он. — Давай по маленькой.

— Блин, Терентьич, я правда не пью. Ты махни, я ж не против.

— Борща хочешь?

Я смеюсь:

— Да прекрати, он ещё варится у тебя. Значит расклад такой.

Я подробно инструктирую его, как вести себя с Артюшкиным, Лидой и вообще со всей этой историей.

— Дело-то резонансное. Сечёшь? Не знаю, что там за батя и что он будет сулить, но, главное, ты знай, Артюшкин Каху не выпустит, он его зубами драть будет. Сам сдохнет, а его уроет.

— Да понимаю я, — кивает Баранов, наливая водку в две стопки. — Знаю я и его, и историю с племянницей тоже. Все знают.

Он выпивает белую тягучую жидкость из одной и тут же из другой рюмки, закрывает глаза и какое-то время молчит, прислушиваясь к тому, что происходит у него внутри. А там, я думаю, происходят тектонические сдвиги. Синее пламя гнева гаснет и на его месте вспыхивает золотой огонёк радостного возбуждения.

— А ты, Брагин, — говорит он, мотая головой, — не такой уж и га**он.

— Эй-ей! — предостерегающе восклицаю я. — Поаккуратней, товарищ подполковник.

Он грозит мне толстым, как сосиска, пальцем и наливает ещё две стопки.

— Не могу, — поясняет он, — пить в одиночку.

— Ты погоди, не налегай, — предупреждаю я. — Это ещё не всё.

— Да? А чё ещё? Вроде ж всё понятно…

— Ещё есть вопросик.

В этот момент на кухне появляется его жена.

— О, — неприязненно говорит она, глядя на бутылку и рюмки. — Успел уже… Сам алкаш и дружки такие же ходят. Смолоду уже на стакане.

— Тихо! — зло щерится он. — У нас важный разговор. Чего тебе?

— Борщ у меня! — строптиво отвечает жена и, поджав губы, подходит к кастрюле. — Важный разговор… Шары-то залить велика важность…

— А-ну! — хрипит он.

Проверив борщ, она уходит.

— Бабы… — хмурится майор.

— Следующий вопрос, — говорю я и вытаскиваю из кармана пачку пятирублёвок и одну сотенную купюру. — Шестьсот рублей хотят вернуться в свой дом.

Он замирает, пожирая деньги глазами.

— Но это не просто так, — продолжаю я. — Для этого надо кое-что сделать.

— Что сделать? — хмурится он.

— Нужно начать проверку на мясокомбинате. Очень серьёзную… но не настоящую.

— То есть? Щас не понял.

— Начать серьёзно копать, чтобы директор схватился за жопу. Чтобы заволновался.

— А там есть куда копать? — спрашивает Баранов.

— Ну, естественно. Везде есть, куда копать. Но те, кто копает в нужном направлении, получают чины и баблос. Это их отличает от всех остальных.

— Баблос? — переспрашивает майор.

— Ага, — подтверждаю я и постукиваю указательным пальцем по пачке денег.

— А, ну да…

— Вилен Терентьевич, — говорю я как можно более проникновенно и дружелюбно, хотя, честно говоря, не особенно симпатизирую этому парню. — Я предлагаю дружбу и взаимовыгодное сотрудничество, сорри за клише.

— А?

— Давай забудем все обиды и недоразумения, закопаем топор войны и пойдём в светлое будущее с высоко поднятыми головами.

— Согласен! — горячо поддерживает он мой призыв и протягивает руку.

Ну что делать, я её пожимаю.

— Только ты это, не налегай, — киваю я на бутылку, — а то знаешь, как бывает? Можно же и профукать всё на свете.

Он ничего не отвечает. Неприятны ему, видите ли, нравоучения от сопляка. Между тем, часовая стрелка перешагивает за двойку и уверенно двигается в сторону тройки.

— Часы точно идут? — спрашиваю я.

— Да вроде.

— Ну тогда мне нужно бежать. Обо всём договорились, будем на связи.

Мы обмениваемся телефонами и я ухожу. Лечу на рынок. Покупаю у армян нескромно роскошный букет роз, надеюсь, простоит хотя бы до моего ухода, а ещё мандарины, но уже не у армян. С этими покупками бегу на Красную, домой к Новицкой.

На всякий случай подхожу к дому со стороны двора и захожу через, через чёрный ход. В некоторых домах он предусмотрен.

— Да ты богат, как Скуперфильд, — усмехается Ирина, принимая букет, — но в отличие от него, не жаден. Проходи, гостем будешь. Плохо только, что ты не пьющий.

— А мне нет необходимости отпускать тормоза. У меня и без того голова кругом идёт.

— Отчего это? — щурится она.

Есть у неё такая особенность. Щурится, будто насквозь пытается просветить.

— Отчего? — переспрашиваю я, приподняв брови.

— Именно. Я так и спросила. Отчего?

Она приступает ближе, и я непроизвольно отступаю, упираясь в пальто и шубу, висящие на вешалке.

— От твоего запаха.

— Хм… — выгибает она бровь. — И чем это я таким пахну? Сомнительное какое-то утверждение.

— Любовью, — говорю я, хотя хочу сказать иначе. — И от огня, от жара, который от тебя исходит.

— От огня? — качает она головой и вдавливает меня в шубу. — Всё? Только от этого?

— Мало? — спрашиваю я очень тихо.

— Не знаю, — пожимает она плечами и смотрит прямо в глаза. — Сам скажи.

Между нами не остаётся ничего, только тонкая текстильная оболочка одежды, а она прижимается ещё теснее.

— Ещё, — отвечаю я, — от твоих губ.

— А что с ними не так? — шепчет она.

— Просто я представляю, что с ними сейчас сделаю…

Больше я ничего не даю ей сказать и сжимаю её голову ладонями.

— Погоди… — вырывается она через минуту. — Задушишь... Пойдём…

Она берёт меня за руку и ведёт прямиком в спальню, и там я делаю с ней такое, что, надеюсь, она даже и вообразить не могла. Передаю привет из будущего. Впрочем, как известно, нет ничего нового в этом мире, и в Древнем Риме, например, существовали многоквартирные дома с магазинами и ресторанами на первых этажах. Я сам видел их развалины, собственными глазами.

Часа через три, когда ни у неё, ни у меня не остаётся сил продолжать, и желание немного притупляется, она вытаскивает меня в гостиную.

— Накинь, — бросает мне чёрный махровый халат. — Не одевайся, только халат.

Я подвисаю, соображая, стоит ли.

— Не бойся, он новый. Я специально для тебя купила. Надевай. Голодный?

— Конечно, голодный, тобой невозможно насытиться. Мне нужно ещё.

— Врёшь, но приятно, — чуть свысока улыбается она. — Ты где такому научился? Может, ты в порнографии снимался?

— Ага, — смеюсь я. — Смотрите во всех кинотеатрах страны.

— Ладно, пошли, у меня мясной пирог есть.

— А икра? Разве первые секретари не едят одну лишь икру? Это разочаровывает. Зачем только люди стремятся на такие должности.

Мы идём в гостиную, которую я и увидеть даже не успел. На полу лежит шикарный шёлковый ковёр с тонким рисунком, с изображением голубых цветов.

— Бухарский? — спрашиваю. — Шёлковый, да?

— Хм… — удивлённо смотрит Ирина.

— Что? — пожимаю я плечами. — Господин знает толк в удовольствиях. И роскоши.

Она хмыкает и продолжает начатую мысль:

— Не все стремятся на высокие должности. Некоторых не спрашивают и бросают на ответственные участки.

— Такой подход мне нравится, — соглашаюсь я, осматривая комнату. — Именно так я и собираюсь с тобой поступать.

Диван, и два кресла такие же, как у Платоныча, румынская стенка, причём, довольно приличная, круглый стол со стульями, телевизор, проигрыватель и множество пластинок. На окнах плотные портьеры.

— В следующий раз я тебя выпорю, — мечтательно произносит она и закрывает глаза, представляя сладкие образы грядущего. — Ты будешь извиваться и просить пощады, но пощады не будет.

— Остановись! — требую я. — Сначала раба нужно накормить, не то я тебе прямо сейчас устрою восстание Спартака.

— Садись, — показывает она на диван, — сейчас подам.

Я подхожу к проигрывателю и ставлю… Что поставить? Сначала решаю Пугачёву, «Зеркало души», беру её в руки. Тёмно-зелёный фон, каштановые волосы, один глаз прикрыт чёлкой. Потом замечаю Джо Дассена. У меня была точно такая же пластинка. Семьдесят пятый. Он в сапогах и с гитарой сидит на досках у кирпичной стены, на стройке. Маме он очень нравился.

Убираю Пугачёву и ставлю француза. Начинает играть «Если б не было тебя», и я иду на кухню.

— О, здесь варят кофе! Какой аромат!

— Так, — строжится Ирина, — я где тебе сказала сидеть?

Я обнимаю её сзади и целую в шею, как муж, проживший с ней в браке лет пятнадцать.

— Слушай, Ир, а ты почему не замужем? — спрашиваю я. — Такая баба… Мечта ведь.

— Она резко разворачивается и отталкивает меня.

— Баба?! Ты совсем что ли ох**л, Брагин? Какая я тебе баба?

— Да ладно, правда, скажи. Это я так, на животном уровне тебя бабой назвал, так-то ты богиня. Кроме шуток. Афродита. Так, почему?

— Да пошёл ты. Думаешь если в койку ко мне залез, то и в душу можешь с ноги дверь открыть?

— Ладно… Ладно, не злись. Буду думать, что ждёшь, когда мне восемнадцать исполнится. Давай… здесь поедим. Здесь у тебя хорошо.

Кухня большая и современная, и мне здесь действительно нравится. Поэтому я без приглашения усаживаюсь за стол и жду обещанных яств. Они не заставляют себя ждать.

— О! Восхитительно! Неужели ты ещё и пироги печёшь? Таких, как ты не бывает.

— Разумеется, не бывает. Правда, пирог мама соорудила. Не до пирогов мне было.

— Ты сама-то ешь, — кладу я кусок ей на тарелку, — налегай. Тебе надо.

— Почему это мне надо?

— Ты тогда добрее станешь, злиться не будешь. Толстые люди обычно добряки.

Она сдвигает брови и набирает воздух, чтобы дать достойный ответ, но вдруг начинает ржать.

— Слушай, откуда ты такой взялся, а? — спрашивает она, просмеявшись.

— Известно, откуда, — с невозмутимым видом пожимаю я плечами. — Откуда все. Ты расскажи лучше, что надумала.

— Надумала? — удивляется она. — Ты про этого козлёнка Куренкова что ли?

— Ага.

— Да всё. Решила я с ним.

— Прям решила или только наметила пути решения?

— Решила. Практически на сто процентов.

— Ого! Молодец. И что, Куренкову кранты?

Жалко, если так, но, с другой стороны, и хрен с ним. Раз он такой непрочный оказался, значит не очень-то и надо было. Найдём ещё кого-нибудь. Наверное… Мда… Где вот только его найти?

— Думаю, он таких дюлей получит, что нескоро оправится. Будет знать в другой раз, на кого пасть разевать. Правильно я говорю?

— Правильно, любовь моя, — отвечаю я задумчиво. — Правильно.

Она внимательно на меня смотрит.

— Чего ты задумчивый такой?

— Это от осязания собственного счастья, — отвечаю я, всё ещё размышляя о Куренкове.

— Или осознания?

— Ага. Того и другого. И как ты его так быстро унасекомила?

— Каховскому позвонила. Он обещал помочь.

— Каховскому? — повторяю я, и челюсть моя буквально отваливается.

— Что такое? — удивляется Ирина. — Знаешь его?

Твою ж налево! Так легко и просто вся моя конструкция оказывается под угрозой обрушения. Походя. Безо всяких видимых усилий. Блин! Ну и дела!

— Каховского? Знаю ли я его? Ты про старшего? Нет, лично не знаком, но я знаю его сына Андрюшу.

— Говорят, та ещё заноза в заднице, да? — спрашивает она.

— Да нет, что ты. Он теперь и муху не обидит, — пожимаю я плечами.

— Что значит, теперь? — настороженно уточняет моя властолюбивая наложница.

— Так он, по моим сведениям, находится под стражей.

— Почему это? Ты можешь нормально объяснить?

— Видишь ли, именно в его задержании я вчера принимал участие.

— Серьёзно? — её глаза ползут на лоб.

— Ага.

— Так ты почему мне раньше не сказал?! — вскакивает она.

— Раньше случай не представился. Да чего ты так всполошилась-то?

Мы оба знаем, чего она всполошилась. Теперь может случиться такая штука, что Каховский-старший захочет произвести размен — своего сына, на Новицкую. И если он решит провернуть такой финт, то будет уже совершенно неважно, что я делал у неё в номере и что на самом деле видели агенты Смиты.

— Ир, у капитана Артюшкина к Каховскому личный счёт. Он жизнь свою положит, но не выпустит этого урода. Тем более там и ОБХСС в деле.

— Ты не знаешь Каховского. Ты его не знаешь.

— Ладно. Не знаю, но ты раньше времени не паникуй. Ясно тебе? Не знаешь, где Куренков живёт?

— Я не знаю, где живёт этот поц. Ёлки-палки, Егор! Вот что, давай-ка собирайся и иди домой, а мне подумать надо. Не до тебя сейчас.

Я молча встаю и иду одеваться. Мой букет так и лежит в прихожей, и теперь шансов дожить до завтра у него практически нет. А вот у Новицкой есть.

— Чего надулся-то? Обиделся что ли? — спрашивает она, когда я натягиваю куртку.

— Ирусь, как бы я мог на тебя обижаться? После всего, что ты для меня сделала?

— Так. Вот про это лучше тебе забыть.

— Это невозможно. Не переживай, я просто обдумываю, что можно предпринять.

— Серьёзно? — хмыкает она. — Ну и что, надумал?

— Пока не знаю. Когда придумаю, скажу. Ты только резких движений сейчас не делай.

Она подходит ко мне вплотную и целует, а после открывает дверь и выставляет наружу. Я выхожу из дома и бреду по тротуару, напряжённо пытаясь сообразить можно ли что-то сделать да и нужно ли. Ведь пока это всё только предположения…

Задумавшись, я не сразу замечаю чёрную «Волгу», остановившуюся чуть впереди. Обращаю на неё внимание только когда два крепких джентльмена в серых пальто выскакивают из неё и берут меня под руки.

— Егор Андреевич, — урезонивает меня один из них, когда я начинаю вырываться. — Вам придётся проехать с нами.

— С какой это радости! — пытаюсь возражать, но они даже и не думают отвечать, и запихивают меня в машину.

— Помогите! — начинаю вопить я и тут же получаю ощутимый тычок под дых.