5. Решения съезда выполним

Надо, наверное, с Раджой позаниматься, сделать его боевым псом. Хотя, жалко, конечно. Не хочется его мучить, да и в случае реальной заварухи ему может достаться, мама не горюй. Мы стоим и молча смотрим друг на друга. Искры, конечно не проскальзывают, но воздух становится гуще. Ну, говорите, вы же пришли, не я. Чего вам там нужно?

— Короче, Бро… — начинает Рыжий и замолкает, прикусывая губу.

Коренастый безразлично смотревший на меня, поворачивается к Рыжему и в его взгляде появляется любопытство.

— Мля… — мнётся Рыжий. — В общем, хочу замять инцидент… Был неправ.

Чего? Это типа он извиняется что ли?

— Но ты, вообще-то тоже! — голос его делается увереннее и злее, но будто что-то вспомнив, едва начав, он тут же замолкает.

Ну ладно, понимаю, извиняться трудно, да?

— Ты тоже меня прости, я уже пожалел, что так сорвался, — делаю я пилюлю не такой горькой.

Мне незачем строить из себя охрененного мачо, и глумиться над поверженным и униженным противником мне не нужно. Это мою самооценку не повысит. Он, всё равно, будет меня ненавидеть и при первом удобном случае ударит в спину. Но, по крайней мере, может не будет сам провоцировать подобные случаи.

— Ладно, чё, замяли значит, да? — уточняет он.

— Замяли, — соглашаюсь я.

— Слышь, зёма, а чё за зверь такой, а? — интересуется коренастый, рассматривая Раджа.

— Стаффордширский бультерьер, — отвечаю я. — Английская порода. Небольшую берёзу пополам перекусывает.

— Да ты чё? — удивляется он. — Продай.

— Не могу. Он только одного хозяина признаёт. Сдохнет без меня.

— Чё серьёзно? — удивляется он ещё больше. — Типа, как лебедь что ли? Красивый пёс. А ты где брал? Я тоже б себе такую взял.

— Из Риги отец привозил, — продолжаю импровизировать я. — Туда из-за границы завозят.

— А ещё поедет?

— Так он там служил. Он же военный.

— Мля… Слышь, Рыжий, в Риге никого нет у тебя?

Тот машет головой.

— Хорошая животинка. Если берёзу, то и руку запросто перекусит, а может и ногу, да?

Вот как бывает, человек явно криминального склада, закостеневший во грехе, так сказать, а видишь как к живому тянется, прямо сердцем расцветает.

— Ну чё, всё тогда? — спрашивает Рыжий.

— Выходит, всё, — соглашаюсь я.

— Замирили?

— Ну, да.

Они уходят, а я иду к Наташкиному подъезду. Захожу и тихонько зову:

— Наташа, Андрей!

Тишина.

— Ау! — ещё раз зову я.

Наверное в квартиру поднялись. А какая квартира? Этого я и не знаю. Вроде как считается, что это само собой разумеется, но вот… И что, все квартиры теперь обходить? Ну блин, мент в просак попал.

Но подмога приходит, и приходит она со стороны Раджа. Он уверенно поднимается и останавливается напротив двери на втором этаже.

— Раджа, точно? Не прикалываешься? А то может мстишь за то, что я про тебя наговорил коренастому парню с криминальной внешностью?

Радж фыркает, усиленно машет хвостом и нетерпеливо гавкает. Дверь тут же открывается и из неё выглядывает взволнованная Рыбкина.

— Цел? — спрашивает она.

— В смысле? — как бы не понимаю я.

— Что в смысле, бока не намяли тебе?

— Ах это, — я улыбаюсь, — нет, не намяли. Ещё не родился тот, кто сможет мне бока намять.

— Хвастунишка, — криво улыбается она. — Я минимально одного такого человека знаю. Заходи, чего стоишь, вон собачка с ума сходит, как зайти хочет.

И верно, Радж весь раскачивается от движений своего хвоста. Переминается с ноги на ногу и то и дело оборачивается на меня, мол идёшь или что ты там вообще? При этом он поскуливает, охает, хрипит и, того и гляди, сорвётся в лай.

— Да ладно, Андрюхе в интернатуру свою чесать пора.

— Да заходи уже, чай с вишнёвым вареньем попьём. Вишнёвое варенье. Эй… Вишнёвое варенье. Что, больше не работает?

Это типа триггер такой, надо при этих словах слюни пускать?

— Я научился держать себя в руках, — отвечаю я и делаю Раджу сигнал заходить.

Он несётся в квартиру и начинает лаять, как сумасшедший. Я снимаю куртку, а Наташка подаёт мне тапочки. Всё-таки она настоящая красотка с большим потенциалом, юная лань, с румяными ланитами, тёмными, тяжёлыми, слегка вьющимися волосами до плеч. Тонкая девичья фигурка, ножки… Эх, где мои семнадцать лет…

Я прохожу и осматриваюсь. Собственно, всё как у нас. Квартира точно такая же, только на втором этаже. Крашеный пол, старенький диванчик, сервант…

— И кто этот человек?

— Какой человек? Который бока тебе намять сможет? Я, конечно. Сомневаешься?

Она смеётся. Ну, и я тоже.

Мы заходим на кухню. Трыня самозабвенно пьёт чай с вареньем. Моим, судя по всему.

— А где отец, на работе? — спрашиваю я. — Воскресенье же.

— У него выходных не бывает. Придёт скоро.

— У-у-у, — тяну я, — надо делать ноги, а то начнёт на мозги капать.

— Ладно тебе, — улыбается Наташка. — Испугался папку моего. Садись давай.

Я сажусь. Она ставит передо мной кружку с душистым, свежезаваренным чаем.

— Ух-ты, со смородиной что ли?

— Со смородиной, иван-чаем и вишнёвым листом, твой любимый.

Надо же, у меня тут оказывается даже любимый чай имеется. Она ставит вазочку с вареньем, наклоняясь через меня, и как бы случайно прижимается ко мне грудью. Ох, Наташка-Наташка… Но я, конечно, не реагирую. Разве вправе я реагировать на девичью чистую красу? Я ведь с секс-бомбами дело имею, с такими, как Таня и Лида, со жрицами страсти. А после них стыдно как-то…

Так что, мы пьём чай и болтаем ни о чём. Собственно, болтаем мы с Наташкой, а Трыня молча наяривает варенье.

Радж с упоением грызёт косточку, припасённую для него хозяйкой.

— Андрюх, ты прям как Карлсон, — улыбаюсь я.

— Спокойствие, — с серьёзным видом кивает он, — только спокойствие. Дело житейское.

— Андрей, ты с Юлей-то не встречался больше? — спрашивает Рыбкина, а сама подозрительно поглядывает на меня.

— Нет, — внезапно краснеет Трыня.

— А чего? — наседает она. — Пригласил бы её куда-нибудь. В кино, например, или в кафе. Мороженым бы угостил.

Трыня бурчит что-то совершенно невразумительное, и Наташка от него отстаёт. Мы ещё какое-то время сидим за столом и начинаем собираться. Дядя Гена не появляется и мы обходимся без выноса мозга, что само по себе очень даже неплохо.

Посидев ещё какое-то время, мы уходим.

— Андрюх, а правда, чего ты теряешься? — спрашиваю я. — Юлька прикольная девчонка. Позвони ей да своди куда-нибудь. Насчёт бабосиков не парься.

— А?

— Насчёт денег не переживай, я подкину маленько. На погулять хватит. Ты телефон у неё узнал?

— Неа, — машет он головой.

— Ну, ты конечно лоханулся немного. Я у Витьки узнаю. Она сейчас у него обитает, а у него телефона нет. А хочешь? Хочешь к нему сходим? Я только собаку домой заведу.

— Не, ты чё! Как мы сходим-то! Не пойду я!

— Ну и балбес. Так бы вообще было органично. Пришли, посидели маленько да и всё. Возьмёшь телефончик в непринуждённой обстановке и дело в шляпе.

— Нет, я сказал, — психует Трыня. — Чё ты на меня навалился? Позвоню потом.

— Ты что, комплексуешь что ли?

— Эт чё значит?

— Ну, типа стесняешься?

— Да, блин, ну что ей со мной делать, я вон интернатовский, а у неё и нормальные пацаны наверно есть. Она вон какая классная.

Смотрю, «блин» нормально прижился в его речи.

— Хм. Я тебе один умный вещь скажу, только ты не обижайся, да?

— Да ну тебя, — отмахивается он.

— По сравнению с обычным «нормальным», — я показываю пальцами кавычки, — пацаном, который сидит у родичей на шее и жизни не знает, у тебя сто баллов преимущества. Ты самостоятельный, ты крутишься и выживаешь в конкретно жёстких условиях, а значит и девчонке своей можешь дать гораздо больше.

Он смотрит на меня практически, открыв рот.

— Но при условии, конечно. При условии, что помимо ауешной стороны жизни…

— Какой? — перебивает он.

— Ну, разбойничьей, той, где Кахи и прочее отребье. Так вот, помимо этой стороны ты должен развиваться. Не только физически, но и культурно. Читать, смотреть кино, учиться и стараться узнавать не только то, что в учебнике, понимаешь? Надо быть разносторонним человеком. Одной практической жилки и жизненного опыта мало. Пойдёшь в училище, добьёшься больших высот, если… Если! Запомни! Если будешь над собой работать. Не сильно занудно объясняю?

— Есть малёха, — усмехается он.

— Зато правда. Кто тебе правду скажет?

— Ну, такую правду училка каждый день впаривает.

— Вот и прислушайся. Я-то не училка.

— Да чё-то не уверен уже, — смеётся он. — Похож больно.

Смеётся, но я вижу, что что-то из моих слов проникает ему в голову.

— Ты Стругацких читал? — спрашиваю я.

— Неа.

— Хочешь? Это фантастика. Прикольные книжки. Могу дать.

— Ладно, в другой раз. Надо бежать уже, а то пистон вставят.

— Юльку не упусти, клёвая девчонка, я б и сам, — подначиваю его я, — но меня Наташка грохнет тогда.

— А, да, в натуре, — хохочет Трыня. — Она прям на тебя конкретно глаз положила. Это сразу видно. Ну а чё, так-то она красивая, ну и…

— Я тебе Юлькин телефон достану, — обещаю я. — А дальше ты уж сам. Не теряйся.

В школу я прихожу вовремя. Наташка своего добилась, теперь мы не опаздываем. Прилежные ученики.

— Ты во сколько встаёшь? — спрашивает она по пути.

— В шесть.

— В шесть? — удивляется она. — Так рано? И не можешь вовремя выйти? Ты ванну принимаешь что ли и еду на неделю вперёд готовишь?

— Да, делаю там разное.

— Разное? — смеётся она. — Ну да, за это время можно много всего разного наделать.

Вообще-то, много времени уходит на зарядку. С сегодняшнего дня, помимо растяжки, я начинаю включать и силовой блок. Нужно ещё и с собакой погулять, и позавтракать, и душ принять. Короче, узнаешь, если когда-нибудь женишь меня на себе.

На перемене я подхожу к Витьку.

— Вить, слушай, два вопроса. Первый и не вопрос, а утверждение. Усилок ты забабахал просто огонь, пушка и конец света. Реально, ты очень крутой самоделкин, вот прям очень крутой.

Он лоснится, как блин от удовольствия. Но, что есть, то есть, я говорю то, что действительно думаю.

— И второе. Юлька ещё у тебя тусуется или домой вернулась?

— Домой, а чё?

— Узнай её телефон, пожалуйста. Помнишь, на днюхе у меня Андрюха был? Короче, он запал на неё а телефон не спросил, протормозил. Оке?

— А? Ну ладно. Я так не помню, но на следующей перемене спрошу. А чё ей сказать? Для тебя?

— Скажи для Андрюхи, но без телефона не возвращайся, понял? Не говори, что для меня.

Он лыбится:

— Ну ладно, чё, попробую.

Пока мы с ним болтаем, десять минут перемены заканчиваются, как всегда звонком, неотвратимым и беспощадным. Мы торопимся в кабинет математики и встречаемся с Крикуновым, идущим нам навстречу.

— Брагин! — говорит он недовольно. — Тебя где носит?

— В смысле, Андрей Михайлович? Вот же я.

— Пошли, я тебя с урока снимаю.

— Как это? У нас подготовка к контрольной, меня Марьяша к экзамену потом не допустит. Мне нельзя пропускать.

— Допустит, не переживай. Я уже договорился. Пошли со мной. Давай быстро!

Мы идём, практически бежим по коридору. Впереди по курсу из мужского туалета выходит Ширяй, но увидев нас, ныряет обратно. Когда мы проносимся мимо, из туалета тянет табачным дымом.

— Курят, подлецы, — констатирует Крикунов, но шагает дальше.

— Да что случилось, если даже пресечение курения отступает для вас на второй план, Андрей Михайлович?

— Опаздываем, вот что случилось! — недовольно отвечает он.

— Куда?! Куда опаздываем?

— Куда-куда, коту под муда! — в сердцах выдаёт он. — В горком опаздываем. Шевели уже поршнями своими.

— А вы знаете толк в обсценной лексике, — подкалываю его я.

— Поумничай ещё.

— Но в горком же мы ещё только через две недели собирались. Поменяли график что ли? Что за пожар?

— Собирались, но мне позвонили и сказали срочно доставить тебя на бюро. Вот прямо сейчас. Давай, пока идём рассказывай.

— На бюро?

— На бюро горкома. Чего ты натворил? Говори, паразит. Если меня из-за тебя взгреют, я тебе не завидую. Понял? Говори сам, чтоб я придумать успел, что соврать.

— Может меня похвалить хотят.

— Хватит придуриваться, давай, признавайся. Соображай, откуда могли накапать? Из ментовки? К тебе тут недавно милиционер приходил. Из-за этого? Выбрали его секретарём, а он уголовник без пяти минут. Проворонили. Прохлопали. Твою мать. Ну, смотри! Если из-за тебя мне зарубят перевод в райком, амба тебе. Ни капли не шучу. Понимаешь ты меня? Говорят, у тебя с Каховским конфликт был. Да?

— Ну ё-моё, Андрей Михайлович! Вы-то откуда знаете? Вам-то сплетни не к лицу слушать. Вы же комсомольский вожак.

— Вожак — это ты. Но если из обкома капнули, что ты…

— Ну почему? — перебиваю я. — Что сразу про плохое думать? Вот увидите, всё хорошо будет. Я пятой точкой чувствую.

— Я тебе эту точку лично распинаю, если мне в райком путь закроют. Понял ты меня?

— Дался вам этот райком, — усмехаюсь я. — Что там хорошего? То ли дело в школе работать. Интереснее ведь.

— Убью, Брагин!

— Ну где, вы ходите?! — набрасывается на нас солидный и уверенный дядечка в очках, когда мы забегаем в большое здание на Красной, неподалёку от рынка.

Сразу видно, аппаратчик. Строгий, собранный, сосредоточенный.

— Ирина Викторовна уже дважды о вас спрашивала, — журит он нас. — Проходите скорее. Верхнюю одежду в гардероб сдайте. Да скорее же! Ну, честное слово, товарищи!

— Ирина Викторовна — это кто? — спрашиваю я у Крикунова.

— Вот ты, комсорг школы, — качает он головой. — Убил бы. Вообще-то это первый секретарь горкома. Позорник ты, Брагин.

— Да я после травмы. Тут помню, тут не помню. Не верите?

— Иди давай, доцент.

— А доцент тупой…

Мы входим в просторный кабинет. Крикунов замирает в дверях, но поняв, что никто не обращает на него внимания, проходит дальше и я за ним. Мы присаживаемся за длинный стол, во главе которого на приличном расстоянии от нас восседает писаная красавица и, должно быть, стерва, каких мало.

Это и есть Ирина Викторовна, судя по всему. Она одета в строгий серый костюм. Однозначно импортный, причём явно импорт пришёл не из соцлагеря. Белая блуза едва сдерживает напор сочных и жизнелюбивых прелестей.

У неё длинные, объёмные и волнистые волосы, русые, слегка золотистые. И лицо Афродиты. Мне не видно всю фигуру, поскольку она сидит за столом, но фантазия помогает мне дорисовать всё, что нужно. В общем, она меня впечатляет. На вид ей лет тридцать. Слишком молодая для меня. Хо-хо.

Позади Ирины Викторовны стоит красное знамя, как призыв к лучшим чувствам или священный символ и знак причастности к ордену. Из угла с деревянной полированной тумбы на нас взирает белый каменный бюст вождя пролетариата. За трибуной из такого же полированного дерева стоит мужик в костюме и читает по бумажке:

— Таким образом, комсомольские организации промышленных предприятий города играют важнейшую роль в выполнении поставленных на пленуме задач и целей. Они являются надёжной и незыблемой основой для эффективного и своевременного выполнения плана намеченных мероприятий по претворению решений восемнадцатого съезда ВЛКСМ и…

Брр… Я всматриваюсь в лица участников заседания. Я действительно единственный, кто не может понять, о чём идёт речь?

— Губарев, — прерывает выступающего Ирина. — Достаточно уже словоблудить! По-моему, вашим выступлениям недостаёт конкретики. Давайте уже голосовать. Пожалуйста, кто за предложение Губарева, то есть за расширение комиссии культурных и спортивных мероприятий, прошу голосовать.

Все поднимают руки. Я тоже поднимаю. Для хохмы, разумеется, полагая, что никто этого не заметит, но красавица с русыми волосами замечает.

— Вот это правильно, вот это по-комсомольски. Нужно сразу включаться в работу. Что же, друзья, хочу представить вам секретаря комитета школьной комсомольской организации шестьдесят второй школы Егора Брагина.

Ого. Вот это честь. Крикунов пихает меня в бок, вставай мол, и я неохотно поднимаюсь.

— Вот он, посмотрите на него. Под его руководством школьная комсомольская организация добилась победы в олимпийском смотре школ города. Вот вы знали об этом, товарищ Губарев?

Товарищ Губарев ничего не знал об этом, впрочем, так же, как и я. Я с недоумением смотрю на Крикунова, но он только кивает и улыбается.

— И это не единственное достижение Егора, — продолжает Ирина Викторовна. — Сегодня я разговаривала с товарищами из горкома партии и они сообщили мне, что Егор лично помог милиции раскрыть преступление и предотвратил расхищение социалистической собственности на крупную сумму. И выступил с пламенной речью перед сотрудниками предприятия, где всё это и происходило.

Чего?!!! Серьёзно?!!! Ай да товарищ Ефим, ай да сукин сын!

— Мы с вами недавно говорили о необходимости привлекать школьников к делам городского комсомола. Так почему бы нам не попробовать и не начать именно с Егора Брагина? Я уже переговорила с руководителем городского комсомольского штаба, и получила хорошую характеристику на Егора. Так что, друзья, давайте без лишних формальностей проголосуем за его включение в качестве внештатного члена бюро. Но сначала, разумеется, спросим мнение товарища Крикунова, который знает Егора лучше нас всех. Самого Крикунова, думаю, представлять не нужно. Это наш с вами боевой товарищ, можно сказать, оступившийся, но не потерявший комсомольского задора.

Понятно, значит, школа — это ссылка.

Он встаёт и начинает задвигать, какой я надёжный, ответственный и преданный делу Ленина. Может же, когда захочет, змей…

В общем, все голосуют единогласно. И это означает, что раз или два в месяц мне нужно будет бросать всё и лететь на заседание. Однако…

Мой вопрос оказывается последним в повестки и после оглашения всех решений, заседание объявляется закрытым.

— Это что за херня? — шепчет мне Крикунов. — Что за херня, Брагин?

Ну как тут объяснить?

Первый секретарь после заседания подходит прямо к нам.

— Ну что, — говорит она, рассматривая меня, — я Новицкая Ирина Викторовна.

Она протягивает руку, и я деликатно её пожимаю. Я тоже её рассматриваю. Вблизи она ещё красивее.

— Сколько тебе лет? — спрашивает она.

— Семнадцать.

А тебе? мысленно задаю я вопрос.

— Ну что же, Егор. Нам надо с тобой поближе познакомиться.

— Я совсем не против, — с готовностью говорю я и широко улыбаюсь.

Боюсь только, улыбка получается чересчур плотоядной.

— Ну хорошо, — усмехается она. — Слыхали мы такое. Да, Андрей Михайлович?

Он краснеет и на этом всё заканчивается.

— И почему ты мне ничего не сказал? — накидывается он на меня, когда мы выходим из горкома.

— Так что я мог сказать? Я сам был огорошен!

— А про помощь милиции почему не сказал?

— Так это… — соображаю я, что бы соврать, — операция засекреченной была, о ней нельзя распространяться. Да я и не думал, что тот парень из горкома партии окажется.

— Ясно всё с тобой. Бестолочь ты и есть. Смотри, с Новиковой поосторожнее. Проглотит и не подавится. У неё знаешь кличка какая?

— Откуда мне знать, Андрей Михайлович?

— Клеопа. Это в честь Клеопатры. Улавливаешь почему?

— Нет, — делаю я вид, будто не улавливаю.

— Потому что ведёт себя, как самка богомола. Ну да тебе ещё, пожалуй, рано такие вещи понимать. Просто держись от неё подальше и всё.

Похоже, кто-то за аморалку полетел. Забавно да? Аморальное поведение? Иди в школу, детей учи.

Мы прощаемся и я иду домой. Ну что же, нужно подумать, как можно применять своё новое положение. Разумеется, эта должность, или как это назвать, никаких сиюминутных выгод не даёт. Зато при поступлении в ВУЗ и устройстве на работу плюшки обеспечены.

Размышляя, я подхожу к дому. Сворачиваю во двор и иду к своему подъезду. У сугроба стоит белый "Жигулёнок". Ну стоит да стоит, никому вроде не мешает. Я иду себе по своему маршруту. Однако, когда прохожу мимо машины, раздаётся резкий сигнал клаксона.

Окошко открывается и из него выглядывает, тот самый коренастый, что приходил вместе с Рыжим...

— Слышь, Бро, — говорит он в открытое окно. — Залезай.

— Зачем это? — интересуюсь я.

Признаюсь, такой поворот событий мне не слишком по нраву.

— Разговор есть, — говорит он. — Надо обсудить кое-что.

— Так вроде обсудили уже всё.

— Да полезай ты, не ссы, ещё надо кое-что перетереть.

Мне ничего не остаётся, как усесться в машину. Я пристёгиваюсь ремнём, который, как в самолёте, не подтягивается автоматически, а свободно ложится мне на грудь, как орденская лента фельдмаршала Кутузова.