8. Широкие интересы

— Трошкин! — волнуется Скачков. — Ты там живой?

— Да чего ему будет? — удивляюсь я. — Я ж его головой в пол не двинул. Просто показал, как можно. Ну, и чтоб он языком не молол. Язык самбиста не помело ведь. Или я не прав?

Трошкин поднимается и выглядит уже не таким самоуверенным, как минуту назад. На меня не смотрит.

— Так, а ну-ка иди сюда, — хватает меня тренер под локоть. — Работайте, хлопцы, работайте, не стойте, как истуканы.

Он оттаскивает меня в сторонку.

— Брагин, — говорит он тихо, — Ты охренел? Так нельзя! Какого хрена, вообще! Если знаешь боевые приёмы, не смей применять их к тем, кто не знает. Это оружие. Это не хохма тебе!

— Виталий Тимурович, можно сказать?

Он замолкает и смотрит на меня в упор.

— Я знаю, что это оружие. И я его к вашему Трошкину не применял. Просто сделал бросок. Риска для его здоровья не было никакого. Но за языком он теперь, возможно, будет лучше следить, и научится тому, что недооценивать противника нельзя. Но я прошу прощения, что не сдержался. Тренер здесь вы, а не я, и поступать так было глупо. Извините. Могу и перед Трошкиным извиниться.

— Всё сказал? — спрашивает Скачков.

— Нет. Я отца просил поговорить, чтобы вы разрешили мне тренироваться с курсантами. Потому что я спортивное самбо вообще не знаю, да мне и не надо. Я боевым занимался и хотел бы продолжать.

— Серьёзно? — кривится он. — Занимался ты? И где, можно уточнить?

— Знакомый был. Морпех. Но он уехал, и занятия накрылись.

— А ты знаешь, что твоего морпеха посадить могут за такие дела?

— Виталий Тимурович, — говорю я смиренно, — мне заниматься надо. Возьмите меня к курсантам.

— Даже если бы хотел, не взял бы. Кто мне разрешит? Это же дело серьёзное, а я и не хочу. Кажется мне, что ты больше выпендриваешься, чем действительно что-то умеешь. Ну-ка, пошли на ковёр, вон туда, чтобы никому не мешать. Посмотрим, что ты можешь.

В течение минут двадцати он меня метелит, как сопляка, рвёт, как говорится, как Тузик грелку. Нет, я конечно не Трошкин и в меру своих данных делаю, что могу, но физика у меня не та, чтобы противостоять такому спецу, как Скачков.

Все пацаны, разумеется, бросают свои упражнения и толпятся вокруг нас. Такое зрелище, они не часто видят, это уж точно. В общем, через двадцать минут я становлюсь похожим на выжатый лимон. Тимурыч, тоже, кстати, не так, чтобы вообще ни в одном глазу. Тоже устал. Я не фунт изюма, всё-таки.

— А ну-ка, — прикрикивает он на своих питомцев, как на цыплят. — Чего встали? Это что, кино? Быстро работаем. Ну!

Вот тебе и ну.

— И что мне с тобой делать, Брагин? — пристально смотрит он на меня.

И я вижу, что теперь это уже другой взгляд, не тот что был полчаса назад. Теперь в нём нет и капли презрения к папенькому сыночку, который ничего сам не может и хочет всё нахаляву.

— Жалко прогонять тебя, — как бы размышляя вслух, говорит он. — Парень-то ты с талантами, как оказалось. Конечно, над физической формой ещё работать и работать, но задатки хорошие. Не знаю, что там за морпех был, но научил он тебя отменно. Мда…

Он долго чешет в затылке.

— Ладно. Подумаю. Может, с начальством поговорю. А может и нет.

— У меня ещё один желающий есть. Но он нулёвый. Желание имеется, но заниматься не занимался. Никогда.

— Ну, про этого забудь. Сюда могу взять и то, если пахать будет, а не хреном груши околачивать.

— Будет. Он в училище решил поступать. Сам детдомовский, практически. Из интерната нашего.

— Ладно. Пусть приходит. Тоже в трениках придёт?

— Форму я ему найду, — заверяю я.

— Себе не забудь найти.

— А в училище вы разве в самбовках занимаетесь?

— А в училище тебя ещё никто и не взял, вроде бы. В общем всё. Сейчас иди, я тебе через батю твоего дам знать что и как. Лады?

— Так точно.

— Давай.

Когда я заканчиваю переодеваться, в раздевалку заваливают пацаны. Ко мне подходит Трошкин с почерневшей губой.

— Слышь, Брагин, или как там тебя, — говорит он, немного смущаясь.

— Чего хотел? — спрашиваю я.

— Ты это, короче, извини, неправ я был.

— Не парься, Трошкин, забудь. Всё норм.

Я трясу его руку.

— Ты в какой школе учишься? — спрашивает он.

— В шестьдесят второй. А ты?

— В первой.

— А-а, — тяну я , — у вас там все центровые. Мог бы и сам догадаться.

— Не, ну… — начинает он что-то объяснять.

— Да ладно, говорю тебе, не парься. Шучу.

После тренировки бегу в горком. Это рядом, пять минут буквально. Блин, кто бы сказал, никогда бы не поверил, что стану функционером. В фойе сталкиваюсь со спешащим на выход товарищем Ефимом.

— Здравствуйте, Ефим Прохорович, — окликаю его я.

Он бросает на меня высокомерный и неприступный взгляд, но, узнав, расцветает:

— Ба! Егор Брагин! Герой нашего времени. Со школы?

— С тренировки.

— Ещё и спортсмен! Ты как кавказская пленница.

— Надеюсь, товарищ Саахов окажется дамой, — улыбаюсь я.

Ефим хохочет издавая протяжные частые всхлипы, как Авдотья Никитична из телевизора. Ему бы ещё платочек повязать.

— И какими ты здесь судьбами? — спрашивает он отсмеявшись и вытирая пальцами глаза.

— Вашей милостью, — отвечаю я, — большим человеком стал. Иду на бюро горкома.

— Ты и без моей милости многого добился, — скромничает Ефим, но я вижу, что он оценил признание его роли. — Ну что же, в таком случае, не буду тебя задерживать. Ирина Викторовна руководитель принципиальный и строгий, хотя и обладает магией женского обаяния.

Ефим подмигивает и по-отечески кладёт мне на плечо руку. Поэт-лирик.

— Ну что же, ступай товарищ. И вечный, как говорится, бой, да? Покой будет на пенсии. Как-нибудь увидимся, посидим, поговорим о жизни.

— С превеликим удовольствием, Ефим Прохорович.

Брюки от школьной формы к середине года начинают лосниться на ляжках и коленях от ежедневной носки и частой глажки. Но, поскольку я представляю школьный комсомол города, приходится соответствовать и внешне. Хотя, думаю, обычный элегантный костюм был бы куда уместнее. И надо, наверное, поговорить с Платонычем о том, чтобы его завести. Костюм мне пригодится.

На заседание я прихожу вовремя. Народ на меня посматривает с интересом. Я на них, впрочем, тоже. Молодые аппаратчики. Не те, правда, которые в цеху горбатятся. Это аппаратчики совершенно иного типа. Будущая элита, хозяева жизни, поработители народа, пришедшие под лозунгами со сладким словом «свобода».

Вопросы, обсуждаемые сегодня нагоняют скуку, и я демонстрирую одну из своих суперспособностей, выработанную за долгие годы. Это умение спать с открытыми глазами. В паре с этим умением идёт и умение быстро реагировать.

— Ну, а об этом, я думаю, мы можем поговорить с Егором Брагиным, — доносится до меня голос Новицкой, и я моментально активизируюсь.

Знаю по опыту, в подобных случаях важно не столько чётко ответить на вопрос, сколько уверенно и напористо говорить в примерных границах обозначенной темы.

— Полагаю, — говорю я вставая, — что идея общегородского комсомольского собрания находит горячий отклик в школьных комсомольских организациях. Возможно, делать вывод по одной нашей школе и не вполне верно, тем не менее, совершенно очевидно, что необходимость представить свои успехи на суд всех комсомольцев города уже является серьёзным вызовом и активным стимулом для реального комсомольского творчества. Я надеюсь, мы услышим яркие речи и торжественные рапорты, за которыми стоят подлинные, действительные и настоящие дела, а не просто слова. По крайней мере, за нашу школу я могу поручиться. Надеюсь, моё выступление будет достаточно мотивирующим, чтобы зажечь и тех, кто пока стоит в стороне от активного комсомольского делания.

Знаю, надо было сказать «комсомольской деятельности», но не смог отказать себе в удовольствии и ввёл алхимический термин. Как известно, большое делание — это процесс получения философского камня. Ну а чем мы тут занимаемся? Чистой алхимией. Из ничего золото добываем.

— Мотивирующим? — переспрашивает Ирина. — Хм… Вот действительно, очень точное и меткое слово, которое мы должны взять на вооружение. Мотивировать. Зажигать и мотивировать на новые свершения, побуждая к реальному комсомольскому творчеству. Хорошо сказал, Брагин. Звучит свежо, неизбито. Надо подумать, как лучше сформулировать для доклада. Артём, запиши себе. Спасибо, Егор, я поняла.

Новицкая обводит взглядом собравшихся и, отыскав нужного ей человека кивает:

— Лена Иванова. Давай, последний вопрос на сегодня. Организационный.

По залу пробегает лёгкий гомон, сигнализирующий, что официальная часть закончена. Поднимается названная Лена Иванова и говорит тонким, немного гнусавым голосом:

— Скоро у нас будет двадцать третье февраля. В этом году праздник выпадает на субботу. Поэтому поступило предложение провести в честь праздника выездное заседание и заодно поздравить наших мужчин. Для этого нужно выбрать инициативную группу, ответственную за подготовку. Для проведения мероприятия мы договорились с транспортниками и нас пригласили на базу отдыха «Автомобилист», где можно будет остаться.

Начинаются выборы инициативной группы.

— Лена, Брагина включи, пусть юность нам ещё свежести поддаст, — заявляет Ирина Викторовна.

Ну что же, поддать можно. Поддать я могу, конечно.

После заседания вновь избранная инициативная группа переходит в соседний кабинет.

— Я думал, — говорю я, — здесь одни девочки должны быть. Праздник-то мужской. Я не сексист, конечно, но всё-таки так было бы логичнее.

— Кто-кто? — хихикает Лена, — глядите-ка, какие нынче школьники! Свободные нравы у вас там царят?

— Сексизм — это утверждение неравных прав полов, — усмехаюсь я.

— О, ещё и грамотные! — не унимается она.

В кабинете нас оказывается пять человек — три девочки и два мальчика, один из которых я, а другой, Ярослав, очень серьёзный и излишне упитанный. Он заявляет, что скоро вернётся, но мы можем начинать без него. Он быстро уходит, и я остаюсь с тремя молодыми грациями.

— Не вернётся, — пожимает плечами стройная девушка с каре соломенного цвета, в водолазке и серо-голубом шерстяном сарафане.

— Я Люба, — представляется она, а это Екатерина.

Как моя бывшая жена, чуть не говорю я вслух, но вовремя спохватываюсь. Екатерина рыхлая и не вызывающая интерес, смотрит апатично сквозь толстые линзы очков, всем видом демонстрируя, что и сама ни в чём не заинтересована.

— Ну что, товарищи женщины и дети свободных нравов, — говорит она. — Какие будут предложения по празднованию?

— Думаю, — замечаю я, — мы должны наполнить праздник новыми смыслами, поскольку Ирина Викторовна обозначила тренд на свежесть.

Говорю так, предполагая, какой это может произвести эффект.

— О-о-о! — впадают в экстаз девушки. — Повтори! Повтори ещё раз!

— Так, — заявляет Лена, — когда они успокаиваются. — Всё, девчата, давайте по-быстрому сверстаем программу и побежим дальше, потому что ещё работы невпроворот. Егор, предлагай новые смыслы, смотри только, без этих твоих сексизмов, праздник-то серьёзный.

— Хм, — размышляю я вслух, — поскольку подразумевается не только торжество духа, но и триумф грубой силы, способной перемолоть любого врага, уместны были бы гладиаторские бои, позволяющие продемонстрировать способность этого самого духа управлять этой самой силой. Это подчеркнуло бы маскулинность и чувственную энергию мужского начала.

— Так-так-так-так-так, — часто кивает Лена, пытаясь осознать сказанное.

— И поскольку, — продолжаю стебаться я, — традиционное празднование делает акцент на ублажении мужчин, бывших, действительных и будущих защитников отечества и слабого женского начала, было бы уместно провести гладиаторские бои среди женщин.

— Однако, — раздаётся строгий голос от двери.

Увлечённые дискуссией, мы и не замечаем, как в кабинет входит Новицкая.

— Ну и идеи тут у вас витают, — говорит она. — Что за неуместный эротизм в таком серьёзном деле, как выездное празднование дня советской армии?

Все становятся серьёзными и только у непривлекательной Кати в глазах за очками пляшут озорные огоньки.

— Так, боевые подруги, Егора я у вас заберу. Будем считать, что новыми идеями он вас уже оплодотворил. Давайте сами додумывайте, как лучше поздравить мужчин, а то он вам и не такое ещё предложит, я чувствую.

Я встаю и, попрощавшись с членами комиссии, выхожу вслед за Ириной.

— А ты, я вижу, не из робких, да? — спрашивает она и пристально смотрит в глаза.

— Стараюсь, Ирина, — отвечаю я.

— Викторовна.

— Да, Викторовна, — я согласно киваю.

— Увидим, — говорит она, — насколько это соответствует действительности на празднике.

— Запугиваете.

— Пойдём, расскажешь Артёму, как ваша школа готовится к собранию.

После беседы с Артёмом, ответив на все его скучные и нудные вопросы, я выхожу из горкома и планирую отправиться в бар. Удивительная у меня широта интересов. Думаю, Новицкая была бы удивлена, узнай сколько всего разного приходится мне делать. И учёбы в этом списке практически нет.

Прежде чем идти в место греха, я захожу домой, чтобы переодеться. Отец оказывается уже вернулся с работы.

— Ну что, — интересуется он, — ходил к Скачкову?

— Да, ходил, — качаю я головой. — Ну он тот ещё перец, скажу тебе.

Отец смеётся.

— Ага, перец, точно. Отлаял небось?

— Ну, попытался, — усмехаюсь я.

— Попытался. Ты, брат, мне-то не заливай. Я его неплохо знаю. Он пока в грязь тебя не вмажет, пальцем не пошевелит.

— Ну, это я понял.

— Так что он сказал-то?

— Сказал, что через тебя ответ передаст. Подумает, можно ли меня всё-таки как-то в училище протащить, посоветуется с руководством и потом тебе сообщит.

— Серьёзно? — удивляется отец. — Что прям так и сказал? Или разыгрываешь? Просто на него это не похоже.

— Ну, я его впечатлил. Так что он хочет меня тренировать.

— А ты, я смотрю, от скромности не помрёшь, — усмехается отец.

Я немного вожусь с Раджой, а потом переодеваюсь и иду в бар. На выходе из подъезда сталкиваюсь с Рыбкиной.

— Ты куда? — спрашивает она. — У нас же занятие по расписанию.

— Наташ, давай перенесём. Я, всё равно, домашку не сделал. Раджу вчера весь вечер ловил по городу. Сама знаешь.

Пришлось возвести на него поклёп и сказать, что он убежал, увлёкшись собачьей барышней. Не мог же я сказать что я его у бандитов отбивал. Про руку тоже пришлось наврать с три короба.

— Лентяй и прогульщик, — прищуривается она. — А куда это ты намылился?

— У меня поручение от горкома ВЛКСМ, — импровизирую я. — Нужно ветерана посетить.

— Врун, — не принимает она эту версию. — Я тогда с тобой пойду.

— Нельзя, туда только членам бюро можно, он секретной информацией делиться будет, — смеюсь я. — Пиво только членам профсоюза.

— К Бондаренке небось побежал? — для проформы спрашивает она, зная, что это не так.

Надеюсь, что зная…

— Наташ, слушай, ну правда. Мне с пацанами нужно поговорить. Я недолго. Как вернусь, сразу тебе позвоню, ладно? Через часик. Самое позднее, через пару.

— Эх ты, математик, — расстроенно вздыхает она.

— Натусь, ну не переживай. Жили же люди без алгебры тысячи лет.

— Знаешь что! — вскидывается она.

— Ладно, я поскакал. Я этот прогул отработаю. На «Синьора Робинзона» тебя свожу и на «Укрощение строптивого», когда его показывать будут.

— Так легко не отделаешься, — отвечает она, чуть смягчаясь, и я убегаю.

Пока бегу, думаю, что надо бы ей что-нибудь хорошее на восьмое марта подарить. Что только? И маме. И Таньке, давно её не видел уже. И Любе, и Зине, и Ире, и даже Лидке. Не дофига ли баб вокруг меня?

В баре нынче народу немного. Наверное, ещё рано, попозже придут. Альберт с равнодушным видом мне кивает и углубляется в свои записи. Рядом с ним на стойке я вижу самодельную грифельную доску. Молодцы, делают, что умные люди советуют. Я заглядываю за ширму. Букмекеры на месте.

— Здорово, ребята, — приветствую я их, усаживаясь за стол. — Ну, как вы тут?

Они не отвечают.

— Смотрите, что я вам принёс.

Я вынимаю из кармана десять красненьких десяток и кладу перед ними.

— Доставайте свою амбарную книгу и пишите. Принято от Егора Брагина сто рублей на товарищеский матч сборных СССР и США, Нью-Йорк, девятое февраля тысяча девятьсот восьмидесятого года. Ставка на счёт. Десять три в пользу СССР. Давайте расписку. Ещё ставки есть на игру?

— Мы пока не принимали, — отвечает обалдевший Каха. — Ты точно шизу не поймал такие бабки ставить?

— Это я делаю для раскрутки вашего бизнеса. Чтобы люди видели, что банк непустой и несли свои денежки. Понимаете?

— Но если проиграешь, деньги не возвращаются, — уточняет Рыжий.

— Естественно. Я нахожусь в трезвом уме и при памяти. Не забудьте пул на доске указать, чтобы сумма выигрыша людей манила и им хотелось наложить на неё руки.

— Точно стольник? — уточняет Каха. — Обратно дороги нет.

— Чё ты его отговариваешь? — говорит Рыжий. — Пиши расписку и привет.

— А ты алчный, — с усмешкой заявляю ему я. — А алчность до добра не доводит. Это я так, на всякий случай уточняю.

Через пару минут я получаю бумажку с подтверждением.

— Вот и хорошо, вот и ладненько. Всё, я пошёл.

— А чего с рукой-то? — интересуется Каховский.

— Бандитская пуля, — отвечаю я. — Да, кстати, Рыжий, подробности сообщить не могу, но лучше не говори Киргизу, что это ты дал мне его адрес.

— Почему? — настораживается он.

— Ни к чему. Тебе же лучше. Правда, не советую.

Сказав это, я встаю и двигаю на выход. Но, начав спускаться с крылечка, останавливаюсь, потому что замечаю, как напротив, сразу за остановкой паркуются знакомы белые «Жигули». Открывается водительская дверь и из неё выходит незнакомый чернявый парень. Он обходит машину и открывает пассажирскую дверь. Наклоняется и помогает пассажиру выбраться.

Пассажир ступает на одну ногу, обхватывая шею чернявого водителя. Как раненый боец. Вторая нога у него забинтована. Он поднимает голову и мы встречаемся взглядами. Это Киргиз.