9. Верным курсом идёте, товарищи!

Надо отметить, самообладание у Киргиза отменное и если бы не лёгкий отблеск жёлтого пламени, которое я уже видел в его глазах, я бы и не заметил его внутренней ярости. Пламя гиены, почти геенна огненная. Лёгкий и мимолётный отблеск. Только теперь я понимаю, насколько опасного нажил врага.

Он не останавливается на мне взглядом, просто скользит как по пустому месту, но я представляю, какие бури сейчас бушуют в его груди. Думаю, меньше всего на свете, он хотел бы, чтобы я видел его в этом беспомощном состоянии и то, как он прыгает по ступеням, обнимая чернявого мужика, не в силах наступить на ногу, истерзанную Раджой.

Ну что же, он сам вступил на путь войны. Просто будем готовы. Как «пионэры»… Я отворачиваюсь и внезапно широко улыбаюсь. Надеюсь, этого он не видит. Я смеюсь не над ним. Просто представляю, какой милый разговор ждёт сейчас Рыжего и Каху.

На следующий день после уроков меня выцепляет Крикунов и тащит на комитет комсомола. Знает, что сам я сюда не приду. Одни заседания, жить некогда. Но и потом всё не заканчивается. Он не выпускает меня из своих когтей, пока не выпытывает все подробности о моём внедрении в горком и персонально о Новицкой. Чувствую, именно из-за неё он и оказался в нашей школе. Своеобразная казнь любовника, по аналогии с легендами о Клеопатре.

После этого я иду на остановку трамвая и встречаю там Юлю Бондаренко. Всё-таки в постоянстве рутинных событий скрывается сила дающая нам уверенность в завтрашнем дне. Я еду на Южный, в гастроном «Русское поле» и с удивлением понимаю, что соскучился.

— Пришёл-таки, — приветствует меня Зина. — Изменщик! А обещал жениться. Где пропадал?

— Зинаида, не поверишь, только о тебе и думал всё это время, — смеюсь я.

— Иди уже, сейчас покушать тебе сготовлю.

Я захожу к Гусыниной.

— Егорка! — приветствует меня она. — А я уж думала всё, не придёшь. Садись.

Я присаживаюсь на стул рядом с её столом.

— Юрка сказал, что ты увольняешься. Ох уж мы с девками горевали. Ну, рассказывай, как дела, что нового.

— Да, тёть Люб, увольняюсь. Сейчас времени не будет совсем. Ефим ваш меня в горком комсомола запихнул, а ещё тренировки начинаю, учёба опять же. Хотя, и учиться-то некогда.

— Зина! — вдруг громко кричит тётя Люба со своего места, что, наверное, весь магазин слышит. — Неси еду Егору!

Я улыбаюсь. Думаю, мне будет не хватать вот этой непосредственности и простоты.

— Если хотите, — говорю я, — в колхоз так и буду ездить. Раз-два в неделю, думаю, смогу вырываться. Я забыл Юрию Платонычу сказать, но вот вам говорю. Так что, подумайте. Единственное, нужно будет график заранее обсудить, чтоб я вас не подвёл.

— Ладно, — соглашается она, — подумаем.

Мы болтаем ещё какое-то время и я начинаю собираться.

— Тётя Люба, спасибо. Мне у вас хорошо было, честное слово.

Она даёт мне целый мешок деликатесов и я еду домой. Мама уже даже не удивляется. Привыкла, что я постоянно что-то приношу. Да я и сам привык. К хорошему привыкаешь быстро и становишься изнеженным, зависимым от комфорта и деликатного вкуса. А это неправильно. Совсем неправильно. Возможно все мы слишком быстро привыкли употреблять сладкую рафинированную еду, позабыв, что необходимое важнее излишнего. Это я не про сейчас, это я про потом.

Я звоню Большаку и договариваюсь с ним о встрече. Кажется, разговоры с ним становятся важной частью моей новой жизни.

— Юрий Платонович, — говорю я делая глоток из чашки.

Кофе у него хороший, ароматный, такой, как надо, только вот я скучаю по настоящему эспрессо, густому, маленькому, на пол напёрсточка, с плотной пенкой. Здесь его не существует, по крайней мере, я не встречал, а эмигрировать в Италию пусть даже ради самого лучшего эспрессо в мире, я не готов.

— Юрий Платонович, я Любовь Петровне сказал сегодня и теперь вам говорю то же самое. Возить посылки в колхоз я могу без проблем. Так что можете на меня рассчитывать.

— Хорошо. И спасибо. Это очень даже кстати. Думаю, в этом качестве мы тебя будем продолжать эксплуатировать. Небезвозмездно, разумеется.

— О чём вы говорите, не надо за это никакого возмездия. Мне не сложно. А деньги, надеюсь и так появятся в скором будущем. Наши вон америкосов сделают девятого числа. Так что подзаработаю деньжат немножко. Заодно и вам докажу, что действительно кое-что знаю о будущем. Десять три будет. Запишите где-нибудь, только не говорите никому.

— Да верю, верю я. Вера доказательств не требует.

— Это истинная вера не требует, и то, как вы помните Фома желал убедиться. А я всё-таки хотел бы, чтобы вас червь сомнений не мучил.

— Не мучает он меня, не беспокойся. Мне вот другое покоя не даёт.

— Что же?

— Отсутствие плана, — говорит он, сдвинув брови. — Вот что. Я тут подумал…

— А можно, пока мы не углубились в дебри теоретических рассуждений, я вам просьбу одну выскажу.

— Ну, давай, — кивает он.

— Мне бы костюм импортный хотелось приобрести.

— Костюм?

— Ну, да, — подтверждаю я. — Обычный, мужской элегантный костюм.

— Да не вопрос. Завтра подойдёшь в универмаг и выберешь, я договорюсь. И сорочки можно, и галстуки. Но если тебе нужна действительно шикарная вещь, я дам тебе телефон портного. Борис Лазаревич. Шьёт просто изумительно и прямо по твоей фигуре.

— Так, наверное, тканей не найдёшь хороших.

— Найдём, — говорит он уверенно. — У нас тут всё имеется, не переживай.

— Тогда за это и выпьем, — поднимаю я свою чашку кофе.

Покончив с ужином, мы переходим в гостиную.

— Итак, многоуважаемый Юрий Платонович, чего же вы хотите? Чтобы не было богатых или чтобы не было бедных?

— В идеале? — спрашивает он морща лоб.

— Давайте, в идеале.

— Хочу великую державу, прошу прощения за патетику, и свободы хочу. Ну, и деньги хочу сделать. Капитал сколотить.

— Да вы прямо Маркс, Карл, — усмехаюсь я. — Только, интересно, зачем вам эти свободы? С конкуренцией вы что делать будете? Сейчас вы продаёте всё, что производите, а в условиях конкуренции не будете знать, куда что деть. Единственный плюс в том, что за это не посадят и к стенке не поставят.

— Но подожди, Егор, давай исходить из того, что полностью изменить движение истории нельзя. Так?

— Так, — киваю я. — Наверное.

— Ну давай тогда его возглавим. Напомни, так называемые олигархи, оказывали существенное влияние на руководство страны?

Платоныч выглядит взволнованно, словно прямо сейчас принимает главное решение в своей жизни.

— Существенное, да, — подтверждаю я. — Там, конечно, не так всё просто было, взаимное прорастание, спайка и прочее, и прочее.

— Ладно-ладно, погоди, — грозит он пальцем. — А мог, скажем, тот же Березовский, о котором ты мне рассказывал, направить Ельцина по другому руслу?

— Мог. Но дело было же не только в олигархах, колоссальное влияние извне было. Цэрэушники по Кремлю, как по Лэнгли ходили. Вернее, ещё только будут ходить. Про Бакатина я вам рассказывал, да? А он, между прочим, уже здесь, где-то недалеко от нас с вами находится прямо сейчас, если не путаю.

— А пресса, — гнёт своё Большак, — не окажись в их руках, могла бы выполнять другие задачи?

— Я смотрю вы основательно прониклись моими речами, Юрий Платонович. Надо бы тогда и Ленина проштудировать, уроки французской революции. Телефон, телеграф и первый канал.

— Да, Егор Андреевич, проникся. Признаюсь, спать не могу. Голова взрывается. И знаете почему?

— Скажите.

— Потому что я чувствую возможности. Возможности! Для страны и для нас с вами. Невероятные, чудовищно невероятные возможности!

Я некоторое время ничего не говорю и внимательно смотрю на Большака. Его просто разрывает осознание того, к чему он прикасается. К мировой истории. И к огромной денежной массе.

— Хочу кое-что уточнить, — говорю я.

Он молча кивает.

— Что вас больше заводит, возможность превзойти по богатству Абрамовича или желание стать спасителем империи?

— И то, и другое, — отвечает он, не задумываясь. — Я уже размышлял над этим. И то, и другое!

— Вы власти жаждете? — хмурюсь я.

— Нет, личная власть меня не интересует.

— А зачем вы сейчас занимаетесь предпринимательством, зачем накапливаете деньги, которые не можете потратить? Не ради власти?

— Нет, — качает он головой. — Скорее для того, чтобы обеспечить себе некоторую независимость.

— Свободу опять?

— Ну, вроде того, — соглашается он и замолкает.

Мы молчим. Смотрим друг другу в глаза. Со стороны, наверное, может показаться, что у нас идёт телепатический обмен мыслями. Наконец, он встаёт.

— Пойду ещё кофе сварю.

Он идёт на кухню, и я иду следом за ним.

— Итак, — говорю я. — Юрий Платонович…

— Да, — кивает он.

— Точно? — напираю я.

— Да, — опять кивает он.

— Не для того только, чтобы урвать кусок пирога побольше?

— Мне одному не так уж много надо, — пожимает он плечами. Наследников у меня нет. Только государство.

— Так-так. Значит хотите рискнуть. Всё на зеро?

— А вы? — я и не заметил, когда он перешёл на «вы». — Не хотите? Думаете, перелетели сюда, чтобы всех девок перепортить?

— А вы однако нелицеприятные речи ведёте, — качаю я головой. — Вас бы пересадить в тело юноши с зашкаливающим гормональным фоном.

— Я б не возражал. И я не укоряю.

— Ладно. Момент довольно ответственный. Мы ведь оба понимаем, что принятое решение значительно повлияет на нашу жизнь, да?

— Давно пора что-то поменять в этой жизни, — пожимает он плечами. — В моей, по крайней мере.

— Хорошо. Тогда давайте в общих чертах предварительно обозначим, что мы хотим. Осторожно и схематично.

— Мы хотим, — говорит он, — целенаправленно и осмысленно начать накапливать капитал…

— И, возможно, выстраивать структуру для контроля накопления капитала другими, — добавляю я. — Силовую структуру, но, желательно, без блатных.

— И своевременно влиться в кооперативное движение, верно? — говорит он.

— И не потерять, а лучше преумножить средства во время денежной реформы, чтобы войти в девяностые в полной силе.

— И как мы применим эту силу? — спрашивает он.

— Постараемся не допустить развала Союза, — бурчу я без особого оптимизма, потому что сейчас все наши слова вдруг начинают мне казаться детским лепетом и заговором несмышлёных карапузов в песочнице.

Пришельцы из космоса, орден рыцарей Храма, масоны, золото партии и Атлантида — всё это из той же далёкой и никем своими ушами не слышанной оперы.

— А дальше? — спрашивает он.

Да не знаю я, что дальше. Не знаю. Может нас расстреляют за незаконную предпринимательскую деятельность или взорвут в машине в Молочном переулке, а может быть похитят боевики и отрежут головы, не дождавшись выкупа…

— А это нам ещё предстоит решить, — вздыхаю я.

— Как китайцы?

— Юрий Платонович, поймите, мы не сможем стать единственной политической силой, определяющей все векторы и контуры. А это значит, что нужно будет биться. И может быть, даже головой в непрошибаемую стену. И куда мы в конечном итоге придём, я не знаю.

— Но цель-то надо ставить?

— Давайте поставим. Например, не допустить срастания государства с криминалом. То есть с нами самими. Как вам? Или предотвратить переход госсобственности в частные руки за символические деньги. Или сохранить от разоблачения сеть наших разведчиков. Или…

— А политическая? Политическая цель? — горячится он. — Ради чего всё это делать?

— Появится. Вот увидите. Познакомитесь с Прохановым, и всё у вам появится. Давайте пока начнём с малого. Например, увеличим выпуск колбасных изделий и насытим торговые сети всей области. И станем развивать текстильную промышленность региона, устанавливать горизонтальные производственные связи, подминать мелкие производства. У вас есть знакомства в других регионах?

— Есть кое-какие.

— Ну вот, цеховики всех стран, соединяйтесь. Газета «Подпольный цех» — орган профсоюза цеховиков СССР. Главный редактор — заслуженный цеховик РСФСР Юрий Большак.

— Да ну тебя, Егор. Иногда смотрю на тебя и думаю, что никакой ты не пятидесятилетний мужик, а обычный школьник, решивший похохмить.

— А я в душе и есть школьник. Идёшь бывало с работы, тёлочек молодых разглядываешь, как в молодости и не думаешь же, что тебе полтос уже. Да вот только они на тебя не смотрят. И когда это заметишь, тогда только и вспомнишь сколько тебе. А у вас что, иначе всё? Может, вы с детства уже старик, дядя Юра?

— О, кстати, — вдруг оживляется он. — Как-то неловко, я к тебе на «ты», а ты ко мне на «вы», хотя и старше меня на десять лет. Давай, как будто я твой дядя. Просто представим. И зови меня по-свойски дядей Юрой и «тыкай» тогда уж по-родственному.

— Можно попробовать, — усмехаюсь я. — Дядя Юра! Кофе! Кофе!!!

Поднявшись эффектной шапкой, кофе стекает по стенкам джезвы, заливая огонь

— Етит твою за ногу! — в сердцах выругивается мой новый дядюшка.

— Как там у Ильича было, — подначиваю его я. — Кухарка может государством управлять? А наоборот?

— Это из-за тебя, Егор! Заболтал меня, теперь останешься без кофе.

Мы ещё немного обсуждаем свой заговор и решаем взять тайм-аут, чтобы продумать с чего лучше начать.

— А что ты с этим думаешь делать? — кивает Платоныч на мою перевязанную руку.

— Да что с этим делать? Буду держать ухо востро. Цвет что-то от меня хочет, значит пока Киргиз ничего предпринимать не будет.

— Против тебя не будет.

— Ну да… — хмурюсь я. — То есть?

— А против близких может… Он вчера в баре Каху и Рыжего чуть на куски не порвал, так что они теперь на тебя тоже злые.

— Альберт сказал? — спрашиваю я.

— Ну конечно. Ему тоже пришлось с Киргизом поцапаться, чтобы не устраивал там при клиентах кабак. В общем, все на тебя злые. И всё, что тебе дорого может для них представлять интерес. Ну, для Кахи и Рыжего нет. Каха вряд ли сам против тебя что-то предпримет после предыдущих попыток. Зато Киргизу подыграть может. Хотя, опять же со слов Альберта, он надеется с твоей помощью подзаработать на ставках. Рыжий наоборот, хочет, чтобы ты скрылся с горизонта. Может действительно стоит на дно залечь? В любом случае, нужно быть предельно внимательным и осторожным.

— Понял. Спасибо за инфу.

Залечь, так залечь. Ничего не имею против. Несколько дней я никуда не хожу, только в школу. Да один раз отвожу деньги в колхоз. И ещё в универмаг за костюмом. И в горком. А в остальное время делаю уроки, особенно алгебру, что особенно радует мою училку Наташку.

Она-то и заставляет меня в итоге совершить вылазку.

— Егор, — говорит она, сощурив свои милые глазки.

Очаровательные глазки, очаровали вы меня!

В вас столько жизни, столько ласки,

В вас много страсти и огня.

— Да, — отвечаю я.

— Ты мне обещал?

— Обещать — не значит жениться.

— Ах, ты подлец! — она притворно сердится и прикусывает нижнюю губу. — Все вы, мужики, никчёмные создания.

— Ой вэй! — сокрушаюсь я. — Говори уж, ладно, чего я там обещал?

— В кино меня сводить обещал. Не могу же я одна на порнографию идти.

— Ну-ка, ну-ка, уже интереснее. — У нас что, порно-кинотеатры открыли?

— Балбес. В «Москве» в малом зале «Робинзона» показывают. Последние несколько дней, а потом всё.

— Ещё где-нибудь будут крутить. В «Пионере», например.

— Так!

— Ну хорошо! — соглашаюсь я. — Ладно. Пошли сходим. Когда?

— Через час.

— Вот прямо сейчас что ли?

Идём в дом кино «Москва», а находится он напротив стадиона и рядом с рестораном «Солнечный», там где в баре Каха с Рыжим раскручивают тотализатор. Любопытно, сколько уже поставлено на игру наших с пиндосами.

Мы подходим к кассе и я покупаю два билета. Фильм крутят с прошлого года, так что никакого аншлага нет и в помине.

— Ты на последний ряд взял? — спрашивает Наташка.

— Нет, на последнем плохо видно будет. Примерно на треть с конца.

Она делает смотрит скептически, но никак не реагирует.

— Наташ, слушай, — говорю я. — Подожди меня, пожалуйста, пять минут. Максимум. Может, и меньше. Ладно? Просто постой здесь, а я смотаюсь тут по-быстрому в одно место.

— В какое это? — удивляется она.

— Да, там… — применяю я универсально-туманную формулировку.

— Ну ладно…

Я оставляю её в тамбуре между кассой и фойе и бегу в бар. Просто узнаю и всё. А то, может, там и ставок нет вообще. Тогда задница, только тридцатку потеряю. От кинотеатра проскочить — буквально две минутки. Вот я и проскакиваю. Каха сидит за ширмой с каким-то чуваком, Рыжего нет.

Я подхожу к Альберту и спрашиваю у него, какой пул. Альберт красавчик, он вообще-то в курсе всего. Говорит, что сейчас на кону шестьсот тридцать рублей. Отлично. Ещё прибавится перед игрой. Так что если никто больше не поставит на десять-три, можно будет за вычетом комиссии поднять минимум рублей триста плюсом к своей сотне.

Настроение поднимается. Я киваю Кахе и иду на выход, замечая, что в этом буржуазном гнезде разврата и днём и ночью пасётся народ. Любят у нас красивую жизнь, на фоне явного дефицита подобных мест.

Выбегаю из бара и сталкиваюсь с Рыбкиной.

— Ты чего по барам шастаешь? — удивляется и почти негодует она. — Там уже журнал начинается. Вот ты молодец, пригласил девушку в кино. Лучше бы в буфет зашли. Побежали скорее.

— В кино девушку пригласил? — раздаётся насмешливый голос сбоку.

Я поворачиваюсь и вижу Рыжего. Он стоит, засунув руки в карманы и рассматривает Наташку. Припёрся, когда не ждали.