10. Удача на моей стороне

— Привет, Кирилл, — говорю я.

— Здорово, Бро, — отвечает он. — Познакомишь?

— Извини, в другой раз. Торопимся.

— Ну ладно, — немного глумливо усмехается он, — после сеанса тогда. Зайди, перетереть с тобой хочу кое-что. Личное.

Я ничего не отвечаю, беру Наташку под руку и тащу вниз по ступенькам.

— Это кто? — спрашивает она. — Да погоди ты, чего ты так меня тянешь?! Я ж упаду сейчас.

— Да, — неохотно говорю я, — так, знакомый один.

— А почему Бро? Что за имя такое? У тебя что, кличка есть? Бро, да?

— Наташ, может не пойдём в кино? Пойдём прогуляемся, мороженого поедим, в галерею сходим, в художественную. Там порнографии больше, чем в этом фильме.

— Похабник, — слегка краснеет она. — Теперь точно пойдём. Из принципа, хотя бы. Даже интересно, почему ты так не хочешь туда идти.

Не хочу, да. Эта встреча с Рыжим… Не знаю. Что-то неприятное начинает скрести в груди. Но уговорить Наташку не получается. В общем, мы идём.

Мне этот фильм ещё в моём первом детстве не особо зашёл. Дурацкие шуточки, тупые гримасы. Ну, не айс, прямо скажем. Примитивненько. Хотя по тем временам свежо. В том смысле, что такое не показывают. И голую тётку на большом экране, пусть и малого зала, днём с огнём не сыщешь.

— Ты чего? Смотри на экран, кино там!

Наташка недовольна, что я смотрю на неё, вместо того, чтобы наслаждаться фильмом. Но на неё смотреть интереснее, особенно когда она не замечает моего взгляда. Я наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

— Динь-динь не покажут.

Она хлопает меня тыльной стороной ладони по груди.

— Перестань! Не рассказывай заранее!

На нас шикают впередисидящие зрители.

Для неё, наверное, этот поход в кино — настоящее романтическое приключение. С мальчиком, на фильм для взрослых и не просто фильм для взрослых, а ещё и на тему секса. Темнокожая красавица и изнывающий от воздержания некрасавец. Что тут скажешь, сплошные нервы.

— Ну что, ты счастлива? — спрашиваю я, когда мы выходим на улицу. — Понравилось кино?

— Ну так, не очень, если честно.

— Не может быть, — смеюсь я.

— Мужик не очень. А негритяночка красивая, да? Я видела, как ты на неё смотрел.

— Ха! Ты видела! Ты ж от экрана ни на секунду глаз не открывала. Это я видел, как ты на неё смотрела!

— И как же? — фыркает она.

— С превосходством!

— Бестолочь ты, Брагин, — смеётся Рыбкина.

— У неё животик такой прям, да? Нетощая она, правда?

— А тебе тощие нравятся?

— Негритянки? — уточняю я.

Настроение у меня хорошее. На сердце как-то легко, и жизнь, вроде бы, такая приятная штука. И что самое удивительное, я нахожусь здесь, в этом мире не так долго, но в этот момент чувствую себя, будто это и есть моя подлинная и оригинальная жизнь. Я сейчас совсем не о планах, не о переустройстве мира и спасении отечества.

Я всего лишь о том, что здорово чувствовать себя школьником, просто идти вот так, рядом с симпатичной девчонкой, посмеиваться, обмениваться какими-то волнующими, но совершенно детскими шуточками и намёками и представлять, что мир чудесен и даже, на какой-то момент, вверять свою будущую жизнь в крепкие, надёжные и сильные руки партии. Партия — наш рулевой. Мне нравится эта иллюзия, и я, возможно, хотел бы навсегда остаться в ней, как в дне сурка.

Уже вечер, мы идём по свежему неутоптанному ещё снегу по узкой дорожке между двумя детскими садиками в сторону нашей школы. Светит тусклый фонарь и редкие мелкие снежинки касаются лица холодными иголочками. Сейчас пройдём мимо детских садов, обойдём школу слева и выйдем на Весеннюю. Там красиво.

В этой пустоте тайных троп, уединённости вечера и в том, что Наташка болтает, не растеряв ещё лёгкого возбуждения после фильма, мне открывается удивительное очарование. Я задумываюсь об этом, как вдруг:

— Опп-ань-ки! А куда это мы торопимся?

Вот я баран. Зачем пошёл здесь. Надо было идти по улице, там таких сюрпризов бы не было. Если только у дома, во дворе. Но там, в конце концов, можно было бы просто заорать. А здесь хоть заорись.

Сто процентов, это Рыжий доложил Киргизу, где я буду в течение ближайших двух часов. Сто процентов. Не сомневаюсь.

Прямо перед нами появляются двое парней в спортивных куртках. Один в норковой шапке, а второй в широкой кепке, какие носили водители в фильмах пятидесятых годов. В жёлтом свете тусклого фонаря лиц не разобрать. Но тот, что в шапке чернявый.

«И охота же им жизнями своими молодыми рисковать», — отстранённо думаю я. И ещё думаю, что двое гопников, точно будут мне по силам, и даже странно, что их всего двое. Неужели же они не от Киргиза? Лишь бы они без ножей были. Живот поджимается, а внутри становится горячо. Идёт адреналинчик.

— Слышь, зёма, — говорит тот, что в шапке, — сестрёнка твоя, да? Ничо так, симпотная.

— Ага, — второй сплёвывает сквозь зубы и делает шаг вперёд, — Я бы вдул.

Я бросаю быстрый взгляд на Наташку. Она делается, словно каменная и только частое дыхание выдаёт её страх.

— Не бойся, — тихонько говорю я, беру её за руку и немного подаюсь вперёд.

— Ага, — снова говорит, тот, что в кепке, — Не бойся. Не ссы в трусы.

— А он борзый, по ходу — раздаётся сзади.

Я быстро оглядываюсь и вижу ещё одного братка. В глаза бросается перебитый нос и неприязненная ухмылка. Из дыры в заборе рядом с ним появляется четвёртый участник шоу. На нём кожаная куртка. Закалённый какой. Они явно не интернатовские, выглядят постарше. Так что, похоже, это не Кахина гвардия. И не имбецильные прихвостни одноногого. Они выглядят, как отчаянные ассасины. И от них исходит опасность. Значит, действительно Киргиз. Больше некому.

— Ага, — опять подаёт голос кепка и делает ещё небольшой шаг вперёд, — тоже за щеку хочет. Слышь, щегол, хочешь за щеку?

Он стоит чуть наискосок от меня напротив Наташки. Нас разделяет не больше полутора метров. Сейчас свет фонаря попадает ему на лицо. Чёрные глаза ничего не выражают, а левую щёку разрезает старый шрам. Черты лица грубые, заострённые, словно вышедшие из-под резца кукольного мастера из театра Образцова. Когда он говорит, во рту поблёскивает зуб. Он невысокий, худощавый, похожий на гимнаста.

Кожаный ржёт:

— Ну ты его тогда себе забирай, а обезьяну мы возьмём, так и быть.

Тот, что в кепке и со шрамом не отвечает, он не отрывает от меня взгляда:

— Чё молчишь-то? Хочешь или нет? Подожди тогда, сначала бабу твою вы*ем, а потом если силы останутся тобой займёмся.

Он неторопливо достаёт из кармана нож и подходит ещё ближе, оказываясь в опасной близости он Рыбкиной.

— Дёрнешься — я ей кишки выпущу, — говорит он безо всяких эмоций. — От кунки до глотки. А так по*ём да отпустим, не убудет от неё. Чё, добазарились?

Наташка, вероятно чувствует, как напрягается моя рука, потому что едва слышно говорит, практически шепчет:

— Егор, не надо. Прошу тебя, не надо.

— Вот видишь, Егорка, баба твоя дело говорит, — раздаётся за моей спиной. — Да чё ты приуныл-то? Пацан ты или нет? Ну хочешь — присоединяйся, а хочешь — посмотришь просто. Да всё ништяк будет, не ссы.

Я пытаюсь развернуться так, чтобы видеть всех этих отморозков, но тот, что сзади отступает, оставаясь за спиной.

— Жир, давай её в садик, — командует тот, что в норковой шапке, стоящий чуть слева передо мной.

Он делает шаг вперёд, и его лицо тоже попадает в тусклый свет фонаря. Света мало, но мне оказывается достаточно, чтобы его узнать. Это тот чернявый, что привозил Киргиза в бар. Ну как же так? Думал, я его не узнаю? Кадровый голод у вас там что ли? Или он решил мочить меня наглухо?

Жир, тот, что в кожаной куртке, сзади хватает Наташку за шею и грубо наклоняет вперёд. Она вскрикивает. Тот, что в кепке и с ножом, тянет её за воротник шубки и начинает запихивать в дыру в заборе.

— Наташ, не бойся! — опять говорю я.

— В натуре, — смеётся кепка. — Не бойся, тебе понравится, вот увидишь.

Думаю, Наташке безумно страшно, потому что от этого смеха веет неотвратимостью зла.

— Ай! — вскрикивает она. — Егор!

В детстве, в своём детстве, том, первом и далёком, я ходил на бокс. Недолго ходил, потому что на тот момент хреновый из меня боксёр получался. И мой тогдашний тренер Валерий Маратович постоянно мне на мозги капал. Он как раз посмотрел где-то «Карате Кид» и всё разглагольствовал про палочки и муху. Что типа там сенсей пацанёнку говорит очень важную вещь, что человек, который сможет поймать муху палочками для еды, достигнет совершенства.

— А ты, Егор, — говорил он, — и газетой муху не прихлопнешь. А знаешь почему? Потому что время для тебя и для мухи по-разному течёт. Ты замахнулся и хлоп! Одно мгновенье, меньше секунды, но муха улетела и ты в дураках. Для тебя пролетел миг, а для неё — минут пятнадцать по-нашему, и всё, что ты сделал, было очень медленным. Вот представь, ты медленно приближаешься, очень медленно заносишь руку с газетой и так же медленно опускаешь. Она спокойно взлетает и смотрит со стороны на твою замедленную охоту. Понял? Я хочу, чтобы ты был не Мохаммедом Али, а мухой, быстрой и неуязвимой. Пока твой соперник замахивается, ты успеваешь промчаться вокруг него и расстрелять — удар за ударом.

Я запомнил. Как было не запомнить, он тысячу раз это повторил. Но стать мухой на ринге я так и не смог, а потому бокс забросил.

Но вот сейчас я слышу это жалобное «Егор», этот вскрик, эту тоску в голосе девочки, которая только что смеялась и радовалась жизни, жизни, теперь стремящейся превратиться в одно мгновенье в ад и беспросветную муку. Я слышу это и моё сердце запекается, раскручивается, мгновенно набирая обороты в бешеном кикдауне, превращается в трофейный мопед моего тренера по боксу, в «Томагавк», «Першинг-2», СС-20 и синхротрон «Сфера». Всё замирает и утрачивает подвижность. Но только не я! Я превращаюсь в муху и остановить меня уже невозможно.

Одним ударом я вбиваю нос Жира, толкающего Наташку, в затылок и пока он медленно, как космический мусор, планирует вдоль забора, переношу центр тяжести на правую ногу и быстро закрываю вопрос с тем, кто назвал меня борзым.

— Борзый, да, есть немного, — говорю я и в повороте, практически в кувырке, ударом ноги сокрушаю его челюсть. Где? Где Жан-Клод Ван Дамм? Я бы очень хотел, чтобы он это увидел. Разрозненные фрагменты челюсти бледным поясом астероидов прошивают временнýю невесомость момента.

Тут же я подхватываю старый кирпич, проступающий сквозь снег на краю дорожки, и посылаю его в грудь чернявого. И, пока он летит, обращаю свой гнев на лицо со шрамом. Он всё ещё сжимает нож в руке и начинает замахиваться. Поэтому я с силой толкаю Наташку пропихивая в дыру в заборе и убирая с линии удара.

Ну что же ты клювом щёлкаешь? Разве ж можно с такой реакцией становиться лихим человеком? Я приближаюсь и вглядываюсь ему в глаза, тёмные, пустые, без капли сочувствия, глаза хищника. Эх, сделать бы тебе сепуку, мразь. Тебе бы пошло это на пользу. Правда?

Я ставлю блок, отбивая его руку, и собираюсь отправить его в нокаут, по косой ударив головой в челюсть, но в этот момент голова его чуть вздрагивает и тело теряет упругость. Вот так в один момент, совершенно непостижимым образом, переполнявшееся жизненной силой тело превращается в бесформенный, лишённый воли, куль.

И только тогда до меня доходит, что хлопок, сухой как кашель или удар нагайки, это не гром в февральском небе, а выстрел из пистолета. Поняв в чём дело, я выставляю впереди себя безжизненное тело, пытаясь спрятаться за ним, и вижу два огненных плевка, вырывающихся из воронёного ствола.

Чернявый будто боевиков насмотрелся. Он двигается ко мне, вытянув руку с пистолетом, на ходу нажимая на спусковой крючок. Этак тебя ненадолго хватит, мой черноголовый недруг. Правда, между нами всего-то пара шагов.

Он пытается, приперев меня к забору, выстрелить в упор. А мне под тяжестью трупа и деться особо некуда. Мы оказываемся стоящими друг напротив друга. За мной забор. Между ним и мной мёртвое тело. У чернявого в руке ПМ, а у меня — кулак мертвеца, сжимающий финку.

Он думает, что поймал меня. Да, так, собственно и есть. Выбить у него оружие я не могу из-за разделяющей нас мёртвой плоти. Свободы манёвра я почти не имею. Но имею что-то, чего нет у этого гнуса. Я не знаю, как это назвать, но чувствую в себе силу. Неукротимую силу ярости и гнев. Гнев — это плохо, но мой гнев праведный.

Чернявый направляет ствол пистолета мне в лоб и его тонкие губы искривляются в торжествующей улыбке. Он моргает. Медленно, как в кино. Вернее, это не он медленный, это я быстрый. И пока он торжествует победу, пока его палец плавно ложится на спусковой крючок, финка, зажатая в кулаке его мёртвого товарища, вонзается ему в бок. И ещё раз. И ещё.

Я вижу изумление и непонимание в его глазах, делающихся всё менее живыми с каждым новым ударом. Мне уже приходилось убивать. Я был на войне. Но я не горжусь этим. И даже сейчас, не испытывая ни малейшей симпатии или жалости к этому человеку, я сожалею, что мне приходится забирать его жизнь. И я знаю, меня ещё накроет осознание того, что сейчас произошло. Но выбора нет.

Он опускается на снег, чёрный от крови, а сверху на него заваливается тело его бойца, убитого им же самим. Я поднимаю с дорожки широкую шофёрскую кепку и, используя её, как кухонную прихватку, вытаскиваю пистолет из руки чернявого. Аккуратно заворачиваю в кепку и засовываю себе за пазуху.

Из дыры в заборе торчит голова Наташки. Её глаза светятся в темноте, как у перепуганной кошки. Я хватаю её за руку и тащу подальше отсюда. Скорее, пока нас не заметили, пока ещё мы можем исчезнуть из поля зрения кого бы то ни было. Я тащу её в школьный двор, где за кустами и тиром мы становимся невидимыми со стороны детских садов.

Вдали раздаётся милицейская сирена. Но мы уже вне досягаемости. Я смотрю на свою подругу. Она как зомби. Глаза широко распахнуты и в них всё ещё виден страх.

— Наташ, — говорю я, когда мы выходим на людную улицу. — Наташа. Ты меня слышишь?

Блин, куда её вести? Домой в таком виде ей нельзя.

— Всё хорошо. Всё уже закончилось. Слышишь? Ты в безопасности.

Да она слышит. Она молодец, шока нет. Она кивает и из её глаз выкатываются две крупные слезы.

— Ну всё-всё.

Я прижимаю её к себе и с силой сжимаю в объятиях.

— Всё хорошо, Наташка.

— Спасибо, — шепчет она и изо всех сил жмётся ко мне, обхватывая меня за шею. — Спасибо.

— Так… Пойдём.

Я беру её за руку и тащу в сторону гастронома. Там тепло и там кафетерий. Я ставлю её около высокого неприбранного стола, усеянного крошками, и покупаю два кофейных напитка с молоком и два коржика. Ничего, ячменный кофе на молоке с сахаром — это никакой не кофе, но ёлки-палки, он вкусный, горячий и жидкий.

Продавщица наливает эту тёмно-бежевую жидкость в гранёные стаканы и подаёт мне.

— Почему мы здесь? — спрашивает Наташка.

— Ты же хотела в кафешку в кино, вот решил тебя развлечь по полной программе. Пей-пей, не стесняйся. Кусай коржик. Кусай тебе говорю.

Она делает над собой усилие и откусывает маленький кусочек.

— Ну вот, молодец. Запивай... Вот так. На какой следующий фильм пойдём? На «Эммануэль»?

Её бледное лицо начинает покрываться лёгким румянцем.

— Значит так, Наташа, слушай меня внимательно и не говори, что не слышала. Всё забудь. Всё, кроме кинофильма. Остального ничего не было. Ясно? Сон и помрачение разума. Тебе всё привиделось и ты даже не помнишь, что именно. Да?

— Нет, я точно помню и буду всегда помнить, — горячо шепчет она, — что ты для меня сделал. Ты меня спас. Ты своей жизнью рисковал.

— Наташа!

— Ты, — понижает она голос и заглядывает мне в глаза, — ради меня человека убил.

Да японский же городовой!

— Нет! Не фантазируй. Забудь! Выкинь из головы.

— Не думай, — кивает она. — Я никогда не забуду. Никогда! Но не бойся, ни одна живая душа от меня этого не узнает. Пока ты жив.

Блин, хоть плачь, хоть смейся.

— На, вот, ещё попей, — подвигаю я ей свой стакан. — Сладенького.

— Я теперь твоя должница. Ты понял? Ты можешь мне приказать всё, что угодно и я для тебя это сделаю. Ты понял?

Это «понял» она произносит так многозначительно, что я, несмотря на серьёзность ситуации, не могу не улыбнуться.

— Понял-понял, — качаю я головой. — Как не понять? Для начала приказываю очистить память.

Мы торчим в кафетерии около получаса и уходим, только когда продавщица начинает на нас бросать косые взгляды. Наташка приходит в себя, насколько это возможно, подтверждая мою мысль о том, что раньше народ был крепче, «не то, что нынешнее племя».

Мы идём домой и расходимся по своим подъездам. Вот не пошёл бы на поводу у девчонки, остался дома, и ничего такого не случилось бы. Ага… Серьёзно? Ничего бы не случилось, если бы я в бар не побежал узнавать, сколько там бабосиков накапало. Алчный идиот. Просто идиот.

Но, с другой стороны, опасность бы всё равно оставалась, даже если сегодня ничего не случилось. И совсем неизвестно, какие бы выпали расклады, если бы произошло что-то другое. Но вопрос ещё окончательно не закрыт. Поэтому нужно что-то предпринять. И я знаю, что.

— Мам, пап, — говорю я за ужином. — Сегодня я ухожу на дежурство.

— Какое ещё дежурство?

— В горком. Сегодня меня записали в штаб городской охраны порядка.

— Это что, с повязкой что ли ходить? — спрашивает мама.

— Нет, это находиться в горкоме. Там будут ещё какие-то милицейские чины, из ДНД тоже кто-то.

— И что этот штаб делает? — удивляется отец.

— Ну, я точно не знаю пока, я же первый раз сегодня. Но, вроде, это не на всю ночь. Как закончим, нас всех на служебной машине будут развозить. Там сводки, что ли, нужно составлять будет. Сейчас в городе месячник идёт гражданской бдительности или какая-то такая фигня. Точно не помню.

— Егор! — одёргивает меня мама. — Следи за языком, пожалуйста.

— Хорошо, мам, послежу.

Я одеваюсь потеплее и выхожу из дома. За пазухой у меня ПМ, завёрнутый в кепку. Я ловлю машину и еду на тот берег. В шанхай. Туда, где живёт Киргиз. В прошлый раз я заприметил недалеко от него заброшенную хибару. Видимость, наверное, не самая лучшая, но сгодится, лучше, чем ничего.

Я выхожу из машины подальше от дома Киргиза и, не привлекая внимания захожу во двор заброшенного домишки. Захожу с противоположной, задней стороны, чтобы не оставлять следы на видном месте. Я перемахиваю через забор и пробираюсь к воротам по глубокому снегу. Отсюда видно кто заходит и кто выходит из ворот его дома.

Ну что же, придётся поморозить задницу. Если сегодня его не увижу, завтра нужно будет продлевать месячник безопасности, но долго такое втирать родителям я не смогу. Они, конечно, доверчивые, но не настолько же… Мда…

Время идёт медленно, я хорошенько замерзаю и начинаю подумывать, чтобы на сегодня уже сворачивать наблюдение, как вдруг мимо моего наблюдательного пункта проезжают белые «Жигули». Кто сидит за рулём, мне не видно, но на пассажирском месте я вижу Киргиза.

Машина подъезжает к его дому, водитель выходит и, открыв ворота, загоняет её во двор. Ну что же, пока удача на моей стороне. Теперь остаётся сделать самое главное.