Глава 5

Какая-то часть меня знала, что он не отстранится. Что-то в его поведении, взгляде, манере — в том, как в шатре он сразу безошибочно нашел меня среди сотни гостей, — говорило о том, что он изменился. Может быть, тринадцать лет — это достаточный срок, чтобы переосмыслить свои поступки?

Целоваться с Соколовым — это все равно что попасть домой после долгого путешествия, и я ненавижу себя за это чувство. Все мужчины, с которыми я была до этого, сразу же показались неправильными и неподходящими.

И если такой с ним просто поцелуй, я боюсь представить, какой он в постели. Я уже встречалась с парнями, с которыми не могла кончить. Каждый раз думала, что дело во мне. Но по тому, как все наливается свинцом внизу живота, я вдруг понимаю, что нет.

Когда мы на мгновение разъединяемся и с губ Даниила срывается стон, я осознаю, что победила.

Я, чтобы ему пусто было, победила.

Семнадцатилетняя девчонка внутри меня ликует. Даже не девочка — «Моржиха».

И эта сладкая победа заставляет меня усилить напор. Проклятый хлеб падает куда-то на пол, но мне все равно. Этот поцелуй похож на борьбу, на глоток воздуха после долгой задержки дыхания. На жизнь.

Не замечаю, как оказываюсь на столешнице, и Даниил стоит между моих разведенных ног, прижимаясь ко мне так сильно, будто боится, что я его оттолкну. Это он — боится?

Проходит мгновение — а может, минуты, — прежде чем мы готовы столкнуться с последствиями.

— Маша?

В имени не просто вопрос — мольба.

Моя грудная клетка опускается и поднимается так часто, что мне не хватает воздуха ответить. Кожа горит, кончики пальцев покалывает. Я кладу руки Соколову на плечи, позволяя себе сцепить их у него на шее.

Мне надо осуществить то, что я собираюсь сделать дальше, иначе я просто перестану себя уважать.

Я улыбаюсь. Не милой, доброй улыбкой наивной дурочки, которой я когда-то была. А торжествующей, злой улыбкой.

И он это видит.

— Читай по губам, — говорю я. — Пошел ты, Соколов, в задницу. И, прежде чем ты добавишь, то нет, не в мою.

Сказанное доходит до него не сразу. Выражение лица меняется, взгляд резко тускнеет.

Даниил шумно выдыхает и делает шаг назад.

— Почему?

— Ты спрашиваешь меня почему? — Я едва не смеюсь. — Ты спрашиваешьменя, Соколов, почему? Это говорит мне человек, который думает, что то, что он сделал, легко простить? Я ненавидела себя, Дань. Ты отнял у меня самое важное, что у меня было. Я чувствовала себя никем, ничтожеством, пока ты со своими дружкамипировалмоими слезами.

Красивое лицо становится еще и серьезным. Я больше никогда не смогу коснуться его так, как делала это всего минуту назад.

— Все не так, как ты думаешь, — отрезает он.

Я все еще сижу на столешнице, но теперь уже совершенно не заботясь о том, сколько моего тела будет видно. Пускай смотрит и знает, что не получит ни сантиметра.

— Решил вчера поиграть в моего защитника? — шиплю я. — Так вот, знай, мне твоя помощь не нужна. Позерничать можешь где-нибудь в другом месте. Я способна помочь себе сама. И надеюсь, что твоей дочери никогда не попадется такой мудак, как когда-то попался мне.

Последнее, похоже, было лишним. Я вижу: если оскорбления, направленные на него, Соколов был готов стерпеть, то ребенка я приплела зря. Но назад уже не повернуть.

Он поджимает губы, и на мгновение мне кажется, что сейчас он тоже не удержится от резкого словца. Но ничего не происходит.

— Не знал, что вызываю у тебя такие эмоции, — отвечает он после небольшой паузы. — Что ж, думаю, мне пора. Спасибо за чай.

Я не иду его провожать, а остаюсь сидеть на кухонном столе. В коридоре хлопает дверь.

На душе пусто.

Как в старые добрые времена, мы достаем карты для гаданий и устраиваемся вокруг кофейного столика. Все в сборе: я, Жанна и обе Насти. Царек прилетела из Египта загорелая и счастливая.

— Все, девочки, гадать теперь не интересно, — вздыхает Настя Рудакова. — Ты, конечно, прости, Маш, но ты у нас осталась одна незамужняя. И ни одно наше предсказание относительно тебя не сбылось. Сколько раз нам попадался этот король кубков? И где же он?

— Наверняка Маша его отшила, — подсказывает подруге Царек.

Жанна делает глоток вина из бокала на длинной тонкой ножке и кивает.

— Ты все счастье свое профукала, Машунь.

— Это какое? — кривлюсь я. — Сережку из универа? Или Костю с Настиной свадьбы?

— Нет, ну Костя этот настоящий мудак оказался, — говорит Рудакова.

Царек вздыхает.

— Миша с ним больше не общается, если это тебя успокоит. Говорил, что Костя из хорошей семьи и он вообще от него такого не ожидал.

— Мне вообще пофиг. — Тут я даже не вру. — Не он первый, не он…

— Маша, так нельзя! — протестует Жанна. — Надо же уважать себя, в конце концов. Ты достойна самого лучшего мужчины.

— Кого, например? Даниила Соколова?

— Он к тебе тогда заезжал отдать телефон? — спрашивает Царек, и Жанна с Настей тут же развешивают уши. Они ни про какой телефон ничего не слышали. — Кстати, как все прошло?

— Дерьмово прошло.

— Так-так-так! — возмущается Жанна — вино едва не выплескивается из бокала на мой белый ковер. — Это что еще за фокусы?! Почему мы ничего не знаем?

Я развожу руками.

— А тут нечего знать. Соколов подвез меня домой после свадьбы, и я забыла телефон у него в машине.

Про ребенка решаю не рассказывать: Царек, раз общается с Соколовым, и так все знает, а остальным докладывать не обязательно.

— И? — подсказывает Рудакова, подперев лицо ладонями.

Вот что значит женщины нашли свое счастье и теперь цепляются за любые рассказы о чужих отношениях. Дома-то тихая гавань, а у одинокой подруги — обязательно площадка для съемок турецкого сериала.

— И он приехал мне этот телефон вернуть, — злюсь на пустом месте я. — А потом мы поцеловались.

По комнате проносится вздох коллективного удивления.

— Боже, Маша, и ты молчала? — ужасается Жанна.

— Даже мне не сказала? — возмущается Царек.

Настя Рудакова нервно стучит длинными ногтями по деревянному столику.

— Так, девчат, — командует она, — всем спокойно. Дайте Маше закончить.

— А что тут заканчивать? Я послала его в жопу.

— Дура, — не сдерживается Царек.

— Клиническая, — поддакивает Рудакова.

Жанна берет мои руки в свои и смотрит на меня с нескрываемым сочувствием.

— Я на секунду подумала, что ты прозрела.

— Я? — не понимаю я. — Прозрела?

— Прошло много лет, — объясняет подруга, — но была вероятность, что ты поймешь.

— Что поймешь? — Я абсолютно растеряна. Ладошки у Жанны маленькие, но очень теплые.

— Что ты ему нравилась, — выдыхает Настя. — Ну, тогда, в одиннадцатом классе.

— Вы все с дуба рухнули? — Я отшатываюсь назад. — Хоть понимаете, что несете? Этот придурок меня унижал…

— Ну как он тебя унижал? — спрашивает Настя.

— Мы с Ильей как-то сидели в рекреации. Я у него на коленях, — говорю я первое, что приходит в голову. — Соколов тогда подошел и усмехнулся, удобно ли сидится. Понимаете, он намекал на мой вес? И так постоянно.

— Маш, стой, — произносит Жанна. — С чего ты взяла, что он спрашивал именно тебя?

— А кого еще?

— Мы обещали не рассказывать, — говорит Царек.

— В смысле?! — Кровь у меня в жилах медленно начинает закипать. — Что не рассказывать?

— Что этот подонок Илья встречался с тобой не просто так, — признается Настя. — Он проспорил каким-то пацанам из соседней школы — они сами выбрали ему «жертву». — Она показывает в воздухе кавычки. — Мы ни о чем не знали, иначе, конечно же, тебя предупредили бы. Когда ты сказала, что Соколов тебя достает, мы с девчонками как-то прижали его после уроков…

— И он раскололся, — заканчивает за нее Царек.

— Что это у него терки с Ильей, а не с тобой, — говорит Жанна. — И чтобы мы не вмешивались: он сам все решит.

Нижняя губа начинает подрагивать, и я молюсь, чтобы не заплакать.

— Это он из жалости, да? — хриплым голосом спрашиваю я.

— Мы не знаем, — честно отвечает Царек. — Но он хороший человек, Маш. Если бы не Даня, Макаров бы от тебя не отстал. Они как-то раз так сильно подрались, что Макаров потом неделю в школу не ходил.

А потом начал меня сторониться… Детали медленно складываются в общую картинку.

— И почему вы мне ничего не сказали?

— Мы поклялись, — признается Жанна. — Даня заставил нас пообещать, что ты ни о чем не узнаешь. Он боялся, что ты расстроишься, когда узнаешь, какой Илья козел.

— Зато разрешал мне думать, какой козел он сам, — бормочу я себе под нос, а затем говорю уже громче: — Но я же его избила! Тогда, после школы.

Жанна хихикает.

— Избила — это, конечно, сильно сказано. Мы все там были и все видели. Ты, конечно, была не пушинка, но и Соколов не веточка — легко его не сломать.

— Вы должны были мне сказать, — стону я. — Должны. Вы же мои подруги.

— Если хочешь, могу поклясться, что больше ни в чем клясться Соколову не буду. — Царек поднимает руку вверх будто школьница.

Я машу на нее рукой, хватаю бокал с вином и делаю большой глоток.

— Да ладно уже.

— Маш, ты, это, прости нас. — Настя Рудакова шмыгает носом. — Давай я тебе лучше погадаю? На любовь?

Остальные дружно галдят, и я снова машу рукой.

— Убивайте меня уже.

— О! — Счастливая Настя показывает первую карту. — Снова король кубков. К счастью, он никуда не делся, а это значит, что ты можешь взять и позвонить ему.