Глава 10 Рэйф

– Папа, а почему стрела полетела не туда? – Серафина морщит носик, глядя на воздушный шарик, который так и остался целым на ветке яблони. Присаживаюсь на корточки рядом с ней, поправляю маленький лук в ее руках. В свои четыре года моя дочь уже такая решительная: белокурые кудряшки развеваются на ветру, а темные глаза, точная копия моих, горят азартом. – Потому что ты торопишься, принцесса, – объясняю, направляя ее руку. – Нужно прицелиться, задержать дыхание и только потом отпустить тетиву. – А если я промахнусь еще раз? – Тогда попробуй еще раз. И еще раз. Пока не попадешь. Серафина серьезно кивает, как взрослая. Натягивает тетиву, прищуривается, целясь в красный шарик. Стрела летит и… промахивается. Но ближе, чем в прошлый раз. – Почти получилось! – подбадриваю. – Папа Лиам сказал, что стрелять из лука глупо, – вздыхает она, опуская лук. – И что девочки должны играть в куклы. Я фыркаю. Конечно, сказал. Мой любимый соперник по воспитанию. – А ты что ему ответила? – Что куклы скучные. И что я хочу быть как Робин Гуд! – Правильно, – треплю ее по волосам. – Слушай, а помнишь, мы договаривались насчет татуировки? Глаза Серафины загораются. – Дельфин во всю спину! Большой, красивый, с блестками! – С блестками нельзя, солнышко. Но большой и красивый – обязательно. Только… – Только когда мне исполнится восемнадцать, – со вздохом заканчивает она. – Это так долго, папа! Может, хотя бы в шестнадцать? – Нет, крошка. Восемнадцать – это закон. – А если я очень-очень попрошу? – Даже если ты будешь умолять со слезами на глазах. – А если я не буду есть брокколи целый месяц? – Тогда папа Лиам меня убьет, – смеюсь. – Нет уж, лучше не ешь брокколи. – Взрослые такие скучные,– Серафина тяжело вздыхает, как будто на ее плечи взвалили весь груз мира. – Зато мы умеем стрелять из лука, – подмигиваю. – Попробуешь еще разок? Она снова берется за лук, и в этот момент на крыльцо выходит Эвелин. Она прикрывает глаза ладонью от солнца, и мое сердце, как всегда, делает сальто. Розовый сарафан развевается на ветру, обтягивая округлившуюся фигуру. Пятый месяц. Скоро у нас будет сын. – Обед готов! – зовет она. – Стрелки-лучники, марш к столу! – Мама, я почти попала! – кричит Серафина, размахивая луком. – Еще пять минуточек! – Никаких пятиминуток. Суп остывает. – Мам, а можно я не буду есть суп? А то у меня живот заболит, и я не смогу стрелять. – Рэйф, это твоих рук дело?– Эвелин смотрит на меня с укоризной. – Конечно, – отвечаю, не скрывая гордости. – Я же хороший полицейский в нашей семье. – Ага, хороший, – фыркает Серафина. – Папа Лиам сказал, что ты меня балуешь. – А я сказал, что папа Лиам слишком серьезный, – парирую. – Иди мой руки. А то мама будет ругаться. Серафина убегает в дом, я подхожу к Эвелин. Обнимаю ее за талию, притягиваю к себе и долго, страстно целую, чувствуя, как она тает в моих руках. – Фу-фу-фу! – раздается возмущенный голос. Серафина стоит в дверях и корчит рожицы. – Вы опять целуетесь! Это же противно! – Рэйф, ты невыносим,– Эвелин смеется и легонько бьет меня ладонью по груди. – За это ты меня и любишь, – шепчу ей на ухо. – Да, – тихо соглашается она. – Именно за это. Серафина закатывает глаза. – Когда я вырасту, я никогда не буду целоваться с мальчиками. Это слишком слюняво. – Ага, – смеюсь. – Записал. Напомни мне об этом лет через пятнадцать. – Обязательно напомню! За обедом Серафина рассказывает Лиаму о стрельбе из лука, тщательно опуская подробности о татуировке. Умная девочка – знает, какие темы обсуждать с каждым из родителей. – Папа Рэйф говорит, что я почти попала в шарик, – щебечет она, размахивая ложкой. – Ешь и молчи, – строго говорит Лиам. – И вообще, стрелять из лука опасно. – Но я же не в людей стреляю! Только по шарикам! – Все равно опасно. – Но папа Рэйф сказал… – Папа Рэйф много чего говорит, – Лиам многозначительно смотрит на меня. – А еще он обещал научить меня ездить на мотоцикле! – выпаливает Серафина. Ложка замирает на полпути ко рту Лиама. – Что? Ох, черт. – Это была шутка, – быстро говорю. – Я сказал, что когда ей будет лет… тридцать, то, может быть… – ТРИДЦАТЬ?! – возмущается Серафина. – Ты говорил, восемнадцать! – Я говорил про татуировку. А мотоцикл – это тридцать. – Мотоцикл – это никогда, – отрезает Лиам. – Значит, никаких татуировок до восемнадцати, никаких мотоциклов до тридцати. А что мне можно?–  Серафина надувает губы. – Хорошо учиться, слушаться родителей и есть брокколи, – отвечает Лиам. – Скучно, – вздыхает дочка. Эвелин гладит ее по голове. – Зато, скоро у тебя будет братик, с которым можно играть. – А он будет стрелять из лука? – Если захочет, – говорю. – Поживем – увидим, – добавляет Лиам. – Вы, как всегда, не можете договориться. Хорошо, что у меня два папы. Один разрешает, другой запрещает. А я выбираю того, кто разрешает!– Серафина смотрит на нас и хихикает. – Хитрая, – бормочет Лиам, но я вижу, что он сдерживает улыбку. Вечером, когда Серафина уже спит, а Лиам читает в гостиной, слышу, как в ванной плещется вода. Эвелин принимает ванну – это ее любимый ритуал перед сном. Я переглядываюсь с Лиамом. Он откладывает книгу. – Думаешь, то же самое? – спрашивает он. – Уверен, – отвечаю. Мы поднимаемся в спальню, раздеваемся и ложимся в кровать. Ждем. Через полчаса дверь ванной открывается, и появляется Эвелин в белом халате, с влажными волосами и розовой от горячей воды кожей. Увидев нас, она замирает на месте. – Серьезно? – говорит она, но в ее голосе нет недовольства. Только притворное возмущение. – Мы соскучились, – честно отвечаю я. – Прошло всего три дня. – Это много, – добавляет Лиам. Эвелин прикусывает губу – это главный признак того, что она сдается. Она медленно развязывает пояс халата, и ткань соскальзывает на пол. Она стоит перед нами обнаженная, прекрасная, с округлившимся животиком, и я забываю, как дышать. – Вы неисправимы, – шепчет она, подходя к кровати и садясь между нами. – Это ты нас такими сделала, – говорю, целуя ее в плечо. – Как наш мальчик?– Лиам нежно гладит ее живот. – Активен, – смеется она. – Особенно по ночам. – Может, он унаследует твою бессонницу. – Или твою неугомонность, – отвечает она. Мы начинаем медленно – целуем ее шею, плечи, грудь. Лиам берет в рот сосок, а я спускаюсь ниже, покрывая поцелуями ее живот. Она выгибается, тихо стонет, ее пальцы зарываются в наши волосы. – Тише, – шепчет Лиам. – Серафима может услышать. – Не могу, – выдыхает Эвелин. – Вы сводите меня с ума. Целую ее между ног, она зажимает рот ладонью, чтобы не кричать. Лиам продолжает ласкать полную грудь, и Эвелин кончает мне на язык, дрожа всем телом. – Моя очередь, – шепчет она, когда ее дыхание выравнивается. Она устраивается удобнее на кровати, по очереди ласкает нас ртом, облизывает, посасывает, а мы стонем, стараясь не разбудить дочь. Затем Лиам забирается на кровать, Эвелин встает на колени, открываясь для него, а я наблюдаю за всем в большое зеркало, и тело сводит судорогой удовольствия. Мы делаем все медленно, погружаются в Эвелин, она стонет на моем стволе, а когда я кончаю, она проглатывает все до последней капли, уже не сдерживает стоны, кончает сама второй раз, Лиам следует за ней. – Люблю вас, – шепчет, когда мы лежим втроем, переплетенные телами, удовлетворенные. – И мы тебя, – хором отвечаем мы. Я смотрю на Эвелин с ее сонной улыбкой, на Лиама, который нежно гладит ее руку, и понимаю, что никогда еще не был так счастлив. Пять лет назад я был никем. Тату-мастер без будущего, который бежал от прошлого в никуда. Я повидал в жизни много дерьма, меня предавали, да и сам я был не подарок. Я ничего не ждал от этого захолустного городка. А потом появилась она. Блондинка с красной помадой на губах и ледяным взглядом, в котором плясал огонь. И все изменилось. Теперь у меня есть дочь, которая хочет сделать татуировку в виде дельфина и стреляет из лука. Жена, которая носит под сердцем сына. Мужчина, который стал мне братом больше, чем кровный родственник. Я стал лучшей версией себя. И буду ею всегда. – Рэйф? – сонно шепчет Эвелин. – М? – Завтра научишь Серафиму попадать в шарик? – Обязательно. – А Лиам будет ругаться. – Пусть ругается. Ему полезно. Она тихо смеется, и этот звук – лучшая колыбельная на свете. В окно светит луна, за стеной мирно посапывает наша дочь. Мы выбрали любовь. И она выбрала нас. Навсегда.