Глава 9 Лиам

Стою на коленях перед Эвелин, моя ладонь осторожно лежит на ее округлившемся животике, где под сердцем растет наш ребенок. Утреннее солнце играет бликами в ее светлых волосах, рассыпавшихся по спинке кресла-качалки в саду. Она дремлет, и на ее лице такое спокойствие, что я боюсь пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент. Пять месяцев. Прошло пять месяцев с того дня, как я впервые увидел ее. Не в «Якоре», как она думает. Гораздо раньше. Это было жарким июльским утром, когда я вел группу туристов к затонувшему кораблю у северных рифов. Обычное погружение, ничего особенного. Но когда мы всплыли и направились к берегу, я заметил на скалах над бухтой одинокую фигуру. Женщина в белой блузке и джинсах сидела на самом краю утеса, свесив ноги. Даже на расстоянии я видел, как развеваются на ветру ее волосы. Что-то в ее позе, в этой тихой обреченности, в том, как она смотрела на море, заставило меня забыть о группе, о расписании, обо всем. Высадил туристов на пирсе, быстро вернулся на лодке к тому месту. Поднялся по тропинке на скалы, сердце стучало так громко, что заглушало шум прибоя. Она все еще сидела там. Подойдя ближе, я разглядел ее лицо – точеные черты, печальные голубые глаза и эти губы. Боже, эти губы. Ярко-красные, как у актрис старого Голливуда. Как у моей бабушки Элеоноры на тех фотографиях, которые дедушка хранил в шкатулке. Сходство было невероятным. Даже не во внешности – в ауре. Та же гордая посадка головы, тот же вызов в глазах, который говорил миру: «Я сломлена, но не побеждена». Я стоял в десяти шагах от нее, не решаясь подойти ближе. В руках у нее был планшет, она что-то рисовала, время от времени стирая и начиная заново. Эскизы чего-то. Я не мог разглядеть, чего именно, но видел, как сосредоточенно она работает, как прикусывает нижнюю губу, когда недовольна результатом. Она была прекрасна. И так одинока, что у меня сжалось сердце. Я хотел подойти и заговорить с ней. Но что бы я сказал? «Привет, я случайно проплывал мимо и заметил, что ты грустишь»? Глупо. Поэтому я просто стоял и смотрел, как она рисует. Как морской ветер играет с ее волосами. Как она поднимает голову и смотрит на горизонт, словно ищет там ответы на вопросы, которые не может сформулировать. Через час она собрала вещи и ушла. Я так и не подошел к ней. Но с того дня я не мог думать ни о чем другом. Каждое утро, возвращаясь с моря, я поднимался на те скалы в надежде снова увидеть ее. Неделю. Две. Месяц. Ничего. А потом миссис Коллинз упомянула новую реставраторшу в маяке, городскую девушку с художественным образованием, которая переехала сюда, чтобы «начать новую жизнь». Я сразу понял, что это она. Когда в тот вечер Эвелин вошла в «Якорь», мое сердце замерло. Те же волосы, те же губы, тот же печальный взгляд. Но теперь она была здесь, рядом, а не на недосягаемой скале. Подошел к ней под дурацким предлогом, сказав, что у бара ошивается какой-то пьяница. На самом деле я просто хотел услышать ее голос, увидеть ее вблизи. Убедиться, что она реальна. А потом появился Рэйф со своим портретом на салфетке, и я понял, что не один заметил ее красоту. И это меня убивало. Не потому, что я собственник, а просто потому, что впервые за тридцать лет я влюбился с первого взгляда. Настоящей, всепоглощающей любовью, которая переворачивает мир. Никогда не думал, что буду готов делить женщину с другим мужчиной. Но с Эвелин… с ней все было по-другому. Словно это заложено в нас на генетическом уровне. Дедушка Томас и дядя Джеймс тоже любили одну женщину – мою бабушку Элеонору. И они смогли создать семью, полную любви и понимания. Возможно, это передается по наследству. Эта способность любить так сильно, что ты готов поделиться этой любовью, лишь бы она была счастлива. А сейчас, глядя на спящую Эвелин, я понимаю, что мы сделали правильный выбор. Вчера вечером… боже, вчера вечером мы с Рэйфом совсем потеряли голову. Она была такой отзывчивой, такой страстной. Кончала в наших руках снова и снова, дрожала от удовольствия, и мы не могли остановиться. Не могли насытиться ею. Но теперь, видя легкие тени под ее глазами, я чувствую укол вины. Беременность делает ее более чувствительной, и мы должны быть осторожнее. Беречь ее. Беречь наше чудо, которое растет у нее под сердцем. Ребенок. Наш ребенок. Когда мы узнали о беременности, мне казалось, что сердце выпрыгнет из груди от счастья. Эвелин сидела на краю кровати, держа в руках тест, и плакала. Рэйф стоял рядом, бледный как полотно. – Как мы объясним это людям? – шептала она. – Чей это ребенок? Как мы… – Наш, – сказал, опустившись перед ней на колени, взял лицо в ладони. – Это наш ребенок. И плевать, что скажут люди. Мы – семья. Ты, я, Рэйф и теперь малыш. Рэйф кивнул и присел рядом с ней на кровать. – Девочка или мальчик – неважно, – хрипло добавил он. – Главное, что это часть нас. Часть нашей любви. И это правда. Неважно, кто биологический отец – мы оба будем любить этого ребенка как родного. Так же, как любим Эвелин. Безоговорочно, безгранично, без вопросов. Я нежно провожу ладонью по ее животу, чувствуя, как твердеет кожа. Четвертый месяц. Скоро мы сможем узнать пол малыша, увидеть его на УЗИ. Представляю, как буду держать крошечную ручку, как буду рассказывать ему о море, о дедушке Томасе и бабушке Элеоноре. О том, что любовь может быть сильнее всех правил и предрассудков. Ремонт в доме идет быстро. Рэйф оказался на удивление умелым строителем – его руки, привыкшие к точности татуировок, ловко управляются с инструментами. Мы восстанавливаем комнаты на втором этаже, делаем детскую. Эвелин выбрала мягкие пастельные тона – она хочет, чтобы комната подходила и мальчику, и девочке. – Я хочу, чтобы наш ребенок рос в доме, полном света, – сказала она на прошлой неделе, стоя в будущей детской с образцами красок в руках. Свет. Да, именно это она привнесла в нашу жизнь. Свет и тепло, которых нам так не хватало. Я больше не могу подолгу отсутствовать в море. Раньше я мог провести неделю на дайв-боте, исследуя дальние рифы, и чувствовал себя свободным. Теперь каждый час без нее – пытка. Я хочу быть рядом, когда ее тошнит. Хочу держать ее за руку, когда ей страшно. Хочу чувствовать, как наш ребенок толкается у нее в животе. Эвелин шевелится во сне, и я замираю. Она медленно открывает глаза – сначала они затуманены, но потом фокусируются на мне. Она сонно улыбается. – Привет, – шепчет она. – Привет, красавица, – отвечаю, наклоняясь к ней. – Как себя чувствуешь? – Лучше. Тошнота прошла. – Она кладет свою руку поверх моей на животе. – Ты давно здесь сидишь? – Несколько минут. Не хотел тебя будить. – целую ее ладонь. – Эвелин… – Мм? – Помнишь тот день в «Якоре», когда мы познакомились? – Конечно. Ты спас меня от пьяного типа. – Я видел тебя не в первый раз. – Что ты имеешь в виду?– она приподнимается на локте и вглядывается в мое лицо. – Я видел тебя месяцем раньше. На скалах у северной бухты. Ты что-то рисовала, сидя на краю утеса. Я возвращался с дайвинга и заметил тебя издалека. – Это был ты? Я видела лодку у берега, но думала… – Я поднялся к тебе на скалы. Стоял совсем рядом, минут десять. Ты была так сосредоточена на рисунке, что не заметила меня. – Почему ты не подошел? – Боялся. Ты выглядела такой грустной, такой… недоступной. Словно принцесса из какой-то печальной сказки. А я – обычный человек. Что бы я тебе сказал? – Глупый. Ты мог бы сказать «привет». – Мог бы. Но тогда наша история была бы другой. – Я смотрю ей в глаза, в эти удивительные голубые глаза, в которых я готов тонуть каждый день. – Знаешь, что я почувствовал, когда увидел тебя в первый раз? – Что? – Как будто время остановилось. Как будто все тридцать лет моей жизни привели меня к этому моменту. К тебе на этих скалах с притягательным красными губами и грустными глазами. – наклоняюсь ближе. – Ты была так похожа на мою бабушку. Не внешне – хотя и это тоже. Но духом. Той же силой, той же красотой, которая не зависит от обстоятельств. – Расскажи мне о ней, – тихо просит Эвелин. – Элеонора была самой смелой женщиной из всех, кого я знал. Она выбрала любовь, когда весь мир был против. Вышла замуж за двух братьев и не стыдилась этого. Родила детей, построила дом, создала семью, о которой другие могли только мечтать. – Я улыбаюсь. – Дедушка говорил, что она целовалась так же страстно, как ты. И у нее была такая же помада. Эвелин смеется сквозь слезы. – Думаешь, она бы нас одобрила? – Знаю, что да. Она бы сказала: «Любовь – это не то, что нужно делить. Это то, что нужно приумножать». Мы сидим в тишине, слушая шум моря и пение птиц. Эвелин гладит мою руку, лежащую у нее на животе. – Лиам? – Да? – Я люблю тебя. Так сильно, что иногда не могу дышать. – И я люблю тебя, Эвелин. Больше жизни. – целую ее в лоб, щеки, губы. – Ты моя жена, мать моего ребенка, моя вселенная. И я буду любить тебя всю жизнь. Она улыбается, и в этой улыбке – все наше будущее. Дом у моря, детский смех, тихие вечера втроем, когда мы с Рэйфом будем читать малышу сказки. Наша любовь, которая сильнее всех правил и предрассудков. – Пойдем домой, – говорю я, поднимаясь и протягивая ей руку. – Рэйф, наверное, уже волнуется. – Да, – соглашается она, вставая. – Пойдем домой. И мы идем через сад к нашему дому, где нас ждет Рэйф, где через несколько месяцев раздастся детский плач, где наша любовь будет расти и крепнуть с каждым днем. Я смотрю на обручальное кольцо на ее пальце – три переплетенные золотые полоски и улыбаюсь. Мы выбрали любовь. И она выбрала нас.