Глава 50

Савелий Петрович недовольно крякнул и подвинул к себе чашку кофе, оставив на столе круглый грязный след. 

— Вера, я настаиваю на том, что вы постоянно, так сказать, где-то витаете, совершенно… м-м-м… не там, где я хотел бы, чтобы вы витали, если честно. Я в принципе осуждаю все это современное… витание… На встречах с клиентами вы вечно с этими взбалмошными идеями, ну подумайте сами-то хоть секунду!

Вера прижала к себе папку поплотнее, чувствуя, как пальцы сжимаются от злости. 

— Клиент запросил обычный человеческий, так сказать, склад, а вы ему что предлагаете?

— Нечеловеческий склад, — процедила Вера.

— Вот именно! — Савелий Петрович выдвинулся вперед, погрузив кончик галстука в чашку с кофе. — Вот именно, что нечеловеческий! Кому нужны ваши эти французские окна, эта сложная система освещения, как у какого-то Альта?!

— Аалто, — холодно исправила его Вера и добавила, — Алвара Аалто, финского архитектора. Эта система естественного освещения поможет сэкономить электричество.

Савелий Петрович снова издал недовольный крякающий звук.

— Значит, любите далекие страны, Верочка… Что же вы там не останетесь?

Вера растерянно отпустила папку и уставилась на Савелия Петровича.

— Что же вы там не останетесь, Вера, — чужим, спокойным голосом спросил Савелий Петрович. — Оставайтесь, обратного пути нет. 

— Осторожно, двери закрываются, — в наползающей со стен темноте тихо, как метроном отчеканил Савелий Петрович.  

Вера села на кровати и вытерла со лба холодный пот. Она огляделась — вокруг была ее любимая спальня, в ее любимом живом доме. В тонкую щелку между шторами проникал утренний свет, было слышно, как где-то вдалеке смеются и о чем-то судачат соседи, чирикают птицы и лает новая собака Траута. 

Собака эта… Несколько месяцев назад, когда все узнали, что Бэзил — ожившая душа дома, переживал, как Вере помнилось, только сам Бэзил. Остальные как-то понимающе кивнули, сами признались в паре невинных тайн, а вот Траут долго не мог оторвать глаз от Бэзила. А потом внезапно ударил кулаком по столу и объявил: 

— Если дом воплощает свои мечты, любит, напивается у Вернона и ЖИВЕТ по-настоящему, то я тоже хочу. Хочу собаку. И не какую-то там овчарку или что-то подобающее мне по возрасту и чину. Хочу болонку. 

И его дорогой дом всё понял. Аладар получил драгоценные камни, Аранка — красавца жениха, а Траут стал самым счастливым в мире хозяином самой громкой и деловой болонки в мире. 

Девушка улыбнулась, пусть в голове еще стучала фраза «осторожно, двери закрываются», слова постепенно затухали, поддаваясь атаке вызывающего аппетит запаха, поднимающегося с кухни, и грохоту маленьких ножек комода. 

— Ты встала? — залетел в ее комнату комод. — Чего сидишь?! Скорее в ванную, потом завтрак, потом надо же платье выбрать в гардеробной! Я скармливал ей свежие журналы мод всю неделю, должно получится! Такой день сегодня! Такой день!!!

Комод бегал по комнате, толкая сонную мебель и выглядел, право слово, замечательно. Как и все дома в районе, как и все их убранство и мебель. На общем собрании в кафе Вернона соседи долго спорили, что же сделать с фигуркой балерины, впитавшей всю боль убитого горем дома. Нужно ли снести сам сарай, нужно ли построить вокруг всего этого ограждение? Переругавшись и выпив добрую половину запасов рома Вернона, получив от хозяина многозначительный взгляд, собрание так ничего и не решило. Зато решил сам дом фон Краха. Точнее, дом Натаниэля фон Массенхофа — старинного друга Аладара, которого он выручил из денежных неурядиц. Получив нового хозяина, да еще и писателя, дом оживился и приосанился. Сарай он обвил кустами дикой розы и укутал спящую там балерину в яркие, благоухающие цветы. Самому писателю эта драматичная история пришлась по вкусу, он наотрез отказался избавляться от своеобразной гробницы и немедленно застрочил новый роман. Правда, постоянно отвлекаясь на чаепития у Эвы, дегустирования рома с полковником, обсуждения с Аладаром строительства школы искусств и многое другое. В целом, у Веры не осталось вопросов, как он угодил в финансовую яму. Он делал все, чтобы не писать, но делал это великолепно и профессионально — вся округа быстро приняла его, полюбила его эксцентричность и тонкий юмор, спонсировала пирогами и бутылками приличного игристого. 

— Вера, вставай, ну пора же! — заныл комодик прямо у ее кровати, — гламлет стынет! 

Вера спрыгнула с кровати, нагнулась и прижала к себе комод. 

— Ну, ты чего? — заворчал комодик, но по-доброму. — Вера, я только что отполировал все ящички, такой день!

Высвободившись из объятий Веры, комодик загромыхал по лестнице вниз, а сама она отправилась умываться.

За утренней чашкой кофе, кутаясь в мягкий халат, Вера осматривала округу в окно. Стояла глубокая зима, снега за последний месяц намело порядочно, но Аладар и Натаниэль взялись за уборку района, заказали из города какой-то древний, пузатый и пыхтящий мобиль, на котором с достоинством разъезжали по соседям, расчищая дорожки. И принимали от спасенных все возможные печенья, торты и влюбленные взгляды дочерей Эвы.

Впрочем, так как Аладар из-за очевидной влюбленности в Веру из брачных игр выбыл, эти взгляды предназначались только Натаниэлю, на которого Эва определенно делала ставки. И все понимали, что шансов не жениться в ближайший год у Натаниэля нет. Все сочувственно присылали пироги.

Вера взяла тарелку с гламлетом и принялась завтракать. За несколько месяцев поменялось так много. Один за одним, стоявшие пустыми дома стали обретать новых хозяев, жизнь забурлила. Если Натаниэль приехал лишь с печатной машинкой, то Максимиллиан фон Штейнберг явился с целой мастерской и помощниками — он был известный в Кристенстаде мастер по дереву, автор знаменитых на весь мир буфетов, столов, шкафов, стоявших у самых богатых и именитых аристократов. 

Вера одним глазом покосилась на ворох писем, лежавших на столе — работы у нее только прибавилось. Новым хозяевам дома радовались, но связь с живым домом получить не так-то просто. И люди это понимали, обращались к специалисту, к Вере. А она была только рада. Вера делала, что ей нравилось, делала это отлично, и неожиданно это даже начало приносить неплохие деньги. 

— Вера, повторяю, ТАКОЙ ДЕНЬ у нас, а ты не одета! 

Девушка закатила глаза и отправилась с комодом к гардеробной. Сапожки для сегодняшнего дня она купила во время визита в Кристенстад. Вместе с Аладаром она ездила кутить и слушать джаз в один из самых потрясающих ресторанов столицы. Итогом поездки, кроме самого романтичного танца в мире, самых вкусных устриц и самого игристого шампанского, стали эти сапожки. Сейчас они скромно стояли у шкафа, совершенно не намекая на то, что она выложила за них порядочную сумму. Но меховые сапожки из нежно-голубой замши, мягкие и легкие, они точно сами за нее ходили, не проваливались сквозь снег, а главное — смотрелись сногсшибательно. 

Комод решительно отверг первые два наряда, предложенные гардеробной, отчего та очень явственно начала сопеть. Третий наряд Вере очень понравился и она цыкнула на комод, который только-только распахнул свой ящик с комментариями. 

Вера смотрела на себя в зеркало — длинное светло-голубое платье из тонкой-тонкой шерсти, с белой вышивкой, похожей на иней, стянутое невысоким корсетом из мягкой голубой кожи, тонкие ассиметричные серебряные сережки с голубыми шипами-камушками. Оно.

Долго рассматривать она себя не смогла — к отражению протиснулся комод, оглядел себя со всех блестящих сторон и повернулся к Вере.

— Завяжи, пожалуйста, — попросил он и открыл верхний ящик. 

Вера достала длинную ленту с черным галстуком-бабочкой и аккуратно повязала ее на своего друга. Она не была уверена, что комоды могут улыбаться, но этот точно улыбался во все свои ящики, светился, как самая яркая лампочка, и согревал Веру, как самая горячая батарея. 

Накинув меховое пальто, Вера открыла дверь, втянула морозный воздух и вместе с комодом отправилась в сторону кафе Вернона. 

Сегодня, в такой день, кафе Вернона встречало гостей пологом из сосновых веток, ароматом леса и красными северными ягодами, усыпавшими пол. Гости сидели за массивными столами, похожими на  срезы пней сосен-исполинов. Чашки, бокалы, приборы — все было выточено с особым изыском из ароматного дерева. Над барной стойкой висели огромные рога лося, украшенные подвесками с ягодами, а сама стойка была увешана шишками и расшитыми бисером ткаными лентами.

Внутри было шумно, тепло и пахло смолой. Всего несколько мгновений Вера успела насладиться условным одиночеством, когда на ее шею бросилась Эва.

— Вера, дорогая, как же я счастлива! Как же я рада, что это наконец свершилось! Любящие сердца соединились после такой бури!

Вера тепло ответила на объятия Эвы, обхватила ее со всей силы и прижалась к ней.

— И я рада, Эва, что эти сердца бьются в унисон.

Дальше были другие объятия, более скомканные от Эмиля, очень сдержанные от Ани, совершенно официальные от Траута, затем были шутки, тосты, подтрунивания, смех. 

Наконец, на деревянную сцену вышел Эмиль, который выглядел очень обеспокоенно поначалу, но мгновением позже, приободренный поддержкой и аплодисментами толпы, он начал жонглировать. Нельзя сказать, что зрители были поражены — они были ошарашены. Вера сама чуть не выронила бокал, когда неповоротливый, по мнению всех, Эмиль балансировал на одной ноге, удерживая в воздухе шесть разноцветных шариков. А уж когда фиолетовые мартышки в маленьких красных шапочках выскочили на сцену и начали подбрасывать юноше шишки и снежки, публика ахнула. 

Эмиль улыбнулся, подмигнул мартышкам и те бросились к граммофону, стоящему на сцене, поставили иголку на пластинки, и юноша начал жонглировать в такт ритмичной музыке, вторя ей, расставляя акценты движением. 

Вера ахнула и села рядом с Аладаром. Тот, завороженный сценой, повернулся к ней спустя секуду, но тут же сбросил магическое влияние Эмиля и взял Веру за руку.

— Вы… Ты замерзла?

— Вовсе нет, Аладар, — рассмеялась Вера, — только, чтобы дойти до тебя мне пришлось переобниматься с половиной зала.

— Назови мне их имена, и я отобнимаю все твои объятия обратно! — с улыбкой проговорил Аладар и тепло поцеловал девушку в щеку.

Когда представление закончилось, на сцену вышел полковник Траут, грозно посмотрел на мартышек, которые, прижав хвосты, поставили другую пластинку и ретировались. Заиграла очень нежная композиция из дуэта саксофона и гитары.

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы соединить два любящих сердца. Мне выпала честь вести эту церемонию, и еще полгода назад я бы только удивленно поднял бровь. 

Публика закивала. А на сцену с трудом запрыгнула белая болонка в красном вязаном свитерке. 

— Но события последних месяцев изменили всех нас, — продолжил Траут, как только погладил крутящуюся у его ног собаку, — наши дома научили нас сражаться за то, что нам дорого, подарили нам то, что спасло нас всех, — Траут многозначительно посмотрел на Аладара, а потом на собаку.

— Мне, конечно, повезло особенно — у меня появилось два друга. Мой замечательный дом и моя Брумгильда, — Траут снова посмотрел на собаку, и та согласно тяфкнула. — Но есть и те, кому повезло не меньше, чем мне — они нашли друг друга, любовь и принятие. И сегодня эти люди станут мужем и женой.

Аладар и Вера переглянулись. Молодой человек легко сжал руку Веры и посмотрел в глаза. Затем он мягко потянулся к ее уху и прошептал: «На их месте могли бы быть мы, что думаешь?»

Вера вспыхнула и тихо ответила: «Проси моей руки у комодика, а потом обязательно пересскажи мне все его возражения! Платье мы еле-еле с третьего раза выбираем! А уж жениха…»

Вера и Аладар захихикали. 

На сцену вышли Аранка и Бэзил. Девушка была в белом платье в пол, с красной вышивкой по краям — по ее одежде бежали бисерные олени, скакали лисицы, а пояс обнимал ее тонкую талию, как ветка сказочного дерева. Бэзил же был в белом костюме-тройке, и его щеки от волнения горели, как два красных яблока на снегу. 

Дальше была свадьба. Дальше комодик вынес кольца. Дальше было счастье, любовь, песни, снова жонглирование, потом жонглирование на бис горящими факелами, потом нужно было привести в чувство Вернона, который упал в обморок после летающих в его заведении горящих палок. 

Потом были поцелуи, потом, самое главное, был торт. 

Потом очень-очень осторожно одни двери закрылись навсегда. А другие распахнулись настежь.