Глава 16

В понедельник типография возобновила работу. Я понял это ещё до того, как вышел в контору. В рабочей половине отодвинули тяжёлый засов, открылись ставни, затем несколько раз звякнул металл. Через стену доносились шаги, скрип передвигаемой кассы и ровный стук, назначение которого я пока не мог определить. Пресс молчал. Печатать было нечего, однако мастерская уже производила звуки предприятия, уверенного, что отсутствие заказов является временным недоразумением и должно быть устранено хозяином.

Хозяин сидел за столом и смотрел на имя князя Иллариона Петровича Неретинского. Я написал его на чистом листе, чтобы отделить человека от всего, что о нём говорили. Не помогло. Имя по-прежнему состояло главным образом из княжеского титула, хорошей репутации и уверенности окружающих, что дальнейшие объяснения излишни. Илларион Петрович был богат, независим, умён, вдов и интересовался книгами. Для одного человека набор получался почти неприлично удачным. Оставалось узнать, насколько он соответствует владельцу.

Хорошая репутация вообще была вещью полезной и не всегда подробной. Она позволяла рекомендовать человека, не объясняя, как он разговаривает с домашними, что делает, когда ему возражают, и способен ли выслушать чужую мысль, не ожидая благодарности за сам факт молчания. Человек мог исправно платить долги, подавать руку знакомым дамам, жертвовать на собор и при этом превращать семейный завтрак в ежедневное испытание характера. Общество всё равно называло его порядочным: за завтраком оно не присутствовало.

Илларион Петрович производил благоприятное впечатление даже издали. У соборного крыльца люди замечали его раньше, чем он замечал их, а младший брат держался рядом с ним уважительно. Сам князь, на мой взгляд, ни перед кем не суетился и никого не заставлял суетиться вокруг себя. Для нескольких минут на площади это было много. Для брака — недостаточно.

Анфисе Парамоновне требовался не просто достойный человек. Достойными называли столь многих, что слово уже нуждалось в дополнительных документах. Ей нужен был мужчина, способный заметить в женщине не только хорошее воспитание, правильное происхождение и удобный характер, которого у неё, к счастью, не имелось. Князь мог любить книги и при этом считать женское суждение о книге разновидностью приятного домашнего шума. Мог спокойно относиться к купечеству, пока купец стоял по другую сторону прилавка. Мог быть независим от денег Хлудова и весьма зависим от мнения людей, которые никогда не вошли бы в дом Хлудова без особой причины. Всё это следовало выяснить лично.

Я перечитал имя князя и перевернул перо в пальцах. В прежней жизни знакомство с нужным человеком начиналось с письма, общего приятеля или приглашения выступить на мероприятии. Здесь письмо требовало формы, общий приятель — самого общего приятеля, а мероприятия происходили по причинам, которые нельзя было придумать к ближайшему полудню. Можно было ждать случайной встречи. Но случайные встречи обладали тем недостатком, что случались преимущественно тогда, когда человек уже нашёл другой способ решить задачу.

Прийти к Иллариону Петровичу и прямо объявить, что я хотел бы оценить его как возможного мужа для дочери купца, было бы честно. Честность, однако, не всегда заменяла здравый смысл. Князь мог счесть мой визит оскорблением, Анфиса Парамоновна — самоуправством, а Хлудов, вероятно, спросил бы только, когда ждать ответа. Из всех участников один Парамон Ильич обладал редким умением не замечать неудобства способа, если способ приближал результат. Требовался повод, при котором князь согласится со мной говорить и не станет спрашивать, какое отношение я имею к его семейному положению.

Американское прошлое открывало некоторые двери, но пользоваться им следовало осторожно. Человек, вернувшийся после пяти лет за океаном, мог вызвать любопытство. Человек, явившийся к незнакомым князьям ради удовлетворения этого любопытства, рисковал превратиться в передвижную выставку. Мне пришлось бы рассказывать о прериях, индейцах и речных пароходах человеку, который, возможно, знал об Америке больше меня. Алексей там хотя бы жил. Я же располагал книгами Купера, несколькими фильмами и общей уверенностью, что бизонов было много.

Светский визит тоже не годился. Для него у нас не имелось ни знакомства, ни общей службы, ни родства. Сергей Петрович видел меня дважды и оба раза не выразил желания познакомить со старшим братом. Обращаться к нему за содействием означало сначала объяснить, зачем мне понадобился Илларион Петрович. Объяснение могло заинтересовать князя Сергея сильнее, чем мне бы хотелось. Оставалось дело.

Дело у меня теперь было. Оно занимало половину дома, требовало жалованья, бумаги, краски и заказчиков. У него имелся железный пресс, несколько комнат оборудования и хозяин, который с каждым днём всё увереннее отличал наборную кассу от предмета мебели. Типография могла печатать объявления, счета, визитные карточки, приглашения, программы и (с некоторым допущением) книги. Илларион Петрович интересовался книгами. Следовательно, я мог явиться к нему как владелец мастерской и предложить её услуги.

На бумаге эта мысль выглядела превосходно. В действительности незнакомый молодой человек должен был прийти к князю и сообщить, что в городе снова открылась типография, о существовании которой князь, вероятно, знал ещё тогда, когда сам молодой человек находился в Америке. Новость имела ограниченную ценность. Особенно для человека, не замеченного за привычкой срочно заказывать сотню приглашений по понедельникам.

Я встал и прошёлся по конторе. За стеной снова послышался металлический звон, потом всё стихло, и в тишине стало особенно заметно, что предприятие работает без единого клиента. Предлагать князю услуги следовало так, чтобы он не почувствовал себя человеком, которого выбрали только потому, что остальным ещё не успели предложить. В прежней жизни для этого существовали слова «особое предложение», «ограниченный круг» и «индивидуальный подход». Их ценность состояла в том, что каждое можно было одновременно сообщить нескольким тысячам человек. Здесь требовалось не слово, а предмет.

Я посмотрел на полку. Американский каталог стоял между двумя деловыми книгами и превосходил обеих внешностью. Толстый переплёт, плотная бумага, страницы с образцами объявлений, карточек, приглашений и титульных листов. Даже закрытым он выглядел так, словно прибыл не в губернский город, а по меньшей мере на международную выставку, которой ещё предстояло быть учреждённой. Я снял его с полки и положил на стол.

Каталог. Мне даже не пришлось придумывать ему новое назначение. Он уже содержал то, чего не хватало предложению: доказательство, что разговор идёт не только о типографии Михаила Андреевича, известной князю по прошлым годам, но и о другом взгляде на печатную работу. Я мог показать Иллариону Петровичу образцы, спросить его мнение, поговорить о книгах, бумаге, расположении текста и назначении издания. Князь получал право быть знатоком. Я получал право наблюдать, каким знатоком он становился, когда рядом находился человек ниже его по положению. В прежней жизни это называлось демонстрацией продукта. Продукта у меня пока не было, зато имелась демонстрация.

Я раскрыл каталог. На первой попавшейся странице находилось объявление с таким количеством рамок, завитков и шрифтов, что сам товар терялся среди доказательств уважения к нему. Местная мастерская не смогла бы воспроизвести всё это без посторонней помощи, новых клише и, вероятно, нескольких месяцев терпеливого объяснения, зачем приличному объявлению понадобилось столько украшений. Но копировать страницу целиком и не требовалось. Достаточно было показать композицию, порядок текста, размер имени, использование свободного места. Типография могла предлагать собственные решения, а не обещать за одну неделю превратиться в Бостон.

Я перевернул несколько листов. Приглашение. Визитная карточка. Титульная страница небольшой книги. Объявление о продаже товара. Ещё одно приглашение, на котором имя хозяина дома занимало больше места, чем причина собрания. Этот порядок был понятен и в России. Некоторые культурные различия благополучно исчезали, стоило человеку решить, какое слово следует напечатать самым крупным.

Каталог неожиданно оказался очень нужной вещью. До сих пор я относился к нему как к части чужого багажа, которую следовало беречь и не слишком внимательно объяснять. Теперь выяснилось, что книга способна работать. Она не требовала жалованья, не спорила о сроках, не задавала вопросов о моём знании печатного дела и при этом производила впечатление лучше хозяина типографии. В любом предприятии такого сотрудника следовало ценить.

Я выбрал несколько страниц, которые можно было показать без риска пообещать невозможное. Простая рамка вокруг объявления. Строгий титульный лист. Две визитные карточки. Приглашение, где текст располагался свободнее, чем в привычных мне местных образцах. Между страницами я вложил узкие полоски бумаги. Они сразу начали выпадать, поэтому пришлось нарезать их длиннее и загнуть за край листа. Каталог принял усовершенствование без благодарности.

Оставалось решить, что именно я скажу князю. «Ваше сиятельство, я намерен возобновить дело покойного дяди и хотел бы предложить вам услуги типографии» звучало правильно и скучно. При такой фразе человек вспоминал, что у него нет срочной потребности в печатной продукции, выражал пожелание успеха и возвращал посетителя в переднюю. Мне требовалось сначала дать Иллариону Петровичу причину открыть каталог.

Я попробовал иначе:

— Ваше сиятельство, из Америки я привёз несколько образцов печатного дела, которые могут быть интересны человеку, любящему книги. Теперь мне принадлежит здешняя типография. Я хотел бы показать вам, что из этих образцов можно применить у нас.

Последнее слово мне понравилось. Не «исполнить», не «повторить» и не «заказать», а «применить». Оно ничего не обещало, но открывало разговор. Князь мог возразить, заинтересоваться, спросить о возможностях мастерской или просто перелистать страницы. В каждом случае он говорил бы о вкусе, книгах и людях, которые для него работают. Мне оставалось слушать.

Я закрыл каталог и повторил начало ещё раз, уже не вслух. В нём не было Анфисы Парамоновны, Хлудова, брака и моего интереса к семейному характеру князя. Зато были Америка, книги и типография. Все три существовали в действительности. Для хорошего повода этого было достаточно. Избыточная ложь обычно требовалась человеку за не имением подходящей правды.

За стеной работа стала громче. Теперь я различал частый стук, скольжение дерева по полу и короткий скрип пресса, который, вероятно, проверяли после простоя. Типография готовилась принимать заказы. Первого заказчика у меня ещё не было, зато имелся первый человек, которому я собирался предложить её услуги без особой надежды, что он что-нибудь закажет.

Для начала предприятия подход получался своеобразным. Но и предприятие досталось мне вместе с чужим именем, долгом и обязательством устроить судьбу незнакомой женщины. Обычные способы развития бизнеса могли немного подождать.

Я убрал лист с именем князя в ящик, оставив на столе только каталог. Теперь всё выглядело именно так, как требовалось: владелец типографии собирался нанести деловой визит человеку, интересующемуся книгами. Ни один предмет в комнате не возражал.

Каталог я взял под мышку, затем передумал и понёс обеими руками. Для делового реквизита он весил слишком много. Впрочем, лёгкие доказательства редко производили нужное впечатление.

Легче каталог не стал и за дверью конторы. Я прижал его локтем, открыл дверь свободной рукой и вошёл в мастерскую, стараясь не потерять ни книгу, ни бумажные закладки, ни достоинство владельца предприятия. Последнее удерживалось хуже всего: нижний край переплёта упирался в бедро, верхний норовил откинуться, а одна закладка уже наполовину выбралась наружу и явно собиралась начать самостоятельную жизнь.

В мастерской работали. Климов стоял возле наборных касс и разбирал старую форму. Егор раскладывал литеры, сверяясь с отделениями перед собой. Рогов возился у пресса, сняв сюртук и закатав рукава. На моё появление первым посмотрел Егор, за ним Климов; Рогов поднял голову последним. Я не заговорил сразу. Прошёл ещё несколько шагов, переложил каталог так, чтобы был виден переплёт, и лишь тогда остановился.

За семнадцать лет я усвоил простое правило: важность сообщения редко содержится в самом сообщении. Чаще она возникает за секунду до него, когда люди уже поняли, что сейчас им скажут нечто предназначенное именно для них.

— Господа, — произнёс я, — сегодня у типографии появится будущий заказчик.

Егор сразу отложил литеру. Климов не сделал этого, но перестал перебирать набор. Даже Рогов задержал ветошь на железной детали. Пауза получилась короткой и достаточной.

— Я еду к князю Иллариону Петровичу Неретинскому.

Имя сделало остальное. Егор посмотрел на каталог. Климов — на меня. Рогов снова занялся прессом, однако уже медленнее.

— К князю? — переспросил Егор.

— К князю.

Я не стал объяснять, что Илларион Петрович ещё не соглашался ничего печатать, не просил о встрече и вообще мог не принять меня. Сведения следовало выдавать в порядке их полезности. Сейчас типографии было полезно знать, что хозяин отправляется за заказом к одному из самых заметных людей города. Остальное относилось к трудностям исполнения, а трудности редко повышают уверенность команды до начала дела.

Климов взглянул на книгу.

— Образцы повезёте?

— Ради них и еду.

Это была не вся правда, но вполне достаточная её часть. Каталог действительно открывал разговор об услугах типографии. То обстоятельство, что меня интересовал не только будущий заказ князя, к работе мастерской отношения не имело.

Я подошёл к столу, поставил книгу на свободный край и раскрыл на первой отмеченной странице. Егор вытянул шею. Климов сделал полшага ближе, хотя до этого не проявлял к американской печати особого почтения. Рогов остался у пресса, но повернулся так, чтобы видеть страницу.

— Начну с этого, — сказал я.

На листе находился строгий титул с широкими полями и несколькими строками, расположенными так свободно, что русскому заказчику прежде всего захотелось бы спросить, нельзя ли поместить туда ещё что-нибудь за те же деньги.

Климов наклонился, не касаясь бумаги.

— Набрать можно.

— Именно поэтому я его и выбрал.

Он перевёл взгляд на следующие закладки. Теперь ему хотелось увидеть остальные страницы, но я закрыл каталог прежде, чем любопытство успело получить полное удовлетворение. Человеку полезнее запомнить не всё предложение, а причину дождаться продолжения.

— Когда вернусь, покажу, что заинтересовало князя. Тогда и решим, что мы можем ему предложить.

Я сказал «когда», а не «если». Заказ от этого не появился, зато в мастерской уже существовало возвращение хозяина с результатом. Егор снова взял литеру, но смотрел не в кассу.

— А что князю печатать? — спросил он.

— Это он мне и сообщит.

— Может, книгу?

— Тогда у нас будет книга.

Климов чуть повернул голову. Возражения не последовало. Он знал возможности мастерской лучше меня и понимал разницу между книгой, которую можно отпечатать, и книгой, которую приятно пообещать князю. Поэтому я не называл ни объёма, ни срока, ни тиража. Уверенность состояла не в том, чтобы заранее ответить на все вопросы. Иногда достаточно было правильно выбрать те, на которые пока не следует отвечать.

Я поднял каталог.

— Яков Осипович, к моему возвращению подготовьте для меня два-три наших лучших образца. Не самые сложные. Те, по которым видно качество набора и печати.

Климов кивнул.

— Подберу.

— Павел Фомич, посмотрите, что можно показать по работе пресса.

Рогов провёл пальцем по очищенному железу.

— Найдётся.

Длиннее говорить ему не требовалось. В отличие от многих людей моей прежней жизни, Рогов не считал подробное повторение задачи доказательством её понимания.

— Егор Никитич, поможете Якову Осиповичу.

— Помогу, Алексей Николаевич.

Теперь они получили не только новость, но и работу, связанную с будущим заказчиком. До моего появления Климов разбирал старый набор, Рогов приводил в порядок пресс, Егор раскладывал литеры. Всё это оставалось необходимым, но не имело адресата. Князь Илларион Петрович появился в мастерской раньше, чем узнал о нашем намерении его посетить, и сразу придал прежней работе более почтенный смысл.

Я взял каталог обеими руками и направился к выходу. У двери остановился и обернулся.

— Господа, князь интересуется книгами. Постараемся сделать так, чтобы после сегодняшнего дня он заинтересовался ещё и нашей типографией.

Егор улыбнулся. Климов снова принялся за форму, но теперь откладывал отдельные оттиски в сторону. Рогов осмотрел пресс с выражением, не обещавшим князю никаких скидок на происхождение.

В передней я поставил каталог на скамью и надел шляпу. С перчатками возникло затруднение: гладкая кожа плохо держала переплёт, а переплёт, со своей стороны, не проявлял желания облегчить мне деловой визит. Правую перчатку пришлось убрать в карман. Каталог удобно устроился на обеих руках, заняв положение небольшого домашнего животного, которое не умеет ходить самостоятельно, но уже уверено в своём праве сопровождать хозяина.

Во дворе было светлее, чем в мастерской. Солнце поднялось над крышами и добралось до середины булыжной кладки. Из открытой двери тянуло металлической пылью, бумагой и маслянистым запахом краски. За моей спиной снова зазвенели литеры. На этот раз я слышал в их звоне не подготовку к неизвестной работе, а вполне определённое ожидание.

Это была старая профессиональная привычка: сначала назвать людям будущее, затем дать каждому небольшое действие, которое делает это будущее правдоподобным. В зале после такой последовательности доставали телефоны и покупали программу. В типографии начали отбирать лучшие оттиски. Разница состояла главным образом в том, что здесь я сам ещё не знал, существует ли продукт, который только что продал собственной команде.

Возле ворот ждал извозчик. Я назвал полное имя князя. Тот кивнул сразу, без уточнений. Илларион Петрович действительно относился к людям, для которых в городе не требовалось называть улицу. Это было полезным наблюдением: известность князя избавляла от долгих объяснений и одновременно делала неудачный визит столь же общественным, как удачный. Извозчик мог не знать, зачем я еду, но уже знал, к кому.

Речь для князя была готова. Повторять её я не стал. Заученная фраза, произнесённая слишком старательно, сразу сообщала собеседнику, что до него её уже несколько раз произнесли пустому стулу. Мне требовались не точные слова, а правильная последовательность: сначала назвать дело, затем дать Иллариону Петровичу увидеть каталог и только после этого позволить ему задавать вопросы.

Каталог не следовало раскрывать сразу. Предмет, уже лежащий перед человеком открытым, требовал лишь вежливого взгляда. Закрытая книга с американскими образцами оставляла небольшой пробел, который князю предстояло заполнить самому. Если он действительно интересовался печатью, долго ждать не придётся. Если не интересовался, это тоже было ответом — пусть и не на тот вопрос, который я намеревался задать вслух.

Дальнейшее зависело от Иллариона Петровича. Я умел вести разговор, но человек, которого ведут слишком заметно, начинал упираться даже там, куда ещё минуту назад собирался пойти сам. С князем следовало оставить достаточно свободного места. Каталог учил этому лучше многих пособий: на его удачных страницах пустота работала не меньше текста.

Дрожки подпрыгнули на камне. Книга съехала к колену, я поймал её обеими руками и едва не задел полями шляпы извозчика.

— Тяжёлая, — заметил он.

— В ней много убедительных доводов.

Извозчик уважительно взглянул на переплёт и снова повернулся к дороге. Каталог получил первое одобрение от человека, которому я не собирался ничего продавать. Начало было скромное, но предприятие вообще находилось в таком положении, что пренебрегать положительными отзывами не следовало.

Чем ближе мы подъезжали к дому князя, тем меньше мне хотелось думать о подготовленных словах. Слова свою работу уже сделали: вывели меня из конторы, заставили работников ждать результата и привезли к человеку, которого я собирался понять. Теперь важнее было не торопиться с выводами. Илларион Петрович мог оказаться любезным из воспитания, внимательным из скуки или заинтересованным только каталогом. Мне предстояло отличить одно от другого, не сообщая ему, что за разговором стоит Анфиса Парамоновна.

Извозчик начал придерживать лошадь ещё до того, как я увидел нужный дом. Илларион Петрович жил в здании, которому не приходилось доказывать своё значение украшениями. Высокие окна, чистое крыльцо, ровный фасад. Дом не поражал размерами, но сразу исключал предположение, что его владелец нуждается в выгодном браке ради денег.

У ворот не стояли экипажи. На крыльце никто не ждал. Утро оказалось удачным: князь ещё не успел обзавестись гостями, просителями и знакомыми, случайно проезжавшими мимо с заранее приготовленной просьбой. Я расплатился и поднял каталог. Извозчик придержал его за нижний край, пока я выбирался из дрожек, затем отпустил.

— Донести?

— Благодарю, дальше он должен производить впечатление при мне.

Извозчик принял это объяснение спокойно. За утро книга уже убедила его, что обладает собственными обязанностями. Дрожки отъехали. Я остался перед крыльцом с одной перчаткой в кармане и каталогом на руках. В мастерской князя уже считали будущим заказчиком. Сам Илларион Петрович пока не подозревал ни об этом повышении, ни о том, что его собираются рассматривать ещё и как возможного жениха.

Я поднялся по ступеням. У двери поправил каталог, убедился, что закладки не торчат наружу, и постучал. За дверью почти сразу послышались шаги. Слуга увидел меня, каталог и свободное место у крыльца, где полагалось бы стоять экипажу приличного посетителя. Из трёх предъявленных обстоятельств наибольшее уважение вызвал каталог. Он занимал обе мои руки и выглядел дороже извозчика, который привёз его сюда вместе со мной.

— Кого прикажете доложить?

— Алексей Николаевич Ветров. По делу типографии Михаила Андреевича.

Слуга принял шляпу и перчатку. Каталог я оставил у себя. Полезный предмет не следовало передавать раньше, чем он успел вызвать вопрос.

Конец первой части