30

Саундтрек: Ruelle — War Of Hearts

Феликс

Пахнет хлоркой, кофе из автомата и страхом. Сижу на неудобном пластиковом стуле, закинув ногу на ногу и крутя на запястье часы. Не потому, что спешу — наоборот, впервые за долгое время я никуда не тороплюсь. Сейчас мне остается только ждать.

Тишина, как удавка, сжимается на горле. Те, кто когда-либо проводил часы под дверьми операционных, знают: в этой тишине слышно всё: даже то, что еще не произошло.

Блять… Андрей.

Провожу руками по лицу. Линара сидит в углу на кушетке, подтянув ноги к груди. Сканирую её, словно рентгеном. Напряженные плечи, искусанные губы, пальцы и лицо в крови. Она обнимает себя руками, и смотрит в одну точку, не моргая. Словно, если сделает это — всё рухнет.

Ко мне подходит улыбчивая медсестра, протягивая термос. Улыбаюсь, насколько могу это сделать. Откручиваю крышку — в нос сразу же ударяет запах мяты.

Дмитрий подходит, протягивая одежду. Бросает озабоченный взгляд на Линару, качая головой. Она до сих пор молчит, не реагируя ни на кого. Но взгляд… Такой был у Андрея. Будто внутри всё обрушилось, и осталась только оболочка.

— Иди умойся, — подаю голос.

Линара скользит по мне взглядом, непонимающе морща брови.

— Привезли одежду, — показываю кивком головы на стопку вещей. — Тебе нужно прийти в себя, да и кровь стереть не помешало бы. Если не хочешь напугать Андрея, когда он придет в себя.

Она моргает, цепляясь за его имя. Если бы я не знал Линару, решил, что она скоро сломается или уйдет. Но она поднимается на ноги, забирает вещи и уходит по коридору в сторону туалетов.

Шумно выдыхаю. Медленно провожу ладонями по лицу и наклоняюсь вперёд, глядя в пол. Как же она, чёрт побери, на него похожа. Не снаружи, а внутри. Та же привычка стискивать зубы, та же потребность быть нужной, то же желание быть рядом. И это несмотря на то, что она пока не понимает, насколько глубоко вросла в него.

Но я видел, как он не неё смотрит, как реагирует. Я помню, как он смотрел на Анну. И, очевидно, разница есть. Пусть Андрей сам ещё не понял этого до конца.

Курить здесь, конечно, запрещено, но пальцы машинально крутят зажигалку. Щелчок, ещё один. Не подкуриваю, просто слушаю звук. Мы ждем новостей почти час. И это, мать его, самый длинный час в моей жизни.

Слышу шаги, вскидывая взгляд. Линара возвращается в простой футболке, тёмных штанах и кедах. Волосы мокрые, собраны на затылке. Лицо всё ещё бледное, губы обветрены, но в глазах больше нет истеричного блеска. Есть в ней что-то такое, что нельзя сломить. Как в нём. Именно поэтому я и решился на этот разговор.

Протягиваю ей кружку, в которою налил чай, любезно сделанный медсестрами. Линара обхватывает её руками, вдыхая запах. Мне нужно, чтобы она пришла в себя.

— Лучшее, что могут предложить эти стены.

— Спасибо, — голос хриплый, почти не слышный.

Отходит к окну, сжимаясь в комок, словно если не шевелиться, реальность её не догонит. Но при всё этом она здесь. Осталась, не сбежала, не сказала «не могу» или «это слишком». Сидела с ним в скорой, сжимала руку. И теперь, даже вымотанная донельзя, ничего не просит. Просто молча ждёт.

Вижу, как постепенно расправляются её плечи, движения становятся увереннее, взгляд сосредоточеннее. Да, глаза по-прежнему красные, видно, что она сбита с толку, но всё еще жива. Готова снова собраться в любую секунду, если потребуется.

Между нами висит глухое молчание. Слышно только тиканье часов и редкие шаги. Думаю, с чего начать. Как подвести к тому, что не укладывается в короткие объяснения. Её глаза встречаются с моими, и я понимаю, что пора.

— Я готова, — говорит тихо, почти шепчет. — Расскажи мне всё.

— Обещай, что выслушаешь. Не перебивай и не делай поспешных выводов. Договорились? — спрашиваю тихо, без нажима. — Я знаю, что ты умна, но и импульсивна. У тебя на сердце нет фильтра. Так что, если будет совсем хреново, просто скажи. Я остановлюсь.

Линара кивает, и я вижу решимость в её глазах.

— Андрей ничего тебе не расскажет. Он считает, что так тебя защищает. Но ты должна знать все тени его прошлого. Должна понимать, за что он борется. И почему сражается так отчаянно, будто всё остальное уже проиграл.

Секунду я просто смотрю на неё. Линара кивает, не говоря ни слова.

Поднимаюсь на ноги, подливаю ей чай и киваю в сторону лестницы. Спускаемся между пролетами. Закуриваю, чуть отворачиваясь вбок, чтобы дым не шёл в сторону Линары.

— Тогда слушай.

Ненавижу эти стены. И сейчас, находясь в этом удушающе тихом коридоре, я думаю: может, зря я начал этот разговор? Слишком рано? Но, сука, если не сейчас, то когда? Когда Линару добьёт неизвестность? Когда Андрей замкнётся и снова выставит стены? Или когда она сама разрушит то, что между ними наконец появилось?

Выдыхаю дым в сторону, заглядывая в глаза Линаре. Она кивает в подтверждение своих слов, что готова слушать. Впервые за долгое время стираю улыбку с лица.

— Я делаю это не для того, чтобы оправдать Андрея. И не чтобы ты пожалела его. А чтобы поняла, с кем имеешь дело. Кто он на самом деле, и почему в нём столько «тьмы».

Тушу сигарету, набирая полные легкие кислорода, потому что сейчас я собираюсь нырнуть на самое дно.

— Ты, наверное, задавалась вопросом, каким он был до всего этого. До тебя, до… — осекаюсь, но всё-таки заканчиваю. — До Анны.

На нервах снова щелкаю зажигалкой. Линара смотрит прямо на меня, ожидая продолжения. Как же, сука, сложно!

— Он был совершенно другим, Ли, — произношу тише, чем хотел. — Раньше он умел смеяться, мог прыгнуть первым с обрыва в воду, даже если страшно. Умел дурачиться и шутить. Он из тех, кто был лидером и не кричал об этом. Лидером, который к этому не стремился. Он просто шел вперед, и за ним молча следовали окружающие. Мы познакомились в Суворовском мальчишками. Но даже тогда он уже был чертовски умный, прямой и собранный. Идеалист до невозможности. Я больше раздолбай, как ты, наверное, уже догадалась, — улыбка непроизвольно появляется на губах. — Андрей был всегда со стальным стержнем внутри, но он был живой и настоящий. Искренний, проявляющий эмоции и чувства. Тогда ещё он был не замурован в бетоне собственной вины и боли.

Линара цепляется пальцами за подоконник, будто боится, что упадет. Смотрю на неё и вспоминаю того пацана, с которым мы дрались за последнее яблоко. Вспоминаю, как потом он отдал мне свою порцию, потому что у меня в кармане лежала заначка с конфетами, которую я прятал от офицеров. И теперь мне не верится, что тот мальчишка и есть нынешний Андрей.

— Первый удар — отец. Виктор Зорин был генералом, военный до мозга костей. Простой, строгий, правильный до хруста. Андрей восхищался им. Собственно, поэтому и пошел по его стопам. После окончания обучения мы должны были отслужить, и так получилось, что нас прикомандировали к той же части, где служил Зорин старший.

Беру паузу, чтобы справится с нахлынувшими эмоциями. Чувствую, как воздух вокруг нас сжимается. Линара напрягается, но не перебивает. Не просит остановиться, не говорит, что это для неё слишком. Обнимает себя руками, облокачиваясь на стену, и прикрывает глаза. Как будто это молчание действует на неё удушающе. Отвожу взгляд, чтобы не дать этой паузе задушить меня самого.

— Виктора сильно ранили во время контртеррористической операции. Андрей даже не знал, что отца отправили туда. Узнал… когда ничего изменить уже было невозможно.

— Он был в части? — голос Линары тихий, едва различимый.

— Нет. Мы только отслужили, оба ушли в отпуск, где Андрей, кстати, и познакомился с Анной.

Линара смотрит на меня в упор, но я вижу, как она едва заметно вздрагивает. Не знаю, от холода ли, от моих слов или от того, что в её голове начинает постепенно складываться пазл.

Помню Андрея после первой встречи с Анной. Ему было за двадцать, но такого восторга и блеска в глазах на тот момент я у него еще не видел. Я тогда смеялся над ним, говорил, что это отпускное затмение. А теперь вспоминаю и не могу поверить в то, чем это всё обернулось.

— Всё должно было быть иначе, — вырывается у меня. — Но тогда мы не думали, что даже что-то хорошее может быть началом конца. Его мать, Мария, была военным медиком, хирургом. В свое время работала в горячих точках. Врач от Бога. Спокойная, светлая женщина, она души в Андрее не чаяла. Когда его отца привезли тяжело раненым, ей не разрешили оперировать, хотя она была лучшей в своем деле. Врачебная этика, блядь, — невесело смеюсь от абсурдности ситуации. — Андрей тогда ни о чем не знал, вернулся, а его встречает мать со стеклянными глазами.

Это было ужасное время. Перед глазами снова мелькают картинки. Мария тогда просто забаррикадировалась в себе. Смотрела в одну точку, а Андрей смотрел на неё, не зная, как подступиться.

— Не знаю, спасла бы его Мария, если бы её допустили. Никто не знает… Но факт остается фактом — она отсутствовала во время операции. Виктор умер на столе. Как думаешь, кого в этом винила мать Андрея? — смотрю Линаре прямо в глаза, видя, как в них стоят слезы. — Как ты понимаешь, чувство вины — это у них семейное.

Андрей не сможет рассказать этого, в ближайшее время уж точно. Он молчал шесть лет, и теперь выговориться сложнее, чем держаться из последних сил.

Линара не выдерживает, прикрывая глаза. По щеке скатывается слеза. Мне хочется отвести взгляд, закончить этот разговор, но я… не могу.

— Никакие доводы и аргументы не могли помочь матери не винить в смерти отца себя. Андрей тогда, — перед глазами вспышками появляются кадры прошлого. — Сказал, что ему нужно подумать. Он уложил Марию спать и ушел из дома, никому ничего не сказав. Я увидел его из окна уже под утро. Ладони в крови, на лице маска отрешенности.

Тогда я не пытался поговорить с ним. Ему было это не нужно. Я сел рядом и просто смотрел, как кровь капает на асфальт. Я не знал, зачем он сделал это, но я остался рядом, потому что знал, что так нужно. Только сейчас понимаю, что в тот момент Андрей хотел почувствовать что-то, кроме пустоты. Даже если это боль.

— Мне кажется, именно в тот момент он надломился. Тогда его уже мучало чувство вины за то, что его не оказалось рядом с отцом. Не было в этом чертовом подразделении, чтобы достучаться до персонала. Но Андрей не будет собой, если бросит близких, утонув в своем горе. Стержень в нём не сломить. Он остался единственной опорой семьи. Ему пришлось, потому что мать впала в депрессию, уволилась и осела дома. В общем, Андрей был с ней рядом, оставался сильным, потому что так было нужно.

— Она пришла в себя? — с надеждой в голосе.

— Она умерла спустя полгода, — вижу, как Линара прикрывает глаза, пряча лицо в ладони. — Просто в какой-то момент решила, что ей больше не нужно жить. Не знаю уж, от вины ли, или потери мужа. Нам сказали, что это был синдром разбитого сердца. Пафосно-то как, да? — качаю головой. — Андрей остался без семьи буквально меньше чем за год. Со своей гребаной виной, к которой добавилась смерть матери. Он тогда пытался заложить первые кирпичики своей крепости. Но Андрею не дали этого сделать. И это была Аня.

Смотрю на Линару, не представляя, какие чувства она испытывает сейчас. Она не шевелится, но я вижу, как дрожит чашка в её руке, которую она тут же ставит на подоконник.

— Я упоминал, что они познакомились перед этими событиями? Так вот, Анна всё это время была рядом с Андреем. Она стала для него глотком воздуха, не позволяя ему закрываться в себе. С ней он мог расслабиться, не зацикливался на смерти родных. Да, безусловно, он горевал, скучал, но не было гиперфиксации. Благодаря Анне он смеялся, строил планы, говорил о будущем.

Замолкаю на какое-то время. Не могу протолкнуть ком в горле, а что творится сейчас с Линарой — остается только догадываться.

— Ты не представляешь, каким он был рядом с ней: улыбчивым, мягким, иногда даже неуклюжим. Ему всё казалось, что он делает для неё недостаточно. Но, чёрт возьми, рядом с ним она была счастлива. Она не ты. Вы очень разные, но в ней была своя магия.

Вижу, как она закусывает губу. Боится, что я буду сравнивать? Но я не идиот. Я рассказываю правду не ради сравнения, а ради того, чтобы она поняла, что она другая. Внешне она может быть похожа на кого угодно, но Андрей давно перестал видеть в ней ту, чья тень для Линары до сих пор стоит между ними.

— Прости, что говорю об этом. Но я рассказываю, чтобы ты поняла, что не являешься заменой. Мне важно, чтобы ты поняла, через что прошел Андрей. Что он потерял прежде, чем обрести тебя. И почему сейчас ведёт себя так, как ведёт.

Линара понимающе кивает, пытаясь улыбнуться. Столько силы внутри у этой хрупкой девушки. Интересно, понимает ли она это? Но именно это осознание для меня является ярким примером непохожести двух женщин. Анна для Андрея была домом. Линара же… С ней он впервые захотел построить новый.

— А потом появился Виктор. Тогда его звали Виктор Селиванов, сейчас он Виктор Ланин. Мы о нем поначалу даже не знали. Он был меценатом. Один из тех «интеллигентов», которых все уважают. Помогал благотворительным фондам, в одном из которых работала Анна. Был старше неё, вежлив, обходителен. Не мужик, а мечта. Он вёл себя как джентльмен: книги, цветы, билеты. Не настаивал, ждал, мягко добивался внимания Ани. Всё кажется безобидным, да? — складываю руки на груди, облокачиваясь на стену плечом. — Но как по мне, всё это было не ухаживанием, а ловлей на крючок. Он создавал ощущение, будто Аня ему что-то должна.

— Он любил её? — спрашивает Линара.

— Он не умеет любить, он хотел только обладать. Считал, что Анна «должна» быть с ним. Не потому, что испытывает к нему чувства, а потому, что он так решил. Мне кажется, Виктор был больным ублюдком ещё до того, как она встретила Андрея. Но после её выбора в Викторе будто что-то сломалось окончательно. Как будто его унизили, предпочтя другого. Он же был идеальным выбором: умным, влиятельным, галантным. А она выбрала простого солдата.

— Андрей знал? — хрипло спрашивает.

— Сначала — нет. Позже она рассказала нам, что считала все его знаки внимания преувеличением. Почти сразу после того, как появился Виктор, Аня встретила Андрея. Виктор же не нарушал границ открыто. Всё выглядело идеально. Но отказ за отказом делал своё дело. Отношения с Андреем делали своё дело. Потом начались записки, — тру переносицу.

Спустя почти девять лет у меня пробегает мороз по коже от воспоминаний. Скидываю оцепенение, проходя пару шагов по лестничной клетке.

— Книги с посланиями, письма, записки. Всё это было для Анны. Он писал о том, что то, что принадлежит одному, не может принадлежать другому, что, несмотря на умение некоторых мужчин делать первый ход, их поражение — вопрос времени. Называл Анну хорошим игроком, говорил об ошибке её выбора, про уроки и прочий пиздец. А потом он оставил письмо на капоте машины Андрея. Знаешь, что он там написал? Он сравнивал Анну с розой. Говорил, что с Андреем она «прячется в суете повседневности» и что это удача. Удача, что Анна выбрала Андрея, но фортуна может отвернуться в любой момент…

Каждую записку я помню наизусть. Словно кто-то выжигал их на подкорке моей памяти. И если я помню каждое из них, не знаю, как часто они крутятся в голове Андрея.

— Это… — Линара прикрывает рот рукой. — Похоже на записки маньяка или ненормального.

— Не то слово, — хмыкаю. — Только тогда мы ещё не понимали, насколько. Естественно, тогда Анна уже испугалась и рассказала всё Андрею. Как мы узнали от неё, ей стало казаться, что Виктор преследует её. Естественно, Андрей поехал к Виктору. Ты уже знаешь его манеру общения, поэтому это был не разговор, а больше словесная дуэль с провокациями и полунамёками. После этого Виктор отступил. А потом произошла авария.

— Господи…

— Машина, в которой она погибла, была Андрея. Он уговаривал её не ехать, видимо, что-то чувствовал. Не мог объяснить, но умолял её остаться. В тот день он был сам не свой, я несколько раз предлагал отправить людей, но Андрей не воспринимал свою интуицию как то, чему стоит верить. Когда я узнал, Андрей был уже на месте. Естественно, я поехал туда, и, блядь… Я видел, как он держит её на руках. На тот момент Анна была уже мертва. А он прижимал её к себе и просто выл, как раненый зверь. Его никто не мог оттащить от её тела. Никогда не забуду этот звук. Никогда…

Перед глазами до сих пор стоит та картина. Запрокидываю голову вверх, прикрывая глаза, и всё-таки закуриваю ещё одну. Плевать, если заметят.

Скорая, пожарная, куча людей вокруг и развороченный металл машины. А посреди всего этого хаоса — Андрей. На коленях, сжимающий в своих руках Анну так, словно таким образом может отдать ей свою жизнь.

В тот момент, на долю секунды, я поверил, что она жива. Поверил, потому что это не могло быть концом. Потому что в глазах Андрея было столько боли, что мозг отказывался принимать происходящее за правду.

Мне хотелось сбежать просто от его крика. От мысли, что в третий раз он теряет всех. Что теперь его нужно собирать по кускам, и не факт, что я справлюсь. Но кто, если не я? Кто будет с ним рядом?

С тех пор я ненавижу сирены, потому что тогда, на фоне его крика, они завывали так, что становилось дурно. Не знаю, почему их не отключили. Но Андрей перекрикивал каждую из них.

— После этого, — делаю затяжку. — Он стал тем, кого ты увидела, когда впервые переступила порог его дома. Камень за камнем он выстраивал свою крепость. Холодную, расчётливую, безэмоциональную. Он закрылся, отгородился от всех, чтобы никто, ни один человек, не мог снова оставить его безоружным. Тишина, работа, контроль. Он словно замуровал себя в склепе. Я честно пытался выдернуть его оттуда, но боялся, что он уже никогда не вернётся.

Выдыхаю дым, доставая новую сигарету. Тру глаза, которые слезятся от дыма.

— Виктор появился на похоронах. С одной бордовой розой, встав рядом с Андреем. «Знаешь, почему розы прекрасны?» — цитирую. — «Потому что даже мёртвые оставляют аромат». Блять, я готов был разбить ему морду прям там… Андрей сдержался, мне кажется, потому что уже тогда что-то подозревал. Он наговорил ещё много говна в своём стиле, а потом просто ушел.

— Это он убил её? — голос ломается. — Андрей решил, что это он?

— Мы знаем, что он причастен. Но доказать не смогли. Он слишком осторожен, именно поэтому так опасен.

Линара зарывается пальцами в волосы, сжимая их у корней. Словно благодаря боли хочет отрезвить себя, отбросить чувства и начать воспринимать ситуацию со стороны. Но мы оба понимаем, что это невозможно. Она слишком далеко зашла, слишком сильно срослась с Андреем, чтобы мыслить безэмоционально.

Мне хочется сказать ей, что всё будет хорошо. Но ведь если скажу это вслух, солгу. Я не знаю этого наверняка. Никто не знает, как всё сложится.

— Шесть лет, — говорю, зажав сигарету губами. — Шесть ебучих лет он копил это, видимо, выжидал момент. Я думал, что Виктор исчез навсегда. Но теперь понимаю — он просто готовил почву, собирал информацию, наблюдал, как Андрей строит империю, как не ломается. И тут появилась ты.

Смотрю прямо на Линару. Курить уже не хочется, но по привычке пальцы крутят пачку. Линара смотрит на меня исподлобья, не шевелясь.

— А вместе с тобой — он. Внешне ты очень похожа на Анну, это, безусловно, факт. Но дело не в этом. Дело в том, как Андрей на тебя смотрит. Как ты ломаешь его броню, даже когда не пытаешься. И, черт возьми, Линара, Андрей уже сдался тебе… А самое поганое, что Виктор это чувствует. Для него ты новая точка давления. И с момента твоего появления на пороге дома Андрея, Виктор начал новую партию.

— Я… — сдавленно выдыхает, хватаясь за горло, словно воздух заканчивается. — Я не хотела быть ничьей слабостью…

— Он не считает тебя слабостью, — перебиваю. — Пойми, Андрей не из тех, кто впускает в свою жизнь людей. Ты стала возможностью, хоть он этого и не хотел. Если ты не поняла, то просьба Олега спасти тебя больше не актуальна, — замолкаю на секунду. — Потому что теперь это выбор Андрея, потому что единственная его уязвимость — это ты.

Линара резко отворачивается, зажмурившись. Словно эти слова бьют по больному. Вижу, как сжимает зубы, как дрожат ресницы, но слез больше нет. На секунду мне кажется, что это её предел и она сломается. Но в следующее мгновение она расправляет плечи и, повернувшись ко мне, смотрит мне прямо в глаза.

Провожу ладонью по затылку. Черт, как же сложно. Сложнее, чем я думал. Я не умею говорить о чувствах, обычно все мои разговоры сводятся к шуткам и сарказму. Но глядя на Линару, я понимаю, что молчать нельзя. Особенно когда есть шанс хоть что-то исправить. Или хотя бы выйти из ситуации с наименьшими потерями.

Дыхание Линары сбивается, плечи напрягаются, лицо становится серьезным. Она молчит, и мне кажется, что это её предел. Но она каждый раз удивляет меня: выпрямляет спину, расправляет плечи и, сложив руки на груди, ждет продолжения.

— Ты не отражение Анны, ты выбор Андрея. Единственный, что он сделал за последние шесть лет.

Чувствую, как голос предательски садится. Ненавижу себя за эту слабость. Но я его друг. И потому сейчас, глядя на Линару, говорю уже почти шёпотом:

— Ты единственная, кто за все эти годы зажёг в нём свет. Поэтому, если сейчас ты скажешь, что не уверена, что не хочешь рисковать, что тебе тяжело — я пойму. Честно. Увезу тебя хоть на край света, пока это всё не закончится. Спрячу так, что тебя никто не найдет. Если ты хоть на секунду сомневаешься, что он тебе нужен… Не приближайся к нему. Не заходи в его мир, если не готова остаться. Потому что, если ты уйдёшь, я боюсь, второго раза он просто не вынесет.