Глава 13

Давид

Подхожу к тачке, сажусь на водительское сиденье, завожу мотор. Вот же Ева, нашла за кого замуж идти… Дура… А я ведь… Заткнись, Давид, нечего об этой вертихвостке думать. Еще и Милана на мозги давит со своим наследством. Как же достали меня эти сестры Стоцкие!

Что одна, что другая, обе одного поля ягоды. Уже отъезжаю на пару метров, резко торможу в последний момент. Вспомнил, как и сам в детстве оставался один, когда занятые своими делами родители отсутствовали дома, а нянька занималась посторонними делами. Разве было весело тебе, Дав?

Выругавшись, бью по рулю ладонью и резко выхожу из машины.

Дети, к моему удивлению, остались на том же месте, где я их и оставил. О чем-то шушукались, склонившись над рыцарем.

— Так, пацаны! — Решаю взять их с собой, на Глафиру надежды нет, Милане самой нужен опекун, а Стефании я не доверяю. — Есть желание прокатиться на машине и потусоваться в офисе?

Те оборачиваются. Их мордашки начинают светиться счастьем, словно они рады, что на них, наконец, обратили внимание.

— Есть! — кричит Том и с прищуром смотрит на брата. Так. Понятно, кто тут заводила и главный. Что ж, если что, знаю, с кем нужно иметь серьезный разговор.

Дети, как ни странно, мирно сидят сзади. Смотрю за ними в зеркало заднего вида. Что-то обсуждают, склонившись друг к другу. И родинки эти покоя не дают… Чертыхаюсь и всё же решаю задать им вопрос. Знаю, что неэтично использовать детей, но раз уж представилась возможность…

— Пацаны, а у вас когда днюха?

— Пятого марта, — фыркает заводила, а затем смотрит на меня с прищуром. — А че надо?

Ухмыляюсь, не показывая детям своего волнения, а сам в уме судорожно подсчитываю даты. Так, вспоминай, Давид, какого числа она сообщила тебе о беременности?

В конце июня? Черт! Нужно поднять в почте данные перелетов. В тот день я как раз вылетел домой, чтобы… Стискиваю челюсти, дыхание от злости перехватывает. Какая ирония. В один день отправил одну сестру на аборт, а другую… а на другой принял решение жениться.

Смотрю на себя в зеркало, наблюдая там усталую физиономию и горестные складки у рта. Не ошибся ли ты с выбором сестры, Давид? Бью ладонью по рулю. Черт! Нет, Дава, правильно всё. Предательнице нет и не было места в моей жизни…

Она вдоволь посмеялась над тобой, идиот, использовала, окрутила, потом выбросила из жизни, заодно кинув на бабло, вышла замуж за своего самодовольного мажора, так еще и посмеялась, назвав детей именно так! Ева, как ты муженьку объясняла, почему детям имена дала те, которые с любовником придумывала, лежа на песке и любуясь звездами?! Вот дрянь, пропасть твоего предательства, Ева, ширится и ширится! Ты вовек мне за свои деяния не ответишь! Жизни не хватит!

— Ну? — подает сзади голос малышня.

— Что? — беру себя в руки, понимая, что показывать им агрессию и гнев нельзя.

— Ты кормить нас собираешься? — вздергивает знакомым жестом бровь Том.

Горло сжимает спазмом, резко поворачиваю голову к зеркалу и вожу так же бровью. Вот черт! Родинки, бровь, чернявенькие… Вроде и даты совпадают. Беру в руку телефон, захожу на почту, надеясь, что все записи сохранены. Останавливаюсь, красный на светофоре.

Ну же, ну же, листаю дрожащей рукой письма. Вот оно! Как же долго загружается! И тут сзади громко и пронзительно звучит гудок. Телефон выскальзывает из рук. Чертыхаюсь, сдерживая маты, тянусь за трубкой. Беру, смотрю на экран. Сердце бешено колотится. Конец июня, я был прав… Два… Три… Девять?

Осознание собственного отцовства не укладывается у меня в голове, но сомнений быть не может. Сзади снова нетерпеливо сигналят. Быстро жму на педаль газа, отъезжаю влево и останавливаюсь у обочины.

— Потерпите немного, — бросаю близнецам, а сам набираю обманом добытый номер.

Гудки кажутся вечностью, но я так зол, что уже нетерпеливо барабаню пальцами по рулю.

— Слушаю, — мелодичный голос Евы.

— Стариковская, пять, — жестко говорю ей, со злостью сжимая трубку и чуть ли не стирая в крошку аппарат.

— Что? — даже по тону слышу, как она непонимающе хмурится.

Выхожу из салона, хлопаю дверцей.

— Не строй из себя дурочку, Ева. Это мой офис, быстро бросаешь все свои дела и едешь туда! — рявкаю, уже не сдерживаясь, вряд ли дети слышат.

— С какой стати? — спрашивает сдавленным голосом, чем-то шурша на заднем фоне.

— Заткнись! — злюсь, ярость разрывает грудину. — Том и Гектор со мной. Выяснилась одна незначительная, но очень важная новость, ты ничего не хочешь мне объяснить, дорогая?

Цежу слова сквозь зубы, не оставляя сомнений, в каком я настроении.

— Скоро буду, — бросает она и кладет трубку.

Тру переносицу, стараюсь привести эмоции в порядок. И только потом сажусь в тачку снова.

— Так, дети, — вздыхаю, пытаясь казаться спокойным, оборачиваюсь к ним. — Сейчас поедем ко мне на работу, моя секретарша, тетя Лена, накормит вас обедом, а мы с вашей мамой поговорим, хорошо?

Те поджимают губы, смотрят исподлобья, ничего не говорят. В общем, молчание, которое я решаю принять за согласие. До офиса доезжаем в кратчайшие сроки и в тишине.

— Добрый день, Давид Эльдарович! — здороваются сотрудники, а затем оборачиваются мне вслед с изумлением.

Да уж, не каждый день можно увидеть директора в сопровождении детей.

— О! — восклицает один из них, сзади не разобрать кто. — Повеселимся?

Второй близнец выставляет ладонь, а первый хлопает по ней. Ухмыляюсь, с тоской думая, что мне в детстве приходилось играть одному. Хорошо, наверное, иметь брата.

— Доброе ут… — начинает было здороваться секретарь, но я пресекаю, сразу же спихивая на ее попечение детей.

— Недоброе, Лена, недоброе, вот твои дела на весь день, справишься? — подталкиваю близнецов к ней, хотя те пятками упираются в пол.

Женщина растерянно открывает-закрывает рот, вопросительно переводя взгляд с мальчишек на меня.

— Да-да, конечно, — наконец, дает согласие.

Я же облегченно выдыхаю, расслабляя галстук.

— Благодарю, — иду в сторону своего кабинета, затем говорю: — Когда придет моя свояченица Ева Стоцкая, сразу же ее ко мне в кабинет! Распорядись, чтобы внизу безоговорочно ее пропустили. Не забудь!

— Хорошо, Давид Эльдарович.

Захлопываю за собой дверь, не слыша ее слов. Выдыхаю и сажусь на свое кресло. Настроение совершенно нерабочее. Всё время поглядываю на часы, сижу как на иголках, распаляя свою злость в огонь гнева. И когда раздается стук в дверь, я уже на пределе. Вот он, момент ИКС!

Ева появляется на пороге с каменным выражением лица, но в глазах я отчетливо читаю страх. Она делает шаг вперед, закрывает за собой дверь. И не потому, что кто-то может услышать, а скорее из желания чем-то занять руки.

— Явилась, — язвлю, резко встаю с кресла и огибаю стол.

И когда она оборачивается, то отшатывается, не ожидая увидеть меня прямо перед собой.

— Ты звал, — хрипит, затем прокашливается, обхватывает ладонью шею.

И поза у нее такая беззащитная, что заставляет мою выдержку расплавляться, течь, пока я не встряхиваю голову. Стоп, Давид, держи себя в руках. Хватаю ее за локоть и притискиваю ближе.

— Ты обманула меня, Ева, — цежу, со свистом выдыхая воздух сквозь зубы. — Сказала, что сделала аборт, а сама…

Многозначительно и угрожающе нависаю над девчонкой, подавляя ее своей фактурой. И это действует, но не так, как я того хотел. Вместо испуга она лишь гордо вздергивает подбородок и упрямо поджимает губы.

— Не твое дело, Давид, — злится, но не отрицает, уже хорошо, прогресс. — Ты оплатил аборт и получил то, что хотел.

Стискиваю кулаки, злясь от ее намека на товарно-денежные отношения. Уж кто бы говорил. Лицемерка чертова.

— Это мои дети, Ева, а ты посмела всучить им чужого мужика! — встряхиваю ее за плечи, практически рычу.

— Олег — хороший отец, — сама своим словам не верит, вон как голос ломается. — Во всяком случае, лучше, чем ты.

И слова ее больно бьют по моему самолюбию, разрывая терпение в клочья.

— Ты этого не знаешь, Ева, — говорю ей с яростью в лицо, а затем хмыкаю: — Вопрос в другом. А хорошая ли ты сама мать, раз выбрала своим детям такого никчемного отца? Лишила родного, любя…

— Заткнись! — вдруг толкает меня в грудь, бьет своими кулачками. — Заткнись! Ты!

Перехватываю ее за запястья, жестко фиксируя и не давая двигать руками.

— Не зли меня, — произношу как можно более холодно. — Я заберу детей себе, хочешь ты того или нет! — Принимаю взвешенное решение, а затем говорю то, о чем потом пожалею, но желание ранить ее сильнее, чем здравый смысл: — Из Миланы ведь неплохая мать выйдет, правда?

Вижу, как перекашивает лицо Евы, дергается мышца на щеке, а в глазах появляются паника и страх. Сожаление об этих словах тут же овладевает мной, ведь я лишь хотел этим ее уязвить. За то, что выбрала когда-то не меня. Отплатить той же монетой. Но причинил боль не только себе.

— Я не отдам вам детей! — хрипит, обхватывает горло двумя руками, словно ей тяжело дышать.

Молчу. Злюсь на ее упрямство. Мул, не иначе.

— Ты скрыла от меня сыновей! — после паузы говорю твердым голосом, не оставляя сомнений, что зол и настроен решительно подтвердить свое отцовство. — Думала, что тебе сойдет это с рук?

Девчонка пугается и делает шаг назад, затем еще один и еще, пока не упирается спиной в прохладную поверхность стены. Пытается прийти в себя после моих слов. Но мне совершенно не до сантиментов.

— Напомнить тебе… — теряется, а затем смотрит на меня с вызовом. — Напомнить, кто отправил меня на аборт?

Снова она за свое. Будет до скончания веков припоминать мне мою ошибку. Недовольно смотрю на нее, хмурясь и ощущая складки на лбу.

— Дети есть здесь и сейчас! — хочу закрыть эту тему раз и навсегда, даже себе не признаюсь, какая горечь разливается в груди от своей ошибки и тех жестоких слов. Дети ведь не виноваты, что их мать — тварь, предавшая мое доверие. — Они — живые, Ева, и им нужен отец!

Подхожу к ней ближе, но она лишь отшатывается, словно от прокаженного, что ранит мое и так подорванное самолюбие еще больше.

— У них есть отец! — кричит, еле сдерживая слезы. — Который воспитывает их, любит! А ты кто такой?

Дыхание сбивается от нехватки воздуха. Что она только что посмела сказать?!

— Кто отец? — в эти слова вкладываю всё то презрение, что испытываю к этому ничтожеству, который посмел занять мое законное место. — Олег? Это чмо, неспособное заработать ни копейки без своего папочки? Ты серьезно? Что он может дать тебе? Детям?

И Ева хочет, чтобы мальчишек воспитывал тот, кто даже звания мужчины недостоин?

— А ты кто? — парирует, дерзко выдвигаясь вперед. — Донор биоматериала?

Пульс колотится на пределе, она меня точно до бешенства и нервного срыва своим упрямством доведет.

— Не шути со мной, Ева, — цежу уже на пике терпения, — завтра же я подам документы на установление отцовства! Ты лишила меня пяти лет их жизни, больше я тебе этого не позволю!

Не знаю еще, как проходит процедура, но сегодня же свяжусь с адвокатом. Ни секунды больше не желаю терять. И так уже упустил по ее вине пять лет жизни пацанов, своей крови и плоти.

— Тебе не нужны дети! Ты просто хочешь получить пакет акций, Давид. Я знала, что ты бездушное чудовище, но не настолько же… — несет она какую-то чушь.

Прикрываю глаза, пытаясь успокоиться, чтобы не наговорить лишнего.

— Что я могу сделать, чтобы ты оставил нас в покое? — добивает меня своим вопросом окончательно. — Неужели нельзя разобраться полюбовно? Пожалей их… Пожалей нас, Давид…

Хмыкаю, делаю шаг к ней, упираюсь руками о стену по обе стороны от ее головы. Она думает, что я это всё затеял ради наследства? Что ж… Поиграем, наивная девочка Ева?

— Ты можешь кое-что сделать, Ева… — шепчу в губы, ощущая аромат ее тела, что будоражит кровь. Пальцы так и зудят огладить ее кожу, губы горят от желания захватить ее губы в плен, но я держу себя в руках. Пока что…

— Милый, вы… — вдруг раздается голос Миланы. — Поговорили? Секретарша сказала, что…

Растерянный вид жены вызывает во мне только ярость. Мало того, что треплет нервы, так и тут мешается под ногами.

— Забудь об этом! Только посмей! — отталкивает меня Ева и уходит, виляя своей пятой точкой, на которой я сосредоточиваю свой взгляд.

— Мои дети будут жить со мной! — не желаю скрывать этот факт ни от кого. Ставлю обеих сестер в известность о своих намерениях: чтобы одна поняла серьезность, а вторая — не противилась разводу. — И если ты вздумаешь мне препятствовать…

Не договариваю, но она знает меня и мои методы. Всем будет плохо.

— К-какие дети, Дав? — раздается голос Миланы, и оба взгляда — мой и Евы — скрещиваются на ней.