Глава 14

В кабинете полная тишина. Только звуки нашего тяжелого дыхания. Я смотрю четко на Давида. Ну, и как ты объяснишь всё своей жене? Законной, не той, которую можно прятать и стыдиться. Как же больно в груди, как же стыдно перед сестрой. Но я всё равно продолжаю смотреть на мужчину с вызовом. Не я начала эту войну, не мне и оправдываться сейчас.

— Томас и Гектор — мои сыновья, — отвечает невозмутимо, без капли раскаяния, но продолжает при этом пялиться на меня.

— Как это? — делает шаг назад Милана, обмахивается ладонью и обессиленно падает на кресло. — Их отец — Олег. Правда же, Ева? Олег же? Вы меня разыгрываете? Это не смешно.

Ее голос дрожит, звучит надломленно, словно ей тяжело дышать. С жалостью и болью я перевожу на нее взгляд. До чего же гад этот Горский, так бездушно и равнодушно сообщать своей жене, что у тебя дети на стороне. Впрочем, в этом вся я. Думать о сестре больше в тот момент, когда у самой полный швах.

— Я похож на шутника? — практически рычит этот мужлан, выдвигая вперед челюсть.

В его словах отчетливо слышится злость и агрессия. Пока что сдерживаемая, но еще чуть-чуть — и он уже потеряет контроль над своими эмоциями.

— Боже, — всхлипывает Милана, в то время как я отступаю, прислоняясь к стене, безуспешно пытаясь унять бешено колотящийся пульс.

К горлу подкатывает тошнота, меня вот-вот вырвет, настолько омерзительна вся эта ситуация, словно попала в очередную душещипательную серию мыльных опер, что так любит смотреть Глафира.

— За моей спиной, — ярится, вдруг привставая с кресла, лицо ее перекашивает неподдельной ненавистью, она оборачивается в мою сторону: — Ты! Это всё ты! Всю жизнь завидовала моей красоте, моему положению. Думала украсть у меня мужа?

Ее ведет, она будто пьяна. Злые слезы текут по ее щекам, глаза покраснели от напряжения.

— Нет, Милана, я не знала о вашем браке! — убеждаю ее, отводя взгляд, не могу смотреть в ее глаза, это тяжело и больно. — Я не знала, что у Давида есть невеста, мы случайно встретились…

— Не знала она! — вспыхивает она, взмах руками показывает полное недоверие. Мне ее не переубедить. — Не неси бред, сестричка! Где? Где это произошло? Когда?! Как вы умудрились скрыть от меня ваш роман?!

Зажмуриваюсь, желаю оказаться как можно дальше отсюда. Стискиваю кулаки, но до ушей доносится ее бешеный крик, яростный рев глубоко обиженной женщины. Я не в силах рассказывать сестре подробности того времени. Оказывается, дико, невыносимо, мучительно облекать это в слова. Наш красивый роман с Горским сейчас выглядит омерзительным адюльтером.

— Что, ноги раздвинуть оказалось недостаточно, чтобы женить его на себе? — она скатывается в истерику, голос звонкий, неприятный, в то же время в нем звучит издевка и превосходство над соперницей, которая, в отличие от нее, потерпела поражение. — А ты что молчишь, дорогой? С одной сестрой покувыркался, к другой переметнулся? Урод! Какой же ты урод…

— Ты с самого начала знала, что наш брак договорной, ничего больше, — холодно и бесчувственно парирует Давид, кладя руки в карманы брюк.

И этот его жест до боли напоминает мне ту ситуацию, когда я была на месте Миланы и испытывала боль — только не измены, а предательства… себя и своих детей…

— Что, сестрица, шесть лет молчала, а тут, как наследство замаячило перед носом, хочешь денежки себе прикарманить? — кривит дрожащие губы Милана. Отшатываюсь от ее ужасного предположения, но она окончательно добивает меня следующими словами: — Не выйдет, тварь! Ни копейки тебе не достанется! Костьми лягу, но ничего не получишь, гадина подзаборная! Дрянь!

Она было кидается ко мне, размахиваясь и, видимо, желая залепить мне пощечину, но в последний момент ее перехватывает рука Давида.

— Держи себя в руках, Стоцкая! — рявкает, оттаскивает ее и как куль кидает на кресло, не заботясь, что она может удариться.

— Горская, я Горская, — жалобно пищит, похлопывает себя по щекам, а затем жмурится, быстро и яростно качает головой. — И что вы планируете делать, голубки? — щурит глаза и возвращает тону язвительность. — Станешь отцом ее детям, чтобы акции получить? А как же наш ребенок, милый?

Пауза. Шок. Какой еще ребенок? Неужели Милана беременна?

— О чем ты говоришь? Совсем мозги пропила? — Давид наступает на жену, а я бездумно хлопаю ресницами.

Сцена раскрытия моей страшной тайны оказалась в реальности гораздо хуже, чем я представляла!

— Что за разговор, Горский? Считаешь, я позволю так с собой обращаться после того, как ты со мной поступил? С тобой любая сопьется! — косится на меня и, очевидно, жалеет о сказанном. Вижу, как сестре хочется облить помоями мужа, но вместе с тем не показать, какие отношения у них за закрытыми дверями.

— Поступил так, как того заслужила, — оглядывает ее с ног до головы, взгляд презрительный, с примесью ненависти. Как бы Милана ни пыталась скрыть, но они явно не семейная пара года.

— Заслужила! — сестра вскакивает на ноги и начинает орать: — Заслужила, чтобы меня заставили от ребенка избавиться?! От частички самой себя!

Мне кажется, что сестра переигрывает, стучит себя по груди, слез не вижу, но лицо кривится, будто она рыданиями заходится. Перевожу взгляд с Давида на Милану, ощущая, будто участвую в дешевом спектакле, но не могу сдвинуться с места. Завороженно слушаю сестру.

— Что ты сказала?! Повтори! — Давид явно в шоке. Или только делает вид?

— Ты заставил меня отказаться от моей маленькой девочки! Потому что врачи сказали, что она с отклонениями.

Давид резкими шагами подходит ближе к Милане и хватает ту за горло, почти приподнимая над полом. Я было кидаюсь к ним, но останавливаюсь, пригвожденная его холодным, полным ярости тоном.

— У тебя белая горячка, дорогая женушка? — цедит сквозь зубы, дергая щекой от злости. — Тебе же лучше, если это так, иначе…

— Что иначе? — хрипит ему в лицо сестра, острыми ногтями впиваясь в его кулак. — Убьешь меня так же, как пытался нашего ребенка?

Я ахаю, прикладываю руку к груди и сглатываю слюну. Ее слова западают мне в душу, находят там отклик такой же потерянной и преданной матери, чьи дети лишь чудом выжили.

Давид быстро смотрит на меня, потом снова сжимает челюсти и возвращается к допросу жены.

— Иначе… — зловеще кривит рот, оскаливаясь и демонстрируя клыки. — Я превращу твою жизнь в ад, Милана. И никто тебе не поможет, даже папаша, уж поверь мне.

— Да ты уже превратил! — вскрикивает Милана. — Я заберу свою девочку из детдома, куда ты заставил ее упрятать, и она станет наследницей семьи, а не эти выродки, которых вы заделали на стороне! Ненавижу вас! Твари! — Милана брызжет слюной и похожа на безумную.

Я в ужасе хватаюсь рукой за горло, потому мне нечем дышать, я задыхаюсь, в глазах резь, я хочу немедленно уйти и дергаюсь, чтобы это сделать, но Давид кидается мне наперерез, отпуская железную хватку с горла сестры.

Она кулем валится на пол и продолжает биться в истерике, а я ни шагу не делаю, чтобы ее успокоить, кляну себя за это, ведь в детстве я всегда стояла горой за сестренку, всегда защищала, порой брала вину за себя — и за это получала ремнем от матери! Милану всегда любили больше, чем меня, но я не показывала своих страданий по этому поводу никому, но стоило мне сбежать от издевательств, как меня обвинили во всех смертных грехах! Приписали мне всё самое плохое, и Милана никогда не поверит, что наша встреча с Давидом была случайностью…

***

Ева

Лазурное побережье, шесть лет назад

— А этот ковш? — спрашиваю, не поворачивая головы.

Давид молчит, слышно только его дыхание. Так уютно лежать с ним на палубе яхты, наслаждаться вечерней прохладой моря, любоваться звездами и забывать обо всем кроме мужчины, которого знаешь всего лишь неделю, но уже считаешь таким близким…

— Большая Медведица, — отвечает, а затем привстает, опирается на левый локоть и нависает надо мной, загораживая обзор звездного неба.

— Что? — спрашиваю, а сама смущенно опускаю взгляд.

— У тебя красивые глаза, — внимательно наблюдает за сменой эмоций на моем лице, заправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо. — Изменчивые, как море. То зеленые, то голубые.

Прикосновения до того интимны, что мне неловко, опускаю взгляд еще ниже, но, куда бы ни смотрела, всегда вижу перед собой его тело, лицо, глаза…

— У тебя тоже, — произношу хрипло, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Знаешь, о чем я мечтал в детстве? — целует меня в висок, нежно так, с заботой.

— Сражаться с Голиафом? — не могу не поддеть его.

Не привыкла я к таким проявлениям чувств со стороны мужчины, оттого и перевожу любую фразу в шутку. Хотя внутри всё замирает от предвкушения и бабочек в животе. До чего же приятно и вместе с тем горько. Этот солоноватый привкус заполняет кровь, ведь ощущаю себя я сейчас предательницей. Только не знаю, по отношению к кому больше — к Давиду, покорившему мое сердце за несколько дней, или Олегу, до сих пор так и не объявившемуся после ссоры. Даже не знаю, считать ли его теперь парнем.

Давид хмыкает с легкой усмешкой, сдерживая смех, по-доброму улыбается.

— Нет, я любил Тома Сойера, мечтал жить его жизнью — без забот, с крыльями за спиной.

— Но? — спрашиваю, чувствуя его напряжение и побуждая рассказывать дальше. Отчего-то интуитивно понимаю, что он не с каждой делится подобными откровениями. Это заставляет ощущать себя особенной. Для него.

— Иногда в жизни не выходит так, как мы того хотим, русалочка, — нежно обращается ко мне, а в глазах грусть и печаль от несбывшихся надежд. — Я — единственный наследник семьи, с детства не понаслышке знаю, что такое ответственность за род, бизнес, продолжение династии. Так что надеюсь, что мои дети будут более свободны, чем я.

— Надеюсь, твоя мечта сбудется, — шепчу, смотря на далекие звезды, а внутри всё сладко замирает.

Неужели это намек на то, что мы… что он… что я… Тихо, Ева, успокойся, не реагируй так бурно. Он ведь ничего не сказал еще, не предложил.

— Том и Гек, — вдруг произносит он после непродолжительной паузы.

— Что? — поворачиваю голову и натыкаюсь на его внимательный взгляд.

— Как тебе имена для сыновей? Символично, не правда ли? — уголки его губ подрагивают, глаза мягко прищурены.

Облизываю губы, сглатываю слюну, смачивая пересохшее горло.

— Да, очень, — хрипло отвечаю, не чувствуя собственного тела от эйфории.

— Так странно, — говорю я, — каждая наша встреча случайна, словно…

— Словно это судьба? — завершает он за меня. — Мы ведь могли и не встретиться. Я редко приезжаю по рабочим вопросам сюда сам. Обычно посылаю помощника, а тут… Думаю, это знак, Ева.

Затем он молчит, давая мне переварить услышанное.

— Может, ты и прав, — шепчу, чувствуя, как его пальцы вырисовывают узоры на моей ладони.

— А поехали со мной в Москву, — вдруг предлагает он мне безбашенно. — Будем приезжать сюда. Скоро всё побережье будет в моих отелях. Выиграю тендер, и уедем. Ну, как тебе идея?

Он привстает и смотрит на меня горящим взглядом.

А я после его слов замираю, сердце пускается вскачь. О чем он говорит?

— Что за тендер? — тихо спрашиваю, молясь, чтобы это было не то, что я думаю.

— Тендер на строительство линии отелей на побережье, моя компания участвует, я практически уверен в победе, конкуренты ничего особенного из себя не представляют, — говорит несколько самодовольно, но тут же переводит тему: — Так что это точно судьба, русалочка, — улыбается, чувствую это по голосу.

— Смотри мне, возьму да уплыву от тебя в океан, — отшучиваюсь, стараясь заполнить тишину, но внутри меня бушует настоящий ураган.

Боже, только я могла быть такой невезучей, чтобы закрутить роман с конкурентом Олега. Холодок проходит по позвоночнику, стоит лишь представить, что Давид узнает о нем. Я всё оттягивала этот момент, считая себя свободной от Олега, но в глазах Давида предстану Иудой, предательницей… Или еще чего хуже…

У меня есть возможность признаться, прямо сейчас, открыться Давиду, который так кстати рассказал про отели, но я настолько ошарашена, что не могу вымолвить и слова, и тут на мои губы обрушивается жаркий поцелуй… Не могу сопротивляться, Давид напорист, смел и не потерпит отказа. Он распланирован нашу жизнь и расписал ее в красках, вплоть до имен наших детей! Вдруг он — моя судьба?.. Тогда Олег неважен и всё, связанное с ним, в прошлом… Отвечаю на поцелуй и забываю обо всем…