Глава 23

Ева

Дети дружно выпрыгивают из машины, я захлопываю за ними дверцу, глядя, как они нетерпеливо топчутся на месте. Подталкиваю их к крыльцу дедовского дома, куда нас привез Давид, несмотря на все мои возражения. Он использовал нечестные методы — заявил детям, что отвезет их и покажет интересные места в окрестностях владений, и после этого уже ничто не могло удержать ударную взрывную волну.

Ведь разве можно обманывать детей? Так заявил Горский, и разве могла я спорить, когда сама воспитывала в детях ответственность за сказанные слова.

Он поехал с нами — и точка. Я понимаю его желание быть ближе к сыновьям, и, что самое ужасное, они тоже рады его обществу, ведь он, в отличие от Олега, уделяет им внимание. Но никак не могу принять этот факт. Да и должна ли?

Близнецы не идут к крыльцу, упираются, оборачиваются в ожидании своего отца. Вот только они до сих пор не знают правды, кем он им приходится. И от осознания того, что мы обманываем детей, ненадолго сжимается сердце.

— Опять дом, — удрученно качают головой дети, куксятся. Вертят темными головками в поисках тех самых обещанных развлечений. Прекрасно знают, что в доме ничего занятного не будет.

Давид в этот момент как раз подходит ближе к нам и улыбается, глядя на поникших Тома и Гека.

— Смотрите на это под другим углом, — присаживается и приобнимает их за худенькие плечи. — Столько всего нового. В прятки поиграем. Здесь прекрасный домик на дереве, помните, я говорил вам? Но сначала нам с вашей мамой нужно будет сделать кое-что в доме. Я обещал, что пойдем гулять, значит, пойдем. Устроит такой вариант, мальцы?

— Ух ты, прятки! — сразу же восхищенно пищат мальчики, с восторгом глядя на Давида.

Вижу, как ребята тянутся к нему, и стискиваю зубы. Пусть это дезориентирует и подкупает меня, как мать и женщину, но… Даже несмотря на тот факт, что его близкое присутствие до сих пор волнует мое нутро, как было и в прошлом, но мне ни в коем случае нельзя раскисать. Главная цель и задача сейчас — добыть больше денег и уехать, забрав с собой детей. Необходимо оградить их от влияния на них моей чокнутой семейки.

— Идемте, — прерываю их идиллическое общение, слишком это больно и обезоруживающе.

Делаю максимально серьезный вид, поджимаю губы и хмурю брови, так что мы всей процессией поднимаемся по ступенькам. Но не успеваю я нажать на звонок, как дверь открывается нараспашку дворецким.

— Госпожа Дюран, — улыбается старик, смотря на меня, а затем глядит на детей и Давида, стоящих чуть сзади. — Вы не одна. Добро пожаловать!

Мы заходим в дом, и дети с любопытством оглядываются по сторонам.

— Я пойду в кабинет, подождите меня здесь, хорошо? — обращаюсь скорее к Давиду, но глаза мои направлены на детей.

Все согласно кивают, дети больше липнут к Горскому, даже не обращая внимания на меня. С одной стороны, это меня уязвляет, а с другой — не об этом ли я мечтала, когда требовала подобного поведения от Олега? Часто задумывалась, может, он был безразличен к детям потому, что он им неродной отец. Смогла бы я сама полюбить чужих детей? Не требую ли слишком много от других, сама не имея возможности узнать, как бы поступила в похожей ситуации…

А иногда… Чего уж греха таить… Бывало, что позволяла себе минуты слабости, чтобы помечтать о том, чему не суждено было случиться, но будоражило мне душу: а что, если всё сложилось бы по-другому, и Давид изначально был бы детям настоящим отцом, женился бы на мне, принял детей: видел бы их первые шаги, прорезавшиеся зубы и первые улыбки? Встряхиваю головой, когда достигаю лестницы. Никаких «если бы». История не терпит сослагательного наклонения.

— Нет! — рычу сама себе под нос, чтобы протрезветь от собственных неуемных фантазий.

Соберись, Ева. Шагаю по ступенькам вверх, впечатывая с шумом подошвы в пол. В этот раз не останавливаюсь возле двери кабинета, а решительно ее толкаю.

— Сначала дело, а потом всё остальное, — повторяю себе, как мантру, пока подхожу к столу.

Согласно письму деда, доказательства вины отца в убийстве находятся в закрытом ящичке, а вот ключ приклеен скотчем снизу стола. В общем, как это по-стариковски. Нахожу искомое спустя несколько секунд, вставляю ключ в замок и проворачиваю его с легким скрипом. Всё же время сказывается на металле и деревянных вещах.

— Посмотрим, что же тут, — шепчу себе под нос и открываю тумбочку.

А там меня ожидает сюрприз. Неприятный. Внутри абсолютно пусто.

— Как же так, — в панике мечусь и шарю руками внутри ящичка, но там ничего нет.

Быстро открываю все выдвижные ящики, что попадаются под руку, но ничего не нахожу. Но как же так? Дед пошутил из могилы? Что-то напутал? Или… Никто ведь не знал про эти бумаги… Только я и письмо были свидетельством того, что… Письмо… Мог ли кто-то его прочитать? Но я ведь надежно спрятала его. Ни один человек не знал о существовании послания деда. Разве что на короткое время оно лежало в моей сумке, а потом я надежно перепрятала его. Боже, сумке… Догадка озаряет мою голову. Но тут раздается стук в косяк двери, и все мысли мгновенно вылетают из головы.

— Наконец, мы наедине, — голос Давида хриплый, действует на мои нервы словно афродизиак. Его слова звучат двусмысленно, очень многозначительно, будто мы договаривались о тайном свидании и улучили момент. Но этого не было, я планировала побыть здесь одна, а Горский застал меня врасплох.

Тело от испытанного адреналина и его присутствия слабеет, ноги подкашиваются, но я успеваю привстать и вцепиться руками в углы стола.

— А дети? — растерянно смотрю на него.

Он стоит, прислонившись к косяку. Руки сложены на груди, отчего бугры мышц выделены отчетливее. Чувствую его проницательный взгляд на себе и совершенно теряюсь от этого.

— Они с дворецким, удалось уговорить их временно посводить его с ума.

От его слов у меня против воли вырывается смешок, но я вмиг становлюсь серьезной, нацепляя на лицо злую маску. Я не собираюсь потакать Давиду и быть с ним любезной. Не знаю, зачем он сюда вообще заявился, да еще смотрит так, будто хочет сожрать. Точно так же он пялился на меня в бассейне, заставляя одновременно сгорать от потаенных желаний и стыдиться за эти непрошеные эмоции.

Я растеряна, мой разум разобщен, я совсем запуталась и устала разбираться со всем одна, так устала…

Проблемы тяжким грузом оседают на моих плечах, и мелькает предательская мысль, а не рассказать ли ему сейчас про убийство, совершенное вероломным отцом? Может, стоит позволить мужчинам разобраться между собой? Малодушно стравить их, а самой сбежать? Но сердце не позволяет открыть рот, так что я прикусываю кончик языка, чтобы не сломать мир когда-то любимого мужчины напополам.

А сейчас, Ева? Что ты испытываешь сейчас, глядя на этого человека, который смертельно тебя обидел, выбросил из своей жизни, женился на сестре, а теперь пытается забрать твоих детей? Неужели пойдешь навстречу? Сдашься? Ты ничего ему не должна, ничего!

— Нам стоит спуститься, — сглатываю и пытаюсь пройти мимо Давида, потому что его присутствие мне больше невыносимо, но его рука протягивается и преграждает мне путь.

Делаю шаг назад, но он приближается ко мне. Мы движемся до тех пор, пока я не упираюсь пятой точкой в стол. Давид нависает надо мной, подавляя своей крупной фигурой. Его лицо приближается к моему безумно близко, а руки упираются по бокам от меня.

— Не стоит, — бас проходится мурашками по моему трепещущему телу. — Я бы хотел остаться наедине… С тобой… Русалочка…

И его это «русалочка», как ножом, проходится по моему самообладанию. Воспоминания калейдоскопом проносятся перед глазами. И я настолько глубоко погружаюсь в них, что не успеваю должным образом отреагировать, когда его губы властно обрушиваются на мои. Пытаюсь отодвинуться, сопротивляюсь, но тщетно. А затем отдаюсь в руки судьбы… В виде его сильных, мощных рук. Стону, обхватывая его плечи, и наслаждаюсь. Впервые за последние пять лет. Боже, как мне этого не хватало… Его тяжелого дыхания, мужских ласкающих рук и тепла… Да, только от него я ощущала это тепло, что согревает душу.

И впервые позволила себе забыться, отдаваясь на волю чувств. Объятия… Обжигающие поцелуи… Нежность… Та всепоглощающая нежность, что так нужна моему истерзанному сердцу…

И это на недолгое время позволило мне забыться под звуки начавшегося дождя и стука капель об оконные стекла. Но затем меня возвращают с небес на землю. Одной фразой.

— Ты видишь, что всё еще живо между нами? Пора признать, Ева, — голос Давида выводит меня из эйфории, в которую я не должна была впадать.

Он говорит глухо, утыкаясь мне в шею носом и водя им по коже. Реагирую на него, на каждое касание, каждый звук его голоса, чутко, как животное, оживая лишь для него.

Но это не значит, что я просто так сдамся и прощу Горскому годы обид!

Знал бы он, как я страдала, как плакала, каждый раз принимая удары судьбы. Стоически. Ради детей. И никого не было рядом, чтобы поддержать и довериться. Кто мне заплатит за потерянные годы? Кто восполнит пустоту в душе?

— Живо, и что? — отодвигаю его твердой рукой и запахиваю на себе кофточку, которую ушлый Горский уже успел расстегнуть. Пробрался на запретную территорию.

— Ради детей…

— Даже не заикайся о детях, Давид. Да, я не скрою, что чувства не угасли, но это лишь потому, что я — не ты. Я не могу взять и забыть, перечеркнуть, растоптать!

— Я совершил ошибку, Ева, — продолжает давить голосом, приближаясь снова ко мне, взгляд черный, как то самое море, которое плескалось и билось о борта яхты. Нашего тайного места для встреч.

— Ты прятал меня, — не могу не возвращаться к прошлым обидам, пусть и повторяюсь, но хочу получить снова ответы на свои вопросы, чтобы залатать дыры в душе.

— Я не прятал, я ничего не делал намеренно, — скрипит зубами, немного бледнея. — Всё, что случилось, катастрофическое стечение обстоятельств.

— Возможно. Но твой гнев и решения, которые последовали после него, то, что ты швырнул мне в лицо деньги за убийство своих детей, это как простить?!

— Ева, прекрати! Я не хочу, чтобы ты так это всё преподносила! — порыкивая, хватает меня за предплечья и стискивая их.

— А если не могу?! А если не прощу, Давид? Что ты сделаешь?

— Я не отпущу тебя из своей жизни, Ева. Даже не думай об этом. Ты не выбросишь меня из жизни детей. И не смей повторять, что я хочу их в своей жизни ради акций. Думаешь, мне деньги нужны?

— Я не знаю, что тебе нужно, Давид, — говорю мертвым голосом, опуская глаза, а потом вздрагивая: — Дети долго с дворецким не смогут, я беспокоюсь.

— Вроде тишина, — прислушивается к тому, что происходит внизу, а затем отодвигается, прикрывая глаза.

— Что-то тихо, Давид, не нравится мне это, — подрываюсь, ведь действительно тихо, ни единого звука снизу, словно детей там нет.

— Вернемся к этому разговору после, — следует моему примеру Горский.

Мы поспешно спускаемся вниз. Вот только ни дворецкого, ни близнецов там нет. На улице вовсю шумит дождь. Открывается входная дверь, я смотрю на него с надеждой, но заходит лишь дворецкий.

— Где дети? — спрашиваю у него, находясь на грани паники.

— Я оставил их здесь, — растерянно отвечает он, указывая рукой на место возле камина. — Мне показалось, что кто-то стоял у ворот, и я решил проверить. Мальчики играли в машинки и… Они должны быть где-то в доме.

Мы с Давидом переглядываемся. Я готова рвать на себе волосы. Ну что я за мать такая? Как могла оставить детей с посторонним, а сама предаваться утехам с Давидом?

— Мы их найдем! — заявляет Давид, занимая главенствующую роль.

Меня охватывает приступ паники. Кто? Кто стоял за воротами? Вдруг их похитили?