Глава 27

На следующее утро меня и детей ни свет ни заря поднял Давид. Олег спал беспробудным пьяным сном, впрочем, как обычно. Хотя буквально вчера он уверял меня, что это для конспирации, чтобы никто не догадался, что что-то идет не так. Истину в его словах нельзя отрицать, но я тогда только скептически ухмыльнулась. Пьяница всегда найдет очередному возлиянию оправдание.

— Мама, мама, — радостно прыгают на мне дети, пока Давид стоит у косяка, скрестив руки на груди и глядя при этом на меня с каким-то странным выражением на лице.

Будто съесть меня хочет или же раздеть… Натягиваю одеяло повыше и смотрю на него хмуро, чтобы отвернулся. Он лишь закатывает глаза и уводит детей.

— Я помогу им умыться, а ты пока приводи себя в порядок, — кивает ничего не понимающей мне, а затем поясняет: — Помнишь, ты обещала, что мы съездим к маме?

И смотрит на меня так пристально и с намеком, я аж от стыда чуть ли не краснею. Боже, я ведь действительно забыла об этом.

Наутро в доме деда он рассказывал о своей маме, вкратце, не вдаваясь в подробности, но я поняла, что он очень за нее переживает.

Что ж, напоследок, думаю, с моей стороны это будем меньшее, что я могу сделать. Всё же он действительно отец моих детей, а я храню тайну о смерти его отца.

— Да-да, сейчас, — киваю, дожидаюсь, когда он уведет детей, а потом собираюсь сама.

Проверяю на всякий случай собранные с вечера сумки, прячу в шкаф и выхожу. Дорога до психбольницы занимает полчаса. Всё это время дети галдят, спрашивают о всяких деталях автомобиля и марках у Давида, найдя в нем отдушину и мужчину, которого не мог им продемонстрировать Олег.

— Приехали, — говорит Горский и паркуется у здания.

— А куда? — спрашивает с любопытством Том, пока Гектор с удивлением смотрит через окна на людей в халатах.

— Эм… — заминается Давид, а затем говорит: — Здесь живет моя мама, это ваша… Считайте ее бабушкой.

В этот момент я замираю, но дети слишком маленькие, чтобы провести серьезные логические цепочки.

— Бабушка? — скептически спрашивает уже Гек. — Как Стефания?

Имя моей матери оба ребенка произносят с легким разочарованием и страхом, явно не о такой бабушке они мечтали.

— Нет, совсем не такая, — смеется мужчина, а затем мы все вчетвером выходим.

Я и близнецы присаживаемся на ближайшую скамейку, пока Давид решает вопросы с персоналом. Дети нетерпеливо вертятся, крутя головами из стороны в сторону. И тут мы видим, как он везет в коляске пожилую женщину. Вид у нее отрешенный, слегка усталый и печальный.

— Это бабушка? — шепчет Том Геку, а тот пожимает плечами.

Давид подвозит мать и присаживается перед ней на колени.

— Мам, — она откликается, по крайней мере, смотрит на своего сына чуть внимательней. — Помнишь, я тебе говорил про близнецов? Я бы хотел познакомить их с тобой…

— Я Том, бабушка, — подскакивает со скамейки один из близнецов, второй следует его примеру. — А это Гек.

Давид гладит мать по руке и улыбается, глядя на сыновей. Слегка мнется, но выдыхает, когда дети сами окружают свою бабушку и начинают болтать без умолку. Видно, как им не хватало общения и благодарного внимательного слушателя.

Чувствую легкий укол вины: из-за всех перипетий не могла заниматься собственными детьми и уделить им достаточно внимания.

Наблюдаю за общением детей и бабушки, не зная, стоит ли мне подойти, но решаю не вмешиваться. Мать Давида от внимания внуков немного расцветает, и от этого на душе теплеет.

— Спасибо тебе, — присаживается возле меня Горский и берет в руку мою ладонь, поглаживает большим пальцем.

Дети галдят и что-то рассказывают немного отрешенной женщине, а Давид наклоняется ко мне и шепчет, чтобы никто не услышал:

— Я надеюсь, что внуки ее расшевелят. После смерти отца она не смогла оправиться и почти сразу же впала в такое состояние. Она нестабильна. Иногда у нее бывают тяжелые эмоциональные срывы, я боялся, что она может навредить себе, и привез ее сюда. Это частная клиника, так что я уверен, что она будет в порядке. Сама понимаешь, Милана не стала бы за ней ухаживать и смотреть.

А вот последнее — истина. Сестру не назовешь сердобольной. Только и делает, что интересуется шмотками и удовольствиями.

— Ей здесь хорошо, спокойно, о ней заботятся, — продолжает Давид, но я угадываю в его словах вину.

На меня безумно давит правда, придавливает к земле стотонным грузом. Протягиваю руку и ободряюще говорю:

— Ты хороший сын. Позаботился о ней как мог.

— Теперь всё будет иначе, — говорит он надеждой. — Мы заберем ее домой.

Это «мы» окончательно выбивает меня из колеи, я не могу так просто, как Давид, заглядывать в будущее, когда между нами еще столько препятствий.

— Поздравляю с обретением дочери, — говорю ему холодно отворачиваюсь, вспомнив вчерашний документ, брошенный мне в лицо Миланой. Горло перехватывает спазмом, но я держу лицо. Мужчина хмурится, а затем качает головой.

— Это… — начинает он, а затем тяжело вздыхает. — Я отправил свидетельство на экспертизу своему спецу, Ев. Этот документ — полная липа, хоть и качественная.

А теперь уже я свожу в недоумении брови. Что? Не поняла…

— Это еще раз доказывает, что я был прав, и никакой девочки нет. Сегодня к вечеру я окончательно буду знать результаты расследования спеца, которого я нанял. Я не сидел на месте, Ева, и не пустил всё на самотек.

Сжимаюсь, не в полной мере понимая значение его слов. Он рыл на мою семью? На меня и Олега? Что он выяснил? Вдруг он уже давно знает про то, что мой отец убил его отца? Вдруг он именно поэтому привез меня сюда, чтобы усилить чувство вины и заставить признаться? Он смотрит так проникновенно, как будто ждет от меня ответа, но я ничего не могу ему сказать. Всё слишком зыбко. Я не уверена ни в ком.

Давид испускает тяжелый вздох и смотрит на наши скрещенные руки, а потом осторожно и нежно целует меня в губы.

— Так что на аукционе всё решится. Только не уходи, дождись меня, хорошо? — кладет руку на мое колено и проникновенно заглядывает в глаза. — Я хочу сделать заявление о разводе и мальчиках.

Открываю рот, чтобы возразить. Даже привскакиваю, ведь это может разрушить все мои планы, но он усаживает меня обратно.

— Не спорь! — чуть рычит, но не агрессивно. — Я больше не позволю никому играть нашими судьбами. Всё должно встать на свои места.

Часто дышу, вспоминая вчерашний скандал, после которого все просто стали игнорировать друг друга. Милана и вовсе не явилась на ужин, отец хмурился и о чем-то думал, скорее всего, гадал, что теперь делать с наследством, ведь если девочка есть, то всё меняется.

А вот мать… Вот она как раз весь вечер бросала в мою сторону колкие комментарии и язвительные фразы, какая же я неуклюжая и безалаберная. Неблагодарная и не ценю семейные узы. Свой брак не берегу, еще и сестре хочу испортить жизнь. Олег скрипел зубами, но улыбался, говорил, что она всё не так поняла, но сам нет-нет, да бросал на меня разъяренные взгляды. А Давид уехал, и теперь я знаю куда. Выяснял про ребенка.

— Ты уверен, что ребенка нет, что документ поддельный? — спрашиваю и тут же поясняю свой вопрос: — Милана далеко не дура и вряд ли могла надеяться, что никто не проверит документ на подлинность.

— Возможно, она хотела посеять между нами раздор? Хотела поссорить нас и вбить между нами клин? Но у нее же не вышло? — провоцирует меня на правдивый ответ, но я так запуталась, так устала от окружающей меня лжи, от того, что приходится в каждом слове искать подвох, я даже сейчас это делаю: приписываю словам и действиям Давида сразу несколько смыслов, не понимая, чему и кому я могу верить.

— Хорошо, на аукционе поговорим, — решаю положиться на судьбу и отделываюсь общей фразой.

Если девочки и правда не существует, то я дам ему шанс. Пусть объявит о нас на аукционе, признает своей семьей. А если он не придет, значит, наследница есть и он выбрал Милану, отказался от нас, и нам с мальчиками стоит исчезнуть из жизни двух когда-то друживших семей. Горских и Стоцких.

***

Спустя час Давид отвозит нас в дом, где вовсю идут приготовления к аукциону. Повсюду снуют рабочие, расставляют в огромном светлом зале, освобожденном от мебели, стулья и специальную стойку. Фыркаю, понимая, что мать организовала грандиозное мероприятие совершенно в духе Стоцких. Только помпезный антураж вряд ли скроет гнилое нутро.

— Я по делам, позже подъеду с доказательствами, — говорит мне перед уходом Горский, а затем, твердо чеканя шаг, уходит.

Гляжу ему вслед и, подталкивая мальчиков на второй этаж, думаю, как сложится сегодняшний вечер. Если девочки действительно не существует, то я дам шанс Давиду.

Если же всё сложится по-другому, то его ожидает письмо. Нет, не с прощанием, а с… Доказательствами вины моего отца в совершенном много лет назад преступлении. Всю жизнь я боялась, что это окажется правдой, что мой отец — убийца, а теперь… Сама даю документы, обличающие вину отца перед тем, кто оказался когда-то в этой трагедии пострадавшей стороной.

Не могу поступить иначе.

— Ева! — кричит мне сзади Олег, когда я как раз собираюсь заходить следом за близнецами в спальню.

— Что? — спрашиваю чуть раздраженно, недовольная тем, что он всё время пытается захватить мое внимание.

— Ты собрала вещи? — подходит вплотную ко мне и шепчет тихо.

— Да, — киваю, оглядываясь в тревоге по сторонам.

— Хорошо, что ты дома, а не с Да… — Олег осекается, глядя в мои глаза, и больше ничего не говорит.

Прикрываю глаза, собираясь с мыслями.

— Мы с детьми отдохнем перед аукционом, — говорю мужу и переступаю порог комнаты. — Всё же лететь придется долго.

Олег кивает и растворяется в коридорах дома. Я же с облегчением закрываю дверь и действительно ложусь на кровать, где уже спят мальчики.