Глава 28

К моменту начала аукциона я успеваю одеться и оставить мальчиков на Глафиру, так что спускаемся мы с Олегом вовремя, хотя никто не обращает на нас внимания.

Ловлю отражение в зеркале и невольно улыбаюсь. Синее платье в пол отлично на мне село. Стройнит. Волосы лежат мягкими волнами и прихвачены небольшой заколкой. Неброский макияж. Скромно и со вкусом. Выгляжу я хорошо и не зря потратила полтора часа на сборы.

— Наконец-то ты привела себя в порядок, — Олег по традиции портит впечатление от собственной внешности, и я вдруг осознаю, что за последние годы он наградил меня множеством комплексов. Приписывал лишний вес и неухоженность, но сейчас я прекрасно вижу, что вызываю восхищенные взгляды мужчин. Но хочу видеть восхищение только в глазах одного… И постоянно гляжу на выход в ожидании.

Оглядываюсь по сторонам и понимаю, что бо́льшую часть контингента не узнаю. Тем более что в основном здесь олигархи возраста моего отца, а он особо не посвящал нас, детей, в свои дела, и деловых партнеров семьи я на лицо не знала и не знаю.

Замечаю Милану возле одного из столов с шампанским, весело смеющуюся над шуткой одного из импозантных гостей. Она, как обычно, собирает вокруг себя народ, а точнее, мужчин. Мама выходит из одной из комнат, где хранится весь антиквариат, который будет выставлен в виде сегодняшних лотов. Под руку ее ведет Ролдугин, идущий к ней непозволительно близко, даже поглаживает по руке.

— А твоя мама время зря не теряет, — хмыкает Олег, уже успевший достать откуда-то бокал с виски.

Поджимаю губы, но ничего не говорю, ведь решение по поводу него я уже приняла. Оно ему не придется по душе, но спустя столько лет брака я имею право подумать наконец о себе.

— Не наше дело, — хмыкаю и замечаю отца, стоящего у постамента рядом с каким-то седовласым, внушительного вида мужчиной.

И что странно, отец не смотрит на кокетничающую с посторонним мать. Он с тревогой глядит на Милану, словно опасается, что она выкинет какие-нибудь фортеля. Словно боится за ее душевное состояние…

Встряхиваю головой… Нет, Ева, это полный бред.

— Идем, нужно места занять, начинается, — тянет меня за локоть Олег, уже слегка поддатый, но, слава богу, держащийся пока что на ногах.

Мы садимся в первых рядах, когда ведущий объявляет открытие аукциона семьи Стоцких, а затем начинаются торги за лоты. Всё идет своим чередом. Мама чувствует себя как рыба в воде, совсем не обращая на меня внимания. На родню я стараюсь лишний раз не смотреть, вот только постоянно оглядываюсь, чтобы проверить, не пришел ли Давид.

Его отсутствие тревожит меня, ведь он обещал… Подсознание так и шепчет всевозможные причины, почему его нет. А вдруг он передумал, нашел дочь и решил, что мы с мальчиками ему не нужны? Ведь если всё сказанное Миланой правда, то наследницей всего состояния становится их дочь, их кровь…

И всем это выгодней… Неужели я ошиблась в своих выводах, и Давид просто меркантильная сволочь, желавшая всё это время подобраться к акциям семьи? Мысли одна хуже другой посещают мою голову вплоть до конца аукциона.

— Вставай, — шипит мне вдруг Олег, толпа поднимается, аплодируя, я следую их примеру, чувствуя себя вялой и беспомощной. Брошенной.

Давид так и не появился…

Я понуро опускаю голову, потихоньку люди разбредаются, подходя к столам с закусками. Мама решила устроить банкет, желая таким образом восполнить отсутствие раутов в связи с кончиной деда. И всё пристойно в глазах общественности: как же, аукцион — дело благородное. И с другой стороны, она сможет попасть в привычное общество и блистать, чего ей в последнее время не хватало.

Олег с радостью подлетает к стойке с алкоголем и говорит что-то бармену. Я было разворачиваюсь, чтобы уйти к себе, как вдруг меня подзывает к себе отец.

— Ты что-то хотел? — нехотя подхожу, не желая вызвать пересуды среди гостей.

Хотя не переставая горю внутри адским пламенем. В голове так и вертится вопрос. Как же так, папа? Ради вшивых акций признать свою дочь невменяемой? Неужели в тебе нет ничего человеческого?

— Идем, нам надо кое-что обсудить, — хватает меня за локоть и ведет в сторону коридора.

Мы заходим в его кабинет. Он присаживается в свое кресло, я — напротив.

Видеть отца воочию, знать, какое он чудовище, и держаться непринужденно — тяжкое испытание. Но это проверка моей выдержки. Я должна выстоять и не показать, что знаю об его планах. Когда внутри так и бурлят злость и ненависть, булькают, как лава в вулкане, грозясь вырваться наружу.

— Что ж, аукцион прошел на славу. Другого я и не ждал, — самодовольно вещает отец, сидя в расслабленной позе. — Всем хотелось забрать себе частичку нашего состояния. Рада, дочь, что распродала вещи, дорогие семье?

Стискиваю зубы, но молчу. Нет никакого желания пререкаться и настаивать, что идея была не моя, но раз уж он думает, я продала антиквариат ради денег… Что ж, пусть будет так… Так даже лучше.

— Мне были нужны деньги, — объясняю, и не подумав извиняться.

— Ты могла обратиться ко мне, дочь, но ты решила распродать вещи деда, едва успела остыть его могила.

Поджав губы, смотрю отцу прямо в глаза. Зачем он пытается вызвать чувство вины? Если был против аукциона, чего молчал? Нет, это точно какая-то распланированная тактика: сначала вызвать чувство вины, а потом заставить собеседника следовать своей воле.

— Дед завещал его мне, — говорю коротко, давая понять, что обсуждать этот вопрос больше не намерена.

— Хорошо. И что ты планируешь делать с этой прорвой денег? Покроешь долги мужа? — спрашивает, посмеиваясь. — Предлагаю тебе сделать умнее: отдай их мне на хранение, я создам трастовый фонд для внуков. Деньги останутся в целости и сохранности до их восемнадцатилетия.

— Бесценный совет, папа, именно так я и сделаю, — улыбаюсь холодной улыбкой, — позабочусь о своих детях.

Мы сверлим друг друга взглядами какое-то время. Я вижу, как он удивлен тому, что не может никак на меня повлиять. Он к этому не привык и растерянно смотрит на меня, и я, пользуясь этой секундной заминкой, покидаю кабинет.

Выхожу от отца я в полной уверенности в своих силах. Этот разговор поставил точку в моих розовых мечтах и чаяниях. Я окончательно убедилась, что он способен на всё ради денег и богатства, но больше не сможет на меня повлиять.

Иду по пустынному коридору, желая быстрее попасть наверх.

— Когда? — вдруг слышу шепот Миланы.

И всё бы ничего, я бы просто прошла мимо, вот только следом раздается мужской голос. Принадлежащий отнюдь не Давиду.

— Ты слишком торопишь события. Всё будет, — рычащие нотки грубого тона.

Останавливаюсь, слегка выглядывая в кухонную маленькую пристройку, где обычно прислуга готовит еду. Милана смотрит на какого-то мужика, чей взгляд выражает холодное безразличие. Отшатываюсь, прячась за стеной. Глаза этого незнакомца остры, как бритва, и пугают, вызывая мурашки по коже.

— Ты должен избавиться от нее, иначе деньги… — шипит сестра, я же замираю от шока, ощущая, что разговор идет обо мне.

— Всё должно выглядеть правдоподобно, в ином случае пойдет разбирательство, а с учетом появления твоей дочери первой подозреваемой пойдешь ты, дорогая, — наседает на Милану мужчина, она же толкает его ладонью в грудь.

— Кстати, об этом. Ты нашел ее? Свидетельством о рождении долго сыт не будешь, — возмущенно пыхтит она, ни капли не боясь этого опасного человека.

Он же молчит, не отвечает. Я жду его ответа, затаив дыхание, но слышу спустя секунду только звук поцелуев. Выглядываю из-за угла и вижу, как он, совсем не церемонясь, обрушивается на рот Миланы и усаживает ее на стол, пристраиваясь между ее ног. Даже не заботится о ее репутации. Вот только вместо ожидаемых воплей и возмущений от сестры я слышу ее довольный стон.

— Боже, — тихо шепчу и шмыгаю мимо пристройки, прямиком к лестнице.

Поднимаюсь быстро и, отпуская сонную Глафиру, одеваю мальчиков в дорогу. Несмотря на нетрезвое состояние, Олег приходит минута в минуту к тому времени, к которому мы условились пересечься. Держит в руках сумку, помогает вытащить мою.

— Такси ждет у черного входа, — говорит слегка заплетающимся языком.

Дети слегка канючат, не хотят никуда идти, но я присаживаюсь на колени и пытаюсь их как-то заинтересовать.

— Мальчики, помните сказку про поиск сокровищ? — дожидаюсь их кивка, а затем продолжаю: — Вы же хотите стать настоящими кладоискателями? А для этого что нужно? Правильно, путешествовать. Поедем в аэропорт, а оттуда уже в страну чудес. Правда ведь, здорово?

Дети радостно переглядываются и кивают. Так что мы вчетвером, пока внизу идет бурное времяпрепровождение гостей дома, спускаемся по лестнице для слуг и загружаемся в ожидающее нас такси.

— Умница. Знал, что ты поступишь правильно и поддержишь мужа, — говорит Олег, когда машина трогается с места, увозя нас от родительского дома прочь.

Но в этот раз я не оглядываюсь назад и не испытываю тоску. Хотя в прошлый раз, много лет назад, когда я уезжала на Лазурный берег, мне казалось, что я оставляю здесь частичку души. Как же больно… Только сейчас, сидя в такси, я могу обдумать всё, что со мной произошло. Родная сестра хочет избавиться от меня из-за мужа, который ей неверен, и наследства, которое мне даже не нужно. Неужели можно быть настолько беспринципной и жестокой? Она настолько сильно ненавидит меня? От всего этого распространяется мороз по коже и неприятный холодок страха бежит по позвоночнику.

А ее девочка жива? Что это значит? Я была практически уверена, что ребенка она выдумала, Давид заявлял, что свидетельство о рождении фальшивое.

Но девочка действительно есть, дочка Давида, рожденная раньше моих детей, жива, а значит, она — наследница. Значит, она нужна Давиду и отцу как держатель акций, а мои дети — помеха.

Неужели Давид не мог сказать мне это в лицо? Почему даже не позвонил? Что происходит? Я поверила в его искренность, но в чем же он обманывал меня? Не понимаю…

Нет, однозначно я приняла правильное решение: оставаться в этом городе более небезопасно. Никто не сможет защитить ни меня, ни моих детей. Отец и мать заморочены своими проблемами, не хотят отказываться от власти и богатства.

А Давид… Как же не хочется верить, что он такой же меркантильный, как и вся моя семейка… Но его отсутствие на сегодняшнем аукционе подтверждает это…

Так что теперь в аэропорт едет новая Ева. Не та забитая овечка, которая позволяла растаптывать себя всем, кто считал, что имеет на это право. Не та клуша, которая потакала низменным желаниям мужа ради видимости благополучия семьи. И не та девчонка, которая таяла под чужими мужскими руками…

Нет! Довольно! Теперь я и только я буду решать, что будет со мной и моими детьми.