Эпилог (а)

Два года спустя.

Лондон, ноябрь 1887 года. Особняк лорда Кавендиша

— Элеонора, если ты сейчас попытаешься залезть под этот комод, клянусь всем святым, я тебя свяжу и отнесу домой.

Элеонора Блэквуд — урождённая Вестбрук, детектив, жена и, с недавних пор, носительница крошечного, но крайне беспокойного пассажира — замерла на корточках у массивного дубового комода и бросила на мужа взгляд, полный достоинства. Ощущение прохладной, слегка пыльной поверхности дерева под её пальцами было привычным и успокаивающим — тактильным якорем в мире логики и фактов. Но теперь к нему примешивалась иная осознанность, лёгкая тяжесть ниже живота, напоминавшая, что её тело теперь принадлежит не только ей.

— Доминик, там лежит улика.

— Там лежит пылевой клубок размером с кошку. Я проверял.

— Ты проверял недостаточно тщательно.

— Я проверял с фонарём!

— С фонарём под неправильным углом.

Доминик Блэквуд, старший партнёр детективного агентства «Блэквуд Вестбрук», человек железной логики и стального самообладания, закрыл глаза и сосчитал до пяти. Обычно хватало до трёх, но за два года брака он научился продлевать терпение. Элеонора мысленно отметила, как солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно, золотил пылинки в воздухе и выхватывал из полумрака библиотеки на напряженном лице его скулы. Этот свет падал и на его руки — сильные, привыкшие к действию, а сейчас слегка сжатые в беспокойстве.

— Эллеонра, — произнёс он максимально ровным тоном, — ты на четвёртом месяце беременности. Ты не можешь лазить под мебелью.

— Могу. Просто нужно правильно распределить вес.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Ты говоришь «нет», но не приводишь логических аргументов.

— Мой логический аргумент — это наш ребёнок!

— Который прекрасно себя чувствует, — она положила руку на едва заметный округлившийся живот, ощущая под тонкой шерстью платья лёгкое, пока ещё призрачное напряжение. — Доктор Уилсон сказал, что лёгкая физическая активность даже полезна.

— Лёгкая физическая активность — это прогулки в парке, — Доминик подошёл ближе, нависая над ней с выражением человека, балансирующего между любовью и желанием придушить. Его тень накрыла её, и в ней не было угрозы, только тревожная, почти осязаемая забота. — А не акробатические номера на месте преступления.

— Техническ, это не место преступления. Это место кражи. И я не собираюсь делать сальто. Просто присяду, слегка наклонюсь...

— Элеонора.

Голос прозвучал тихо, но в нём была та самая нотка, от которой у неё по спине пробегали мурашки. Не гнев. Не раздражение. Страх. Чистый, неразбавленный страх, который звучал в его голосе редко и оттого был страшнее любой ярости.

Она посмотрела на него — на напряжённую линию челюсти, на то, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь сохранить контроль. В этот миг она увидела не надоедливого опекуна, а того самого Доминика, который два года назад в библиотеке графини Монтгомери дрожащей рукой обнимал её, едва сдерживая ярость и ужас, — тот самый ужас, что на секунду сковал его, когда взгляд Оливера и осколок у её горла стали одной угрозой. Того, чьи стены рухнули только ради неё.

С тяжёлым вздохом она выпрямилась, опираясь на комод.

— Хорошо. Но только потому, что у тебя голос дрогнул.

— У меня не дрогнул голос, — буркнул он, хотя они оба знали, что это ложь.

Он протянул руку, помогая ей подняться. Когда она встала, он не отпустил её ладонь — просто продолжал держать, будто проверяя, что она целая. Его пальцы, тёплые и твёрдые, обвили её кисть, большой палец провёл по её костяшкам — жест, ставший за два года таким привычным, таким необходимым, как дыхание. Это прикосновение говорило больше тысячи слов: «Ты здесь. Ты жива. Ты моя».

— Знаешь, — сказала Элеонора мягко, — ты не можешь следить за мной каждую секунду. Я всё равно буду делать свою работу.

— Могу попробовать, — он поднял её руку к губам, поцеловал костяшки пальцев. Его губы были слегка сухими, но невероятно нежными. Шероховатость его легкой щетины коснулась её кожи, посылая по руке знакомый, сладкий трепет. — И буду.

— Это нездоровая одержимость.

— Ты моя нездоровая одержимость.

Она не удержалась от улыбки.

— Льстец.

— Реалист, — он наконец отпустил её руку, но тут же обнял за талию, притягивая к себе. Его руки легли на её спину, одна — чуть ниже лопаток, другая — чуть выше талии, там, где уже угадывался новый, мягкий изгиб. Он прижал её к себе так, что она почувствовала всю длину его тела: твёрдый живот, бёдра, тепло, которое излучал он даже сквозь слои одежды. Она уткнулась лицом в подбородок, вдохнула знакомый запах — мыло, лондонский туман, что‑то неуловимо мужское и родное — Доминик. — Помнишь, что было в прошлый раз, когда ты игнорировала мои предупреждения о безопасности?

— Ты имеешь в виду дело с пропавшими драгоценностями леди Темплтон?

— Я имею в виду, как ты чуть не свалилась с крыши, преследуя того идиота‑вора.

— Я не чуть не свалилась. Я споткнулась.

— На краю крыши!

— На расстоянии метра от края!

— Эллеонора...

Она подняла голову, встречая его взгляд. Столь близко его глаза казались бездонными — тёмно‑карими, с золотистыми искорками, которые вспыхивали лишь для неё. В них отражалось её собственное лицо — раскрасневшееся, с растрёпанными из‑под шляпки волосами, с выражением упрямства и безмерной нежности, которую она уже не пыталась скрывать.

— Доминик, я беременна, не больна. И я не собираюсь провести следующие пять месяцев, сидя дома и вышивая салфетки.

— Я не прошу тебя вышивать салфетки. Я прошу не лазить под мебель и не карабкаться на крыши.

— Справедливо, — призналась она. — Но ты понимаешь, что если я не буду работать, я сойду с ума?

— Понимаю, — он коснулся лбом её лба. Это было простейшее прикосновение, но оно несло в себе целую вселенную. Их дыхание смешалось, стало общим. Она чувствовала биение его пульса — учащённое, тревожное. Она закрыла глаза, позволяя этой близости растворить последние остатки раздражения. — Поэтому я здесь. Чтобы лазить под мебель вместо тебя.

Она рассмеялась — легко, свободно.

— Сделка?

— Сделка.

Доминик опустился на колени перед комодом, достал фонарь из кармана и посветил под низ.

— Вижу что‑то, — пробормотал он. — Блестящее. Маленькое.

— Я же говорила!

Он просунул руку, вытащил крошечный предмет и поднялся.

— Запонка, — констатировал он, рассматривая находку на свету. — Серебро, с инициалами «R.C.». Лорд Ричард Кавендиш. Хозяин дома.

— Что она делает здесь, если кражу совершил слуга?

— Хороший вопрос.

Элеонора взяла запонку, повертела в пальцах. Металл был холодным, с острыми гранями. Улика. Осязаемый кусочек правды. Её ум, уже отвлечённый от объятий, снова включился, закрутился, выстраивая версии.

— Может, лорд Кавендиш сам организовал кражу? Подозреваемый слуга — удобное прикрытие.

— Зачем красть собственные вещи?

— Страховка? Долги?

Доминик задумался.

— Нужно проверить его финансы. И поговорить со слугой ещё раз.

— Я могу...

— Нет, — он поднял руку. — Я поговорю. А ты...

— Изучу бухгалтерские книги лорда Кавендиша, — закончила она с улыбкой. — Сидячая работа. Одобрено мужем‑тираном.

— Я не тиран, — возразил он. — Я...

— Заботливый деспот?

— Обеспокоенный муж, — поправил он, целуя её в макушку. Его губы задержались в её волосах на мгновение дольше необходимого, и она почувствовала, как по её спине пробежала знакомая, сладкая дрожь. Это был не просто поцелуй. Это была клятва. Печать.

Дом Блэквудов, Белгравия. 18:30

Экипаж остановился у знакомого дома, и Доминик помог Элеоноре выйти. Она сама могла прекрасно справиться, но за два года брака научилась не спорить по мелочам. Особенно когда он использовал этот особый взгляд — смесь нежности и упрямства. Его рука под её локтем была не просто поддержкой, а утверждением связи. И когда она ступила на твёрдую брусчатку, её тело, уставшее за день, с благодарностью отозвалось на эту опору.

Внутри пахло ужином — что‑то с розмарином и чесноком — и свежими цветами. Аромат гиацинтов, стоявших в вазе на консоли, смешивался с запахом пчелиного воска от натёртых паркетов и едва уловимым, родным запахом домашнего очага — их очага. Миссис Хадсон, их экономка, встретила их в прихожей.

— Добрый вечер, мистер Блэквуд, миссис Блэквуд. Ужин будет готов через полчаса. И пришла почта.

— Спасибо, миссис Хадсон, — Элеонора сняла шляпку, передала её экономке. Пальцы освободились от булавок, и она с наслаждением провела руками по волосам, чувствуя, как напряжение дня понемногу отступает.

Доминик взял стопку писем со столика в прихожей, пробежался глазами.

— Счёт за газ. Приглашение на благотворительный вечер от леди Харрингтон. И... — он замер, — письмо от графини Монтгомери.

Элеонора подняла взгляд.

— От графини? Давно не было вестей.

Они прошли в гостиную, и Доминик распечатал конверт. Элеонора опустилась в её любимое кресло у камина. Подушки мягко приняли её тело, и она с облегчением вытянула ноги, ощутив приятную усталость в мышцах.

— Она пишет, что Оливер выходит на свободу через два месяца. Срок сократили за примерное поведение.

— Грей тоже?

— Да. Она уточняет, что они... — он помедлил, перечитывая строчку, — планируют уехать. Куда‑то далеко. Начать заново.

Элеонора закрыла глаза на мгновение, представляя высокого, надломленного Оливера и его тихого, преданного друга где‑нибудь на берегу моря, под другим небом. В её груди, рядом с трепетом новой жизни, шевельнулась грусть‑облегчение — как после сложного, но справедливо закрытого дела.

— Вместе?

— Похоже на то, — Доминик сложил письмо. — Графиня просит передать, что благодарна нам. За то, что мы раскрыли дело, но... не разрушили её сына окончательно.

— Она сильная женщина, — тихо сказала Элеонора. — Не каждая мать смогла бы сделать то, что сделала она. Дать сыну понести наказание, но при этом не отвернуться.

— Согласен, — Доминик подошёл к ней, сел на подлокотник кресла, обнимая за плечи. Его рука легла на её плечо, большой палец начал совершать медленные, гипнотические круги чуть выше ключицы. Это прикосновение, простое и интимное, растопило в ней последние льдинки грусти. — Ещё она пишет, что мадам Дюбуа вышла замуж. За местного доктора в их деревне. Мать здорова, счастлива.

Элеонора улыбнулась, вспомнив хрупкую женщину с трагическими глазами.

— Рада за неё.

— И кстати, — Доминик достал ещё одно письмо, — от Лестрейда. Помнишь капитана Торнтона и виконтессу Хартфорд?

— Влюблённую парочку?

— Их видели в Италии. Флоренция. Говорят, открыли маленькую гостиницу и живут счастливо. Виконт так и не смог их найти.

— Хорошо, — Элеонора откинула голову на спинку кресла, чувствуя, как тепло от камина ласкает её щёки. — Пусть живут. Они никому не причинили вреда, кроме самолюбия обманутого мужа.

— А лорд Эшфорд, — Доминик усмехнулся, — как выяснилось, всё ещё работает на Министерство иностранных дел. Лестрейд просит быть осторожнее с обвинениями в адрес аристократов. Мало ли, кто ещё шпионит.

— Интересный мир, — пробормотала Элеонора, зевая. Усталость накатывала сладкой, тяжёлой волной, согревая изнутри.

Доминик посмотрел на неё — на закрытые глаза, на слегка порозовевшие щёки, на руку, покоящуюся на животе.

— Устала?

— Немного. Этот маленький, — она похлопала по животу, и ей показалось, что в ответ внутри шевельнулось что‑то неуловимое, как крыло бабочки, — отнимает больше энергии, чем я ожидала.

— Тогда после ужина — сразу спать.

— Доминик, я не ребёнок...

— Нет, ты беременная женщина, которая провела весь день на ногах, допрашивая подозреваемых и лазая... — он осёкся, бросив на неё взгляд, — пытаясь лазить под мебель.

Она открыла один глаз, искоса наблюдая, как огонь в камине играет на его профиле.

— Ты никогда не забудешь про комод, да?

— Никогда, — подтвердил он. — Это войдёт в семейные легенды. «Как мама чуть не залезла под мебель на четвёртом месяце беременности».

— Ты невыносим.

— Ты меня обожаешь.

— К сожалению, да.

Он наклонился, целуя её в висок. Его губы были тёплыми и сухими. Поцелуй задержался, превратившись в долгий, нежный контакт. Она почувствовала, как её кожа под ним вспыхивает, а сердце делает ленивый, счастливый перекат в груди.

— Кстати, помнишь ту ночь?

— Какую?

— Ту самую. Два года назад. В этом кресле.

Элеонора покраснела, и жар разлился не только по лицу, но и по всему телу, пробуждая память кожи.

— Доминик!

— Что? Я просто вспоминаю. Тогда мы были... безрассудны.

— Ты имеешь в виду, что мы не подумали о последствиях?

— Именно. И потом две недели ты нервничала, я пытался сделать вид, что не нервничаю, а когда выяснилось, что обошлось...

— Ты выдохнул с таким облегчением, что я подумала, ты вот‑вот упадёшь в обморок.

— Я не падаю в обморок, — возразил он с достоинством. — Я просто... почувствовал головокружение от избытка эмоций.

Она рассмеялась, и звук смеха, низкий и грудной, наполнил комнату.

— А теперь, — он положил руку поверх её, на живот, и его ладонь, большая и тёплая, казалось, излучала собственное, успокаивающее тепло, — мы сделали это осознанно. Целенаправленно. В браке. И я... — голос стал мягче, почти шёпотом, — я не могу описать, как это ощущается.

Элеонора накрыла его руку своей. Их пальцы сплелись над самой драгоценной тайной, которую они хранили вдвоём.

— Страшно?

— Ужасно страшно, — признался он. Он прижался лбом к её виску, и его дыхание, тёплое и ровное, касалось её кожи. — Но и невероятно... правильно.

Она повернулась, обнимая его за шею. Её пальцы погрузились в густые тёмные волосы на его затылке, знакомые каждой своей прядкой. Она притянула его к себе, и их губы встретились в поцелуе, который не был страстным, но был бесконечно глубоким. Это был поцелуй‑обет, поцелуй‑благодарность, поцелуй‑дом. В нём был вкус чая, который они пили утром, и вечернего лондонского воздуха, и чего‑то неизменного, что было сутью их обоих. Его губы двигались медленно, почти лениво, исследуя, утверждая. Когда он слегка отстранился, его дыхание смешалось с её, создавая в пространстве между ними маленькое, тёплое облако.

— Мы справимся. Вместе.

— Вместе, — повторил он, и это слово, произнесённое его низким голосом прямо у её губ, стало самой прочной истиной из всех, что она знала.

Дверь в гостиную распахнулась без стука.

— Я вернулся! И у меня новость!

Себастьян Блэквуд ворвался в комнату с энергией урагана, держа в одной руке букет роз, в другой — бутылку шампанского.

За ним, чуть более сдержанно, вошла молодая женщина. Элеонора узнала её сразу — леди Беатрис Фэйрфакс, писательница скандальных романов и, судя по всему, причина сияющей улыбки Себастьяна.

— Себастьян, — Доминик поднялся, — хорошие манеры предполагают стук в дверь.

— Хорошие манеры скучны, — отмахнулся Себастьян. — Особенно когда у тебя такие новости. Элли, Доминик, позвольте представить — моя невеста, леди Беатрис Фэйрфакс!

Повисла секунда ошеломлённой тишины.

— Невеста? — переспросила Элеонора, вставая. Её тело немного одеревенело после отдыха, но сердце забилось быстрее от радости за брата мужа. — Себастьян, это... это замечательно!

— Я знаю! — он сиял. — Я сделал ей предложение вчера вечером. В книжной лавке, между полками с готическими романами. Она сказала «да», если я пообещаю не читать её рукописи без разрешения.

— Что было разумно с её стороны, — сухо заметил Доминик, но на губах играла улыбка. Он подошёл к брату, обнял его. — Поздравляю. Искренне.

— Спасибо, — Себастьян хлопнул его по спине. — А ты, дорогая невестка, — он повернулся к Элеоноре, — выглядишь... по‑другому. Не могу понять, как именно, но...

— Она беременна, — буркнул Доминик.

Себастьян замер.

— Что?

— Четвёртый месяц, — подтвердила Элеонора, улыбаясь.

— Боже мой, — Себастьян уставился на них. — Вы... вы будете родителями. Доминик будет отцом. — Он прыснул. — Извини, брат, но представить тебя с младенцем на руках...

— Я прекрасно справлюсь, — холодно ответил Доминик.

— Конечно справишься, — согласился Себастьян, но в глазах плясали искорки. — Ты, наверное, уже составил расписание кормлений и план развития ребёнка до совершеннолетия.

— Нет, — Доминик помедлил. — Только до пяти лет.

Элеонора и Беатрис рассмеялись одновременно.

— Ну, — Себастьян поднял бутылку шампанского, — это требует празднования! Двойного! Помолвка и будущий наследник... или наследница?

— Не знаем ещё, — Элеонора села обратно в кресло, и Доминик тут же опустился рядом, его рука автоматически легла ей на плечо. — И я не могу пить шампанское.

— Тогда я выпью за двоих, — пообещал Себастьян. — Беатрис, дорогая, поможешь мне?

— С удовольствием, — леди Беатрис подошла к Элеоноре, присела рядом. — Поздравляю. И... спасибо.

— За что?

— За то, что два года назад разглядели во мне не просто свидетеля, а человека. И за то, что, когда я наконец решилась встретиться с ним — Беатрис метнула взгляд в сторону Себастьяна, — вы... не возражали.

Элеонора взяла её руку. Рука Беатрис была изящной, но с сильными, гибкими пальцами пианистки — или писательницы, что, в сущности, одно и то же.

— Себастьян заслуживает счастья. И если вы делаете его счастливым, то у меня нет ни единого возражения.

Беатрис улыбнулась — тепло, искренне.

Себастьян разлил шампанское, передал бокалы. Элеоноре налил воды в бокал для вина.

— За нас, — провозгласил он. — За семью. За будущее. И за то, что жизнь удивительнее любого детективного романа.

— За нас, — повторили остальные.

Они выпили, и на мгновение в комнате воцарилась тёплая, уютная тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине и тихим перезвоном хрусталя.

Потом Себастьян усмехнулся.

— Знаешь, Доминик, помнишь, как ты говорил, что никогда не женишься?

— Обстоятельства изменились.

— И как ты говорил, что дети — это хаос, который ты не намерен впускать в свою упорядоченную жизнь?

— Обстоятельства изменились, — повторил Доминик, бросая взгляд на Элеонору. Его взгляд был таким мягким, таким открытым, что у неё защемило сердце.

— И как ты утверждал, что эмоции — слабость?

— Себастьян, — Доминик поставил бокал, — если ты сейчас не заткнёшься, я вспомню все твои высказывания о том, что никогда не влюбишься в «очередную клиентку».

Себастьян поднял руки в примиряющем жесте.

— Справедливо. Перемирие.

— Перемирие, — согласился Доминик.

Элеонора смотрела на них — на двух братьев, таких разных, но связанных чем‑то глубоким и неразрывным. На Беатрис, которая наблюдала за Себастьяном с выражением тихого счастья. На этот дом, ставший её домом. На огонь в камине, отбрасывающий пляшущие тени на стены, заставленные книгами и фотографиями. На их общую историю, что висела в воздухе, как знакомый, любимый запах.

Рука сама легла на живот, где под сердцем рос крошечный человек — наполовину её, наполовину Доминика. Смесь её упрямства и его логики. Её интуиции и его расчёта. И в этот миг она ощутила не трепет, а мощную, спокойную уверенность. Это было правильно. Это было их.

— О чём думаешь? — тихо спросил Доминик, садясь рядом и снова обнимая её. На этот раз он притянул её к себе так, что её спина прижалась к его груди, а его руки обхватили её, сплетясь на её животе. Она могла чувствовать каждое движение его грудной клетки при дыхании, каждый удар его сердца у себя в спине. Это было полное слияние, защита и опора одновременно.

— О том, что два года назад я стояла на вокзале с письмом в руках. И не знала, что выбираю.

— И?

— И я выбрала правильно, — она повернула голову, встречая его взгляд. — Ты всё ещё выводишь меня из себя. Всё ещё споришь со мной по каждому поводу. Всё ещё пытаешься контролировать.

— Но?

— Но я не представляю свою жизнь без этого. Без тебя. Без твоих рук, которые держат меня сейчас. Без твоих споров, которые заставляют меня быть лучше. Без этой безумной, всепоглощающей, тихой и шумной любви, которая заполнила каждый уголок моего существования.

Доминик взял её руку, поднёс к губам. И на этот раз его поцелуй был не на костяшках, а на самой нежной, внутренней стороне запястья, там, где бился её пульс. Губы были горячими, а язык коснулся кожи на мгновение — мимолётно, но так, что электрический разряд пробежал по всей её руке прямо к сердцу.

— Я тоже, — прошептал он, его губы двигались у её кожи. — Я тоже.

За окном сгущались сумерки. Лондон зажигал огни. И в этом доме, полном смеха, тепла и любви, началась новая глава их истории. Элеонора прикрыла глаза, полностью растворившись в ощущениях: тепло камина на лице, тепло его тела за спиной, твёрдые, надёжные руки на ней, слабый, едва уловимый трепет жизни под её ладонью. И тишина, наполненная биением двух сердец — нет, уже трёх — сливающихся в один совершенный, безмятежный ритм.

История семьи. История будущего. История, которая ещё не раз удивит их поворотами, опасностями и радостями.

Но сейчас, в этот тихий ноябрьский вечер, они просто были вместе.

И этого было достаточно.

КОНЕЦ