Эпилог (б)

Год спустя.

Лондон, ноябрь 1886 года

Элеонора Вестбрук сидела за своим письменным столом в уютном офисе детективного агентства «Вестбрук Блэквуд» на Бейкер-стрит, 49, и пыталась сосредоточиться на отчёте по делу леди Темплтон. Бумага под пальцами была шероховатой, перо — чуть скользким от чернил, а строчки упрямо расплывались перед глазами. Попытка провалилась ровно на третьем абзаце, когда её взгляд в очередной раз соскользнул к окну.

За стеклом моросил типичный ноябрьский дождь. Капли, словно живые серебряные жемчужины, медленно стекали по стеклу, сливаясь в причудливые ручейки. Прохожие спешили по своим делам, прячась под тёмными куполами зонтов. Кебы с глухим шлёпаньем плескали грязь. Лондон был серым, мокрым, пропитанным запахом влажного камня, древесного угля и далёкого моря — и совершенно прекрасным.

Потому что через час должен был вернуться Себастьян.

Элеонора поймала себя на том, что улыбается, и покачала головой. Год. Целый год они были вместе — работали бок о бок, путешествовали по всей Англии, раскрывали дела, ссорились из-за методов расследования и мирились в долгих, молчаливых объятиях, когда слова были не нужны, а достаточно было просто чувствовать биение другого сердца. И она всё ещё ловила себя на том, что скучает, когда он уезжал хотя бы на пару дней. Его отсутствие ощущалось физически — как тишина в комнате, где только что звучала музыка.

Безнадёжна, — подумала она, возвращаясь к бумагам.

Дверь распахнулась без стука, впустив в комнату порыв свежего, влажного воздуха и бурлящую энергию.

— Я вернулся! — объявил Себастьян, влетая в офис с букетом огненно-жёлтых и медно-рыжих хризантем в руке и с выражением человека, который только что выиграл в лотерею. — И привёз цветы! И новости! И невероятную историю о вдове из Бата, которая прятала завещание в семейной Библии, потому что считала, что Бог лучше защитит документ, чем любой сейф.

Элеонора не удержалась от смеха. Звук получился лёгким, почти девичьим, и от этого она сама себе удивилась.

— Себастьян, ты же только вчера уехал.

— Два дня назад, — поправил он, подходя к столу и протягивая цветы. Его пальцы, холодные с улицы, коснулись её ладони, послав по коже лёгкую дрожь. — Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Я считал.

— Драматично.

— Я скучал, — он наклонился через стол, целуя её быстро, легко, но в этом мимолётном прикосновении губ чувствовалась такая знакомая, такая родная теплота, что сердце ёкнуло. — Безумно. До неприличия. Доминик сказал, что я невыносим.

— Доминик прав, — она приняла букет, прижимая прохладные, чуть влажные от дождя лепестки к лицу и вдыхая горьковато-пряный, осенний аромат. — Хризантемы. Мои любимые.

— Знаю, — он обошёл стол, его плащ пахнул дорогой, дымом и чем-то неуловимо своим, устроился на краю, болтая ногой. — Итак, дело закрыто. Вдова счастлива, наследники в шоке, я получил гонорар и комплимент от местного викария за то, что «вернул веру в человечество». Хотя я просто нашёл бумагу. Но не буду спорить с человеком Божьим.

Элеонора поставила цветы в вазу на подоконнике, любуясь, как их яркие головки оживляют серый свет за окном. Она чувствовала, как внутри разливается тёплая, знакомая радость. Она начиналась где-то глубоко в груди, мягкой волной расходилась по всему телу, согревая даже кончики пальцев. Вот он. Вот этот человек, который врывается в её жизнь как ураган, приносит цветы, болтает без умолку и заставляет её чувствовать себя по-настоящему живой.

— Как здесь дела? — спросил он, оглядывая завалы бумаг на столе, его взгляд скользнул по знакомым предметам — чернильнице, её любимой чашке, карте Лондона на стене, — будто проверяя, что всё осталось на своих местах.

— Три новых клиента. Одна леди потеряла ожерелье — подозревает горничную. Один джентльмен уверен, что жена ему изменяет, хотя все улики указывают на то, что она просто увлеклась благотворительностью и проводит время в приютах. И... — она помедлила, — инспектор Лестрейд прислал письмо.

Себастьян приподнял бровь.

— Лестрейд? Сам? Добровольно?

— Представь себе. Помнишь капитана Торнтона и виконтессу Хартфорд?

— Влюблённую парочку, из-за которой Доминик купался в фонтане?

— Именно. Они сбежали. Вместе. Виконт в ярости, требует их найти и привлечь к ответственности за... — она заглянула в письмо, — «похищение супруги и оскорбление чести рода».

Себастьян фыркнул.

— Они ничего не украли?

— Ничего, кроме собственного счастья. Лестрейд говорит, что их видели в Дувре, направляются во Францию.

— Романтика, — Себастьян улыбнулся. Улыбка осветила его лицо, сделала глаза ярче. — Надеюсь, они далеко уплыли. Италия, может. Или Греция. Где-нибудь, где виконт их не достанет.

Элеонора посмотрела на него — на эту лёгкую, искреннюю улыбку, на тепло в глазах. За год она так и не привыкла к тому, как легко он относился к жизни, как умел находить светлое даже в самых запутанных историях. Его присутствие было как луч солнца, пробивающийся сквозь лондонскую мглу.

— Ещё кое-что, — добавила она. — Графиня Монтгомери пригласила нас на чай. Завтра, в три.

Себастьян нахмурился.

— Графиня? Зачем?

— Не уточнила. Но Доминик говорит, что это касается Оливера.

Тишина. Она повисла в воздухе, внезапная и густая. Себастьян спрыгнул со стола, подошёл к окну, засунув руки в карманы. Спина его, обычно такая расслабленная, напряглась.

— Как он? — спросил он тихо.

— Сидит. Вместе с Греем. Доминик навёл справки — графиня приложила все усилия, чтобы срок был минимальным и условия... сносными. Но она не стала его вытаскивать.

— Правильно, — Себастьян кивнул, не оборачиваясь. — Он должен был нести ответственность. Но она всё равно мать.

— Да, — Элеонора подошла к нему, встала рядом, почти вплотную, ощущая исходящее от него тепло. — А мадам Дюбуа уехала во Францию. К матери. Её здоровье чудесным образом поправилось.

Себастьян бросил на неё быстрый взгляд.

— Чудесным образом?

— Кто-то анонимно оплатил дорогое лечение, — Элеонора пожала плечами, изображая невинность. — Мир полон добрых людей.

Он рассмеялся — тихо, тепло — и этот звук снова наполнил комнату. Он обнял её за талию, притянул к себе так, что спина Элеоноры плотно прижалась к его груди. Его руки, сильные и уверенные, сомкнулись на её животе.

— Ты невозможная, — прошептал он ей в висок, его губы коснулись кожи, послав лёгкую, приятную дрожь по всему телу. — Совершенно, абсолютно невозможная. И я тебя обожаю.

Элеонора прислонилась к нему, расслабившись, отдавая ему часть своего веса, вдыхая знакомый аромат — одеколон, дорожная пыль, что-то неуловимо его собственное, смесь кожи, мыла и чего-то острого, похожего на грозу.

— Кстати, — Себастьян отстранился, но не отпустил её, — есть ещё новость. Про лорда Эшфорда.

— Картёжника?

— Оказывается, не просто картёжника. Шпион. Работает на Министерство иностранных дел. И мы год назад чуть его не разоблачили.

Элеонора присвистнула.

— Вот почему он так нервничал. Мы думали, он вор, а он боялся, что мы раскроем его настоящую деятельность.

— Именно. Лестрейд просит впредь быть осторожнее с подозрениями в адрес аристократов. Мало ли, кто ещё из них работает на Корону.

— Интересный мир, — пробормотала Элеонора, закрыв глаза и наслаждаясь его близостью.

— Очень, — он снова обнял её, и в его голосе прозвучала особая нотка, низкая, вибрирующая. — Элли, закрой глаза.

— Что?

— Закрой глаза. Пожалуйста.

Она с подозрением посмотрела на него, но послушалась. Веки опустились, отрезав зрительный мир. Обострились другие чувства. Она услышала тихий шорох его пальцев по ткани жилета, мягкий щелчок — будто открывается крошечная застёжка. Сердце забилось чаще, предчувствуя что-то.

— Можешь открыть.

Элеонора открыла глаза — и дыхание застряло в горле.

Себастьян стоял перед ней на одном колене. В руках держал маленькую бархатную коробочку цвета ночи. Он приоткрыл крышку, и внутри, на чёрном бархате, сверкнуло изящное золотое кольцо с небольшим, но глубоким, как осеннее небо, сапфиром.

— Себастьян... — выдохнула она, и это было не слово, а всего лишь сдавленный звук.

— Подожди, — он поднял руку. — Дай мне сказать. Я репетировал. Даже перед Домиником. Он сказал, что звучит сентиментально, но приемлемо.

Элеонора прикрыла рот ладонью, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в глазах внезапно выступили предательские слёзы.

— Элеонора Вестбрук, — начал он, и голос его был серьёзным, лишённым обычной иронии, тёплым и бархатистым. — Год назад, в библиотеке графини Монтгомери, ты ударила меня книгой по голове. И я понял две вещи. Первое: у тебя отличная меткость. Второе: я только что встретил самую невероятную женщину в своей жизни.

Она хотела рассмеяться, но горло сжалось тугим узлом.

— С тех пор мы раскрыли двенадцать дел вместе. Ты спасла меня от взбесившейся лошади в Йорке. Я спас тебя от скучного ужина с муниципальным советником в Бате. Мы ссорились, мирились, смеялись, рисковали жизнями и... — он помедлил, и его взгляд стал ещё мягче, — я влюблялся в тебя всё сильнее с каждым днём.

Его взгляд был прямым, открытым, и в нём читалась такая уязвимость, которую он редко позволял себе показывать.

— Год назад я предложил тебе выйти за меня замуж. Из страха своей безрассудности. Из чувства долга. И да, из любви, но ты отказала. И ты была права. Потому что предложение должно быть не из долга, а из уверенности. Не из спонтанности, а из осознанности.

Он протянул коробочку ближе. Сапфир ловил тусклый свет из окна и отбрасывал на его пальцы крошечные голубые искры.

— Я люблю тебя, Элли. Люблю твой острый ум, твоё упрямство, твою доброту, которую ты пытаешься скрыть под маской профессионализма. Люблю, как ты грызёшь кончик карандаша, когда думаешь. Как смеёшься над моими дурацкими шутками. Как смотришь на мир — с вызовом и надеждой одновременно.

Элеонора чувствовала, как внутри что-то тает, размягчается, превращается в тёплую, пульсирующую радость, которая вот-вот вырвется наружу смехом или слезами.

— Выходи за меня замуж, — попросил он. — Не потому что должна. А потому что хочешь. Потому что я обещаю провести остаток жизни, делая тебя счастливой. Или, по крайней мере, развлекая тебя достаточно, чтобы ты не заметила, когда я облажаюсь.

Повисла тишина. За окном шуршал дождь. Где-то вдали прокричал уличный торговец. Тикали часы на камине, отсчитывая секунды, которые вдруг обрели вес.

Элеонора медленно опустилась на колени перед ним, складки платья мягко шуршали по полу. Она взяла его лицо в ладони, ощутив под пальцами гладкость кожи на щеках и лёгкую, колючую щетину у подбородка. Его кожа была прохладной от улицы, но быстро согревалась в её прикосновении.

— Себастьян Блэквуд, — произнесла она, и голос её был твёрдым, несмотря на дрожь внутри, — ты абсолютный романтик, прикидывающийся циником. Ты делаешь мою жизнь приключением. Ты заставляешь меня смеяться, когда я хочу плакать. Ты веришь в меня, даже когда я сама в себе сомневаюсь.

Она наклонилась, коснулась лбом его лба, закрыла глаза, вдыхая его дыхание, чувствуя это простое, древнее прикосновение как высшую степень близости.

— И я говорю «да». Тысячу раз да. На любых условиях, в любое время, в любом месте.

Облегчение затопило его лицо — яркое, почти детское, смывая всю напускную серьёзность.

— Да? — переспросил он. — Правда?

— Правда, — она поцеловала его, быстро, нежно, губы были мягкими и чуть суховатыми, но в этом мимолётном соединении было столько обещаний, что дух захватило. — Надень мне это кольцо, пока я не передумала из-за твоей привычки повторять вопросы.

Руки у него дрожали — едва заметно, но она видела, чувствовала лёгкую дрожь в его пальцах, когда он брал кольцо. Он вынул его, оно было прохладным и твёрдым, надел ей на палец. Оно оказалось чуть великовато, свободно проворачиваясь вокруг пальца.

— Прости, — пробормотал он, не отпуская её руку. — Размер прикидывал на глаз. Тайком, глядя на твои пальцы, когда ты листала книгу.

— Ничего, — Элеонора сжала пальцы, чувствуя вес металла на коже, любуясь, как сапфир ловит свет и кажется, будто в его глубине горит крошечное синее пламя. — Не сниму, так что не потеряется.

Он притянул её к себе, обхватив обеими руками за спину, целуя уже всерьёз — глубоко, страстно, не обращая внимания на то, что они оба на коленях посреди офиса. Этот поцелуй был другим. В нём не было прежней спешки или игривости. Он был медленным, изучающим, полным благодарности и обещания. Его губы двигались уверенно, но нежно, его язык коснулся её губ, прося разрешения, и она тут же открылась ему. Их дыхание смешалось, став одним целым, тёплым и влажным. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до биения сердца в груди, до его рук, крепко держащих её.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей в губы, его слова были горячими и влажными от поцелуя.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она, едва отрываясь. — Даже когда ты забываешь писать отчёты и оставляешь мне всю бумажную работу.

Он рассмеялся — звонко, радостно, и этот смех вибрировал у неё в губах. Он снова поцеловал её, на этот раз в уголок рта, потом в щёку, в веко, осыпая её лицо лёгкими, быстрыми поцелуями, которые щекотали кожу и заставляли смеяться и её

В дверь постучали.

Они замерли, тяжело дыша, лоб в лоб. Элеонора поднялась первой, помогла встать Себастьяну. Её ноги немного дрожали, а на щеках горел румянец.

— Войдите, — позвала она, пригладив волосы, пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание.

Дверь открылась, и на пороге появился Доминик с конвертом в руках. Он окинул их взглядом — растрёпанных, раскрасневшихся, с блестящими глазами — и на губах его появилась лёгкая, почти незаметная усмешка.

— Прерываю? — вежливо поинтересовался он, но в его глазах читалось понимание.

— Она согласилась! — выпалил Себастьян, не в силах сдержать ухмылку, и схватил руку Элеоноры, чтобы снова продемонстрировать кольцо.

Доминик посмотрел на протянутую руку с кольцом. Что-то мелькнуло в его глазах — быстро, неуловимо, как тень облака. Потом он кивнул, и его обычно непроницаемое лицо смягчилось на долю секунды.

— Поздравляю, — произнёс он ровно. — Вы подходите друг другу. И, Себастьян, на этот раз ты сделал всё правильно.

— Учусь на ошибках, — Себастьян ухмыльнулся, но его рука не отпускала Элеонору.

— Медленно, но верно, — Доминик прошёл в кабинет, положил конверт на стол с тихим шорохом. — Раз уж вы оба здесь, у меня новость.

— Какая? — Элеонора беспомощно улыбнулась, всё ещё не могла оторвать взгляд от кольца, от этого невероятного, осязаемого доказательства счастья.

— Новый клиент. Мисс Кэтрин Морленд. Её брат пропал три дня назад. Полиция отказывается помогать, говорят, что взрослый человек имеет право уйти.

— Но она так не думает, — констатировала Элеонора, уже чувствуя, как профессиональный интерес начинает просыпаться сквозь пелену личного счастья.

— Нет. Говорит, он ответственный, никогда бы не исчез без предупреждения. Она ждёт внизу.

Себастьян и Элеонора переглянулись. В его глазах она увидела тот же самый огонёк — смесь любопытства, азарта и готовности к действию.

— Мы только что обручились, — сказал Себастьян с преувеличенным возмущением, — и ты предлагаешь нам немедленно броситься в новое дело?

— Разве не так вы обычно проводите время? — парировал Доминик, поднимая бровь.

Элеонора рассмеялась — легко, свободно, и этот смех был очищающим, смывающим последние следы напряжения.

— Он прав. Пригласи её, Доминик.

Доминик вышел, а Себастьян обнял Элеонору за талию, притягивая к себе. Он прижал её к себе, и она ощутила всю длину его тела, тёплую и твёрдую. Его подбородок упёрся ей в макушку.

— Знаешь, что самое смешное? — прошептал он, и его голос, резонируя в груди, отдавался в её собственном теле.

— Что?

— Год назад я думал, что моя жизнь интересна. Дела, путешествия, приключения. А потом появилась ты. И я понял, что до этого просто существовал. А теперь — живу. По-настоящему. Каждой клеткой.

Элеонора повернулась в его объятиях, встречая его взгляд. Она положила ладони ему на грудь, чувствуя под тканью жилета стук его сердца — учащённый, как и её собственное.

— Я тоже, — призналась она. — Ты — мой дом, Себастьян. Не место, а человек. И я тоже живу.

Дверь открылась, впуская Доминика и молодую женщину в простом сером платье, с чемоданчиком в руках и отчаянием в тёмных, широко раскрытых глазах.

И детективное агентство «Вестбрук Блэквуд» — теперь уже включавшее в свои ряды будущую миссис Блэквуд — приступило к работе.

За окном моросил дождь, заворачивая город в серебристо-серый флёр. Лондон жил своей обычной, шумной, бесконечной жизнью. И где-то в этом огромном городе, в его туманных переулках и тускло освещённых салонах, их ждало новое приключение, новая загадка, новое дело.

Но сейчас, в этой маленькой комнате, где в камине потрескивали угли, на столе дымился забытый чай, пахло старой бумагой, свежими чернилами, осенними хризантемами, царило тихое, спокойное, глубоко укоренившееся счастье. Оно витало в воздухе, оседало на вещах, жило в их переплетённых пальцах и в лёгкой, невозмутимой улыбке Доминика.

Потому что самая важная загадка была разгадана.

Загадка двух сердец, нашедших друг друга не среди пышных балов и светских интриг, а в пыли архивов, в погонях по ночному городу, в спорах за рабочим столом и в молчаливом понимании взгляда через комнату.

КОНЕЦ