Глава 5. Лёд и сталь

Угол у книжной лавки на Мол.

14:00

Себастьян Блэквуд пришёл на угол у книжной лавки на Молл с ощущением, будто собирается не на расследование, а на самое захватывающее свидание в своей жизни. Правда, вместо букета в руках у него был изящный кожаный портфель, но он и не сомневался, что сегодняшняя «встреча» будет куда интереснее любого романтического ужина.

Он не ошибся.

Ровно в два, как и было договорено, из-за угла появилась Элеонора. Себастьян почувствовал, как у него перехватило дыхание, и тут же внутренне усмехнулся самому себе.

Ну вот, Блэквуд, ты окончательно пропал.

Она была одета в то самое «скромное, но безупречное» платье — тёмно-серое, без излишеств, с высоким воротником и длинными рукавами. Но на ней оно выглядело не как униформа, а как декларация независимости. Волосы были собраны в строгую, но изумительно сложную причёску, открывающую изящную линию шеи. В руках она держала блокнот и маленький карандаш — инструменты, которые он уже научился воспринимать как продолжение её острого ума.

— Вы точны, как швейцарские часы, мисс Вестбрук, — произнёс он, делая шаг навстречу и снимая шляпу с поклоном, достойным королевского двора. — Я начинаю думать, что вы не просто детектив, а ходячий хронометр. Это пугающе и восхитительно одновременно.

Элеонора остановилась перед ним, её взгляд скользнул по его лицу, оценивая.

— Пунктуальность — вежливость королей, мистер Блэквуд. И единственное, что у меня пока что бесплатно. Вы готовы? Или будем дальше упражняться в комплиментах, давая вору время для следующего ограбления?

— О, всегда готов, — он улыбнулся, подставляя локоть. — И позвольте заметить, вы выглядите… абсолютно подходяще для роли моей ассистентки. Строго, серьёзно и при этом так, что любой сейф в вашем присутствии захотел бы раскрыться и выложить все свои секреты.

Она проигнорировала его локоть, но уголки её губ дрогнули.

— Я здесь, чтобы фиксировать факты, мистер Блэквуд, а не покорять сейфы своей внешностью. Идёмте.

Путь к дому баронессы Уинтерборн занял не более двадцати минут. Себастьян заполнял его лёгкой болтовней о погоде, архитектуре и последней театральной постановке, наблюдая за ней краем глаза. Она отмахивалась от его флирта, как от назойливой мухи, но он ловил моменты, когда её взгляд становился заинтересованным, а ответы — чуть более колкими, чем требовала вежливость. Это была игра, и он обожал игры.

Особняк баронессы был чуть скромнее хартфордского, но не менее внушительным: трёхэтажное здание из кремового камня, утопающее в зелени. И вот тут Себастьян остановился, делая вид, что поправляет перчатку.

— Взгляните-ка, — тихо сказал он, кивнув в сторону стены. — Местный плющ. Очень… густой. И очень цепкий. Практически лестница для того, кто не боится испачкать перчатки.

Элеонора проследила за его взглядом. Плющ, старый и мощный, покрывал стену до самого третьего этажа, его ветвистые стебли образовывали почти что сетку. Её глаза сузились.

— Вы думаете, он мог…

— Я думаю, что если я, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, могу это заметить, то человек, планирующий кражу, тем более. Запомним это.

Их впустили после того, как Себастьян, сияя самой обезоруживающей улыбкой, объяснил дворецкому, что он — детектив, нанятый графиней Монтгомери для консультации по безопасности после серии таких ужасных происшествий, и, конечно, он просто не мог не предложить свои услуги почтенной баронессе Уинтерборн, также пострадавшей. Лесть сработала, как и всегда.

Баронесса, пожилая дама с лицом, напоминавшим сердитую сову, приняла их в салоне. Себастьян пустил в хол всё своё обаяние, разговаривая о «новейших методах защиты сейфов» и «уязвимости расписания прислуги». Элеонора стояла чуть позади, склонившись над блокнотом, и делала вид, что записывает каждое слово. Её сосредоточенность была так убедительна, что Себастьян едва не рассмеялся.

— …и, конечно, чтобы дать максимально точные рекомендации, мне было бы полезно взглянуть на место, откуда были похищены украшения, — плавно подвёл он к цели. — Чтобы оценить точки входа, освещение… вы понимаете.

Баронесса, польщённая вниманием и слегка ошеломлённая водопадом профессиональных терминов, кивнула.

— Конечно, конечно. Эмили! — она позвонила в колокольчик. — Проведите мистера Блэквуда и его… секретаршу в мою спальню.

Комната была похожа на будуар леди Хартфорд только в том, что тоже стоила целого состояния. Но здесь царил не розовый, а сине-серебристый шик. Воздух пах лавандой и воском.

— Мисс Браун, — обратился Себастьян к Элеоноре официальным тоном, — осмотрите окно, балкон, измерьте расстояние до ближайших деревьев. Я займусь сейфом.

Он дал ей отойти к окну, а сам сделал вид, что изучает массивную шкатулку для драгоценностей на туалетном столике. Но его нос, всегда чуткий к табаку, уловил нежный, почти неуловимый шлейф. Он знал этот запах. «Монтекристо». Слабый, выветрившийся, забитый духами, но он был здесь. Тот же призрак, что и в доме Хартфордов.

— Здесь пахнет сигарами, — тихо, но чётко произнесла Элеонора у окна. Она не смотрела на него, будто разговаривая сама с собой, делая пометку в блокноте. — Недавно. Или не очень. Но запах въелся в шторы.

— Зафиксируйте, — так же официально ответил он. Их взгляды встретились на секунду — в её глазах было понимание. Одна ниточка потянулась от одного дома к другому. Но больше ничего. Ни запонок, ни очевидных следов.

Слишком чисто. Как будто кто-то знал, что мы придём.

Через десять минут они вышли из спальни, поблагодарив баронессу за предоставленную возможность и пообещав прислать подробный отчёт. Всё шло по плану. Но у Себастьяна в голове крутилась другая мысль — мадам Дюбуа. Гувернантка. Доступ ко всему дому. Нервозность, о которой говорили слуги. Доминик упоминал её в досье как возможную, но маловероятную из-за масштаба. Но что, если они ошибались?

Они спускались по лестнице в прихожую, когда он принял решение.

— Мисс Браун, — сказал он громко, нарочито деловито. — Я думаю, нам стоит уточнить у горничных графини расписание дежурств в ту ночь. Подождите меня в прихожей, я схожу на кухню, поговорю со служанками.

Он видел, как в её глазах мелькнуло удивление (они не договаривались об этом), но она лишь кивнула.

— Конечно, сэр.

Себастьян направился к чёрной лестнице, но вместо кухни свернул в боковой коридор, ведущий в крыло для прислуги. Он знал расположение комнат — подготовка была его коньком. Дверь в комнату гувернантки была третьей слева. Он оглянулся, убедился, что коридор пуст, и бесшумно вошёл.

Комната была маленькой, опрятной, но с налётом усталости. На столе — стопка учебников по французскому, несколько дешёвых романов. Он начал быстрый, но тщательный осмотр. Ничего в ящиках стола, кроме письменных принадлежностей. Ничего под кроватью. Он уже начал сомневаться, когда его взгляд упал на старый, потертый сундук у стены.

Защелка поддалась без звука. И там… там это было.

Не рубины и не сапфиры. Серебро. Много серебра. А точнее — серебряные ложки. Дюжины их. Все разные — с гербами, вензелями, причудливыми узорами. Он взял одну. На обратной стороне чернилами было выведено: «Хартфорд». Другую — «Монтгомери». Третью — с именем какого-то графа, не фигурировавшего в их деле.

— Боже правый, — прошептал он. — Это же не воровка. Это… коллекционер мелкой посуды?

Под ложками лежала пачка писем, перевязанная ленточкой. Он быстро развернул верхнее. Письмо было на французском, почерк слабый, дрожащий.

«…Дорогая Селина, лекарства снова подорожали, но доктор говорит, есть надежда… Ты не должна так много работать, я знаю, как тебе тяжело…»

В этот момент дверь скрипнула.

Себастьян мгновенно захлопнул сундук, но было поздно прятаться. На пороге стояла Элеонора, её глаза были круглыми от изумления.

— Что вы… — начала она, но он резким жестом прижал палец к губам и указал на дверь. Шаги. Лёгкие, быстрые, женские. Дюбуа.

Паника длилась долю секунды. В комнате был только один приличный тайник — высокий, двустворчатый платяной шкаф. Себастьян, действуя на чистом инстинкте, рванулся вперёд, схватил Элеонору за руку и, почти подняв её, втолкнул в тёмную глубину шкафа, втиснувшись следом. Дверь захлопнулась как раз в тот момент, когда дверь в комнату открылась.

Темнота накрыла их, густая, как смоль, и невероятно тесная. Запах нафталина, лаванды и старого дерева ударил в нос. Себастьян оказался прижат к Элеоноре вплотную, его спина упиралась в висящие платья, её блокнот врезался ему в рёбра. Его руки, чтобы удержать равновесие, инстинктивно обхватили её талию, а её ладонь упёрлась ему в грудь. Он чувствовал всё: каждый её прерывистый, горячий выдох у себя под подбородком, мягкую линию её бедра, прижатого к его ноге, упругость её груди, сдавленной между их телами. Её собственный запах — мыло, тёплая кожа и что-то неуловимо пряное — пробивался сквозь аромат старой шерсти, сводя с ума.

Чёрт возьми, Блэквуд, соберись. Это не то место и не то время.

Но его тело, вероломное и не подчиняющееся разуму, уже отреагировало на близость, на панику, на её подавленный вздох, который он почувствовал, а не услышал. Прилив крови, стремительный и неудержимый, заставил его сознание мучительно проясниться. Он пытался отодвинуться, но шкаф не давал ни сантиметра.

Элеонора поняла. Он почувствовал, как она аж вздрогнула всем телом, а затем застыла, будто превратилась в статую. Её пальцы, всё ещё лежавшие на его груди, непроизвольно сжали ткань его жилета. В темноте её смущение, растерянность и осознание были почти осязаемыми.

Снаружи послышался звук открываемого и закрываемого сундука, потом шаги. Мадам Дюбуа, видимо удовлетворившись, что её сокровища на месте, ушла. Дверь в комнату закрылась.

Тишина. Густая, давящая, наполненная их совместным, прерывистым дыханием.

Себастьян знал, что должен что-то сказать. Сделать это шуткой. Разрядить адскую неловкость.

Он наклонился к самому её уху, его губы почти касались мочки, и выдохнул тише шепота, голос хриплый от смущения и чего-то ещё:

— Прошу прощения за… ээ… непредвиденную демонстрацию безусловного рефлекса моего организма. Видимо, инстинкт выживания у него как-то странно перепутан с другими… базовыми потребностями.

Он почувствовал, как она содрогнулась — на этот раз явно от попытки подавить смех. Её плечи затряслись беззвучно, а грудь, всё ещё прижатая к нему, содрогнулась, отчего ему стало ещё хуже и… лучше одновременно.

— Вы… невыносимы, — прошептала она в ответ, и в её шёпоте звенели сдерживаемые рыдания. — Это… самый непрофессиональный и абсурдный…

— Самый, — согласился он, и его собственная истерика, смешанная с диким возбуждением, подкатывала к горлу. — Нам надо срочно придумать оправдание на случай, если меня сейчас выдаст… эта непрошенная реакция. Скажем, что я страдаю от спонтанных приступов рыцарской отваги в тесных пространствах?

Они стояли так ещё несколько мгновений, пока эхо их беззвучного смеха не улеглось, сменившись новой, более осознанной неловкостью. Теперь, когда непосредственная угроза миновала, близость ощущалась ещё острее. Он медленно, стараясь не касаться её лишний раз, отпустил её талию и отодвинулся насколько позволяло пространство.

Они вывалились из шкафа, как перезрелые яблоки, отдышавшись и всё ещё давясь смехом. Элеонора поправила платье, не глядя на него, её щёки горели ярким румянцем.

— Что вы тут делали? — спросила она прямо, её голос был низким и серьёзным. — Я ничего не видела, кроме вашей спины у сундука.

— Потому что в сундуке и было всё интересное, — сказал Себастьян, отряхивая пиджак от невидимой пыли и стараясь прийти в себя. Он чувствовал, как кровь наконец начинает отливать от определённых мест, возвращая ясность мысли. — Но не здесь. Обсудим на улице.

Они выбрались из комнаты и, сохраняя деловые лица, покинули дом баронессы, вежливо попрощавшись.

На улице, под холодным ноябрьским небом, Себастьян сделал глубокий вдох, будто вынырнув из воды. Он повернулся к Элеоноре.

— Она ворует ложки, — сказал он просто. — Серебряные. Много. С гербами всех домов, где были кражи, и ещё десятка других. В сундуке лежат письма от больной матери во Франции. Она продаёт серебро на лекарства.

Элеонора замерла, переваривая информацию. Её взгляд стал острым, аналитическим.

— Подождите. Почему вы вообще пошли в её комнату? Мы договаривались только об осмотре места кражи.

В её тоне не было обиды — лишь холодная констатация факта. Себастьян почувствовал лёгкий укол. Да, они договаривались и он нарушил это негласное правило.

— Она значилась в нашем с Домиником списке, — ответил он, пожимая плечами. — Нервная, скрытная, с тёмным пятном в биографии. Версия была слабой, но проверить её, пока мы были в доме, казалось логичным.

Элеонора медленно кивнула, её лицо было непроницаемым. В её карих глазах, однако, мелькнуло нечто понимающее — почти ироничное. Как будто она думала: «Ага. Значит, так. У каждого свои секреты».

— Ну что ж, — наконец сказала она. — Наше расследование выявило опасную преступницу, терроризирующую высший свет… столовым серебром.

Себастьян не сдержал улыбки. Её тон был идеальной смесью разочарования и иронии.

— Именно. И я считаю, что такой прорыв заслуживает небольшой передышки. Позвольте пригласить вас на чашечку кофе? Я знаю одно неприметное место, где кофе крепкий, а пирог — достойный вашего острого ума.

Он смотрел на неё, ожидая отказа, очередной колкости. Но Элеонора, всё ещё с лёгким румянцем на щеках подняла на него взгляд. В её глазах плескалась усталость, азарт и что-то ещё, чего он не мог определить.

— Знаете что, мистер Блэквуд? — сказала она. — После шкафа, коллекции ложек и ваших… «приступов рыцарской отваги»… чашка кофе звучит как невероятно нормальная и привлекательная идея.

Себастьян улыбнулся — широко, искренне, чувствуя, как что-то тёплое и лёгкое разливается у него в груди.

— В таком случае, мисс Вестбрук, прошу вас. Впереди — только кофе, пирог и, осмелюсь надеяться, приятная беседа. Без погонь, без книг и, клянусь, — он приложил руку к сердцу, — без тесных шкафов. По крайней мере, на сегодня.

Он предложил ей руку. И на этот раз, после секунды колебания, она её приняла.

И они направились к тому самому маленькому кафе «У Беранже», даже не подозревая, какая буря ждёт их там.

Кафе «У Беранже»

16:00

Кафе встретило их теплом, запахом свежемолотого кофе и корицы. Себастьян провёл Элеонору к столику у окна, откуда открывался вид на серую, оживлённую улицу. Газовая лампа над столиком отбрасывала тёплый, интимный свет. Он помог ей снять пальто, его пальцы ненадолго коснулись её плеч — прикосновение было невинным, но отчего-то заставило его сердце биться чуть быстрее.

Пока он усаживался напротив, то позволил себе на мгновение просто посмотреть на неё. Элеонора снимала перчатки — медленно, сосредоточенно, будто это действие требовало всей её концентрации. Он знал этот жест. Она собирала мысли. Готовилась к разговору.

Усталость, которую она так старательно скрывала весь день, проступала в лёгких тенях под глазами. Но глаза горели — азартом, упрямством, жаждой разгадки. Волосы, уложенные утром в строгую причёску, слегка растрепались, и одна тонкая прядь упала на щеку. Она её не заметила.

Боже, как же она прекрасна, когда забывает изображать броню.

Элеонора почувствовала его взгляд и подняла глаза. На секунду их взгляды встретились, и в её карих глазах мелькнуло что-то — удивление? Смущение? Интерес? — прежде чем она отвела взгляд, потянувшись к меню.

— Рекомендую яблочный пирог, — сказал Себастьян, прочищая горло и стараясь вернуть себе непринуждённый тон. — Здесь его делают с такой корицей, что хочется продать душу за второй кусок.

— Звучит опасно, — сухо заметила Элеонора, но уголки её губ дрогнули. — Но, пожалуй, я рискну. И чашку чая, пожалуйста. Крепкого.

К их столику подошёл официант — пожилой мужчина с впечатляющими седыми усами и добродушным, но проницательным взглядом. Себастьян его знал — бывал здесь достаточно часто.

— Две порции пирога, чай для леди и мой обычный двойной эспрессо, — заказал он.

Официант кивнул, окинул их быстрым, оценивающим взглядом, и удалился с едва заметной улыбкой в усах.

Себастьян облокотился на стол.

— Ну, мисс Вестбрук, признайтесь — сегодня был неплохой день для детектива. Мы раскрыли одно мини-преступление, не были пойманы и даже… — он чуть коварно прищурился, — укрепили взаимопонимание в экстремальных условиях.

Он видел, как предательский жар поднимается к её щекам.

— Если под «укреплением взаимопонимания» вы подразумеваете незапланированное заточение в шкафу с последующей… демонстрацией ваших рефлексов, то, пожалуйста, давайте исключим этот метод из нашего арсенала.

Себастьян рассмеялся — звонко, заразительно. Несколько посетителей обернулись на этот звук, но ему было всё равно.

— Обещаю. Только официальные методы. Осмотр, допрос, анализ… — он наклонился чуть ближе через стол, и его голос стал тише, интимнее. — И, возможно, совместное обсуждение улик за хорошим пирогом. Кстати, о уликах…

В этот момент как из-под земли вырос официант с подносом.

— Чай для леди, — произнёс он торжественно, водружая фарфоровую чашку перед Элеонорой. — Свежезаваренный, без сахара, как вы любите.

Элеонора моргнула.

— Я здесь впервые.

— Значит, у вас хороший вкус, — невозмутимо парировал официант и, с выражением человека, выполняющего священную миссию, удалился.

Себастьян проводил его взглядом, в котором читалось смешанное восхищение и лёгкое раздражение.

— Он… очень внимателен, — заметил он дипломатично.

— Или очень любопытен, — усмехнулась Элеонора, отхлебнув чаю.

Себастьян наблюдал, как она пьёт — осторожно, маленькими глотками, явно наслаждаясь теплом после холодного дня. Её пальцы, тонкие и изящные, обхватили чашку, и он поймал себя на мысли, что хочет взять эту руку в свою. Просто так. Без повода.

Ты в глубокой, глубокой беде, Блэквуд.

— Итак, — он встряхнул головой, возвращаясь к делу, — давайте разберёмся, что мы выяснили. Дюбуа — красная селёдка. Ворует ложки, а не драгоценности. Дом Уинтерборн имеет плющ до третьего этажа — идеальную лестницу. И тот же запах «Монтекристо» в спальне баронессы.

Элеонора кивнула, доставая свой блокнот.

— У меня запонка Торнтона из будуара Хартфордов и окурок той же марки — «Монтекристо» — под деревом у их окна. — Она открыла блокнот на странице с пометками. — Вопрос: почему Торнтон, который курит «Партагас», оказывается в будуаре, где пахнет «Монтекристо»?

Себастьян задумчиво постучал пальцами по столу.

— Либо он не один действовал. Либо кто-то хочет направить нас на него. Запонка слишком удобная улика — как будто её оставили специально.

— Или он действительно потерял её в спешке, — парировала Элеонора. — Люди под давлением совершают ошибки.

— Справедливо, — согласился Себастьян. — Но окурки «Монтекристо»… они появляются в двух домах. У Хартфордов и у Уинтерборн. Один и тот же вор оставляет один и тот же след.

К их столику снова материализовался официант с двумя тарелками пирога.

— Для джентльмена, — он поставил одну тарелку перед Себастьяном с аккуратностью хирурга, точно между его локтями. — И для прекрасной леди.

Вторая тарелка опустилась перед Элеонорой. Официант на мгновение задержался, его взгляд скользнул от неё к Себастьяну и обратно. Потом он наклонился чуть ближе к Себастьяну, понизив голос до конспиративного шёпота:

— Молодой человек, вы не спросили у леди, не хочет ли она сливок к пирогу.

Себастьян замер, ошеломлённый.

— Я… прошу прощения. Мисс Вестбрук, не желаете ли…

— Нет, благодарю, — поспешно ответила Элеонора, явно с трудом сдерживая смех.

Официант кивнул с видом человека, который только что предотвратил серьёзную социальную катастрофу, и величественно удалился.

Себастьян проводил его взглядом, чувствуя смесь благодарности и желания швырнуть в него салфеткой.

— Он нас опекает, — прошептал он, глядя Элеоноре в глаза. — Как строгий дядюшка на первом свидании племянника.

— Это не свидание, — автоматически возразила она, но её щёки предательски порозовели, и Себастьян почувствовал, как его сердце делает кувырок.

— Конечно нет, — согласился он, но в его голосе была мягкая, тёплая насмешка. — Это деловая встреча. С пирогом.

Элеонора фыркнула — тихо, по-девичьи, и отрезала кусочек пирога. Корица, яблоки, хрустящее тесто. Себастьян наблюдал, как она жуёт, как её глаза расширяются от удивления.

— Вы не преувеличивали, — призналась она, и в её голосе было столько искреннего удовольствия, что он почувствовал себя победителем. — Пирог стоит любых жертв.

— Даже моего общества? — лукаво спросил он, отрезая свой кусок.

— Даже вашего, — она встретила его взгляд, и в её глазах промелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Хотя, признаю, вы сегодня были… полезны.

— Полезен, — повторил он, прижимая руку к сердцу с комичным видом раненого. — Какая страсть. Я таю от такого комплимента.

— Не таете, — парировала она, и её губы изогнулись в улыбке. Настоящей, открытой улыбке, без защитной иронии. — И вообще, я имела в виду как детектив, а не как…

Она осеклась, понимая, что загнала себя в угол.

— Не как что? — Себастьян наклонился вперёд, положив локти на стол. Его улыбка стала мягче, интимнее. — Не как компаньон? Не как человек, с которым приятно провести день? Не как…

— Эспрессо готов! — объявил официант, возникая у стола с крошечной чашечкой, которую он водрузил прямо между ними.

Себастьян закрыл глаза и тихо застонал.

— Он издевается, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Это месть. За что-то, что я сделал в прошлой жизни.

Элеонора не сдержала смеха — искреннего, звонкого, который вырвался наружу, несмотря на все попытки сохранить достоинство. Она прикрыла рот рукой, но её плечи тряслись, а глаза блестели слезами смеха.

Себастьян опустил руки на стол и посмотрел на неё. Её смех, её сияющие глаза, растрепавшаяся прядь волос, румянец на щеках — всё это было так живо, так настоящее, что у него перехватило дыхание.

Вот оно. Вот то самое чувство, которое я искал всю жизнь и не знал, что ищу.

Официант удалился, довольный произведённым эффектом. Себастьян отпил эспрессо — горького, крепкого, обжигающего, — и позволил себе просто насладиться моментом. Тёплым светом, запахом корицы, её присутствием напротив.

— Кстати, — сказала Элеонора, когда смех улёгся, — есть ещё одна зацепка, которую я хотела обсудить. Леди Беатрис Фэйрфакс.

Себастьян приподнял бровь.

— Дебютантка? Что с ней?

— На балу у Хартфордов она вела себя странно. Жалась к стенам, как тень. А потом, ближе к полуночи, бесследно исчезла. Никто не видел, когда она ушла и как. — Элеонора открыла блокнот, показывая свои записи. — Для дебютантки, которая должна блистать, это... странно. Либо она чего-то боялась, либо что-то делала.

Себастьян откинулся на спинку стула, задумчиво постукивая пальцами по столу.

— Прячется, значит, — протянул он. — Или что-то делает, что не хочет, чтобы её видели. Свидетельница? Соучастница? Или…

— Или жертва шантажа, — закончила Элеонора. — Тихая мышка, которую никто не замечает. Идеальное прикрытие или идеальная мишень.

Они переглянулись, и Себастьян почувствовал, как между ними вспыхивает та самая искра взаимопонимания — когда мысли текут в одном направлении, когда не нужны слова.

Он уже собирался сказать что-то важное — что именно, он и сам не знал, но чувствовал, что слова вот-вот сложатся, — когда над их столом легла тень.

Длинная. Холодная. Накрывшая их стол, будто кто-то задул свечу.

Себастьян почувствовал это раньше, чем увидел. Изменение атмосферы. Холод, просочившийся сквозь тепло кафе. Он поднял глаза — и его сердце ухнуло вниз.

Элеонора замерла, смех застыл в её горле. Он видел, как её лицо побледнело, глаза расширились. Она смотрела не на него, а за его плечо, и в её взгляде было нечто между ужасом и… виной.

Себастьян медленно обернулся, хотя уже знал, кого увидит.

Доминик Блэквуд стоял над ними.

Он был в своём безупречном чёрном пальто, с лицом, высеченным из мрамора. Его глаза, всегда тёмные, сейчас были абсолютно чёрными, бездонными. В них не было ярости. Не было презрения. Только пустота.

И это было страшнее всего.

Себастьян почувствовал, как всё внутри него сжимается. Он знал этот взгляд. Видел его однажды, когда их отец умер, и Доминик стоял у гроба, не проронив ни слезы, но с такой же мёртвой пустотой в глазах.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Время, казалось, остановилось. Гул кафе, звон посуды, голоса — всё отступило, превратилось в белый шум. Остались только они трое и звенящая тишина между ними.

Доминик стоял неподвижно, глядя на Элеонору. Не на Себастьяна. Словно брата для него в этот момент не существовало. Секунда. Две. Вечность.

Потом он заговорил. Его голос был тихим, ровным, отполированным до опасного зеркального блеска.

— Мисс Вестбрук, — произнёс он, не сводя с неё глаз. — Какая… поучительная картина.

Эти слова упали между ними, как три ледяных глыбы.

Себастьян видел, как Элеонора заставляет себя встретить его взгляд. Её сердце, наверное, колотилось так же бешено, как его собственное, но она не отвела глаза. Даже сейчас, испуганная и застигнутая врасплох, она не сдавалась.

Как же я восхищаюсь ею.

Себастьян медленно, с преувеличенной небрежностью, откинулся на спинку стула и обернулся к брату. Он натянул на лицо маску лёгкой, беззаботной улыбки — ту самую, которой прикрывался всю жизнь.

— Доминик! Какой сюрприз. Присоединишься? Пирог здесь восхитительный, я как раз собирался…

— Заткнись, Себастьян.

Фраза не была произнесена громко. Она была выдохнута с такой концентрированной яростью, что у него дрогнули веки. Его улыбка померкла, соскользнула с лица, как маска, которой она и была.

Доминик наконец перевёл взгляд на него. И вот тут, впервые за всё время, Себастьян увидел в его глазах нечто большее, чем холод. Боль. Быструю, подавленную, но настоящую. И это было хуже любой ярости.

— Ты пошёл к баронессе Уинтерборн. Осмотреть место преступления и проверить мадам Дюбуа.

Его голос был ровным, но Себастьян слышал в нём трещину. Тонкую, едва заметную, но она была.

— Доминик… — начал он, но брат его перебил.

— Ты солгал мне. — Это не было вопросом. Это была констатация факта, и от этого она звучала ещё страшнее. — Прямо. Глядя в глаза. Ты взял её с собой. Вступил в сговор с нашей конкуренткой.

Себастьян медленно поставил чашку на блюдце. Маска слетела окончательно. Он встретил взгляд брата — честно, открыто, не пытаясь оправдаться.

— Я предложил мисс Вестбрук сотрудничество, — ответил он спокойно, но твёрдо. — Обмен информацией. Временное перемирие. Это не предательство, Доминик. Это тактика.

— Тактика, — повторил Доминик, и его голос стал ещё тише. Опасно тише. — Ты называешь тактикой подрыв нашего расследования?

— Я называю тактикой использование всех доступных ресурсов, — парировал Себастьян, и в его тоне впервые появилась стальная нота. Он любил брата. Но он не позволит ему принизить то, что они с Элеонорой сделали сегодня. — Включая острый ум человека, который, между прочим, заметил детали, которые мы упустили.

— Острый ум, — Доминик усмехнулся — коротко, без капли веселья. — Конечно. Я уверен, что именно он привёл вас в это кафе. На несколько часов. С пирогом и смехом.

Себастьян почувствовал, как его собственная ярость поднимается — медленно, но неудержимо. Не за себя. За неё.

— Мы работали, мистер Блэквуд, — тихо, но твёрдо произнесла Элеонора, и Себастьян услышал в её голосе ту самую сталь, что звучала в библиотеке, когда она не дала Доминику себя сломить. — Обменивались находками. Строили версии. И если ваше расследование зашло в тупик — судя по вашей реакции, именно так и случилось, — то это не моя вина.

Себастьян резко обернулся к ней, его глаза расширились от изумления и… гордости. Она не отступала. Даже перед Домиником в его самом ледяном состоянии.

Потом он посмотрел на брата, и понимание медленно расползлось по его лицу.

— Эшфорд, — тихо сказал он. — Ты следил за ним весь день. И он… ничего. Тупик.

Доминик не ответил. Но что-то дрогнуло в его маске — едва заметно, но Себастьян заметил. Попал в точку.

Он видел, как напряжены плечи брата, как стиснуты его челюсти. Доминик потратил день впустую. Следил за ширмой, пока настоящий вор планировал следующий ход. А они с Элеонорой нашли реальные зацепки.

И это выводило Доминика из себя не потому, что они работали вместе. А потому, что они оказались правы.

— Я злюсь, — произнёс Доминик медленно, отчеканивая каждое слово, — на то, что пока я работал, следуя методу и логике, вы устроили… это. — Он обвёл рукой их стол — тарелки с крошками, чашки, интимный свет лампы.

Повисла пауза. Тяжёлая, наполненная невысказанным.

Себастьян видел, как брат борется с собой. Он знал Доминика. Знал, как тяжело ему даётся капитуляция.

Доминик развернулся, собираясь уйти.

Но Элеонора не позволила ему. Её голос прозвучал резко, властно:

— Подождите.

Доминик застыл, не оборачиваясь.

Себастьян видел, как она достаёт из кармана платок, разворачивает его на столе. Золотая запонка с гравировкой «A.T.» блеснула в свете лампы.

— Если вы так уверены, что я некомпетентна… взгляните на это.

Доминик медленно обернулся. Его взгляд упал на запонку, и Себастьян увидел, как его глаза сузились — острый, профессиональный интерес пробился сквозь маску холода.

— Где вы это взяли? — его голос был тихим, но в нём уже не было прежней ледяной ярости. Только концентрация детектива.

— В будуаре леди Хартфорд, — ответила Элеонора, и в её голосе была сталь. — В щели между половицей и ножкой туалетного столика. Капитан Торнтон потерял её, когда был там в ночь кражи.

Себастьян наблюдал за братом, видя, как трещина в его броне расширяется. Доминик подошёл к столу, взял запонку, повертел в пальцах. Детектив вытеснял оскорблённого брата — медленно, но неудержимо.

— Торнтон был наверху той ночью, — произнёс Доминик, скорее самому себе. — Слуги подтвердили. Отсутствовал около двадцати минут. — Он поднял взгляд на Элеонору. — Это серьёзная улика. Но недостаточная для обвинения.

— Я знаю, — кивнула она. — Потому что есть ещё кое-что.

Она достала второй платок, развернула. Окурок, поблёкший и подмокший, лежал на ткани.

— Под деревом у окна будуара. Дорогой табак. Очень дорогой.

Себастьян увидел, как лицо Доминика меняется. Детали складываются в его голове — быстро, точно, безжалостно.

— «Монтекристо», — выдохнул Доминик. — Там, где Эшфорд стоял и курил. Мы тоже нашли окурок этой марки. В будуаре. У сейфа.

Себастьян почувствовал, как его пульс учащается. Детали складывались, как пазл.

— Два окурка одной марки, — медленно проговорила Элеонора. — Один снаружи — там, где Эшфорд точно был. Другой внутри — там, где его никто не видел.

Себастьян наклонился вперёд, его глаза загорелись азартом разгадки.

— Подстава, — выдохнул он. — Кто-то знал, что Эшфорд курит «Монтекристо». Купил ту же марку. Оставил окурки, чтобы направить нас на него.

Доминик медленно опустил запонку на стол рядом с окурком. Он смотрел на них, как на детали головоломки, которая наконец начинала складываться.

Себастьян сделал глубокий вдох.

— У баронессы Уинтерборн, — тихо сказал он, — мы тоже почувствовали запах «Монтекристо». В спальне. Слабый, но он был. И снаружи — плющ на стене. Густой, крепкий. Идеальная лестница для подъёма.

Доминик медленно поднял взгляд.

— Как у Хартфордов дерево с веткой к окну, — закончил он тихо. — Один метод. Один вор.

— Профессионал, — добавила Элеонора. — Кто-то, кто планирует на несколько шагов вперёд. Кто создаёт ложные следы. Эшфорд — идеальный козёл отпущения. Долги, нервозность, окурки его марки… Всё указывает на него, но он не виновен.

— А Торнтон? — Доминик взял запонку, снова изучая гравировку. — Военный. Новые траты. Был в будуаре. Запонка его. Но он курит «Партагас», а не «Монтекристо»…

— Либо две подставы, — выдохнул Себастьян. — Либо он работал не один.

Повисла тишина. Тяжёлая, наполненная осознанием того, как близко они к разгадке, и как она ускользает.

Себастьян видел, как Доминик борется с собой — гордость против логики, ярость против необходимости. Он знал своего брата. Знал, как тяжело ему даётся признание собственной ошибки. Признание того, что кто-то другой был прав.

Наконец Доминик медленно, с преувеличенной осторожностью, опустился на край свободного стула. Не расслабился. Не откинулся. Сел так, будто готов вскочить в любую секунду.

Себастьян выдохнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. Он медленно протянул руку и положил её на стол — не касаясь брата, но рядом. Намекая: «Я здесь. Мы вместе».

Доминик не посмотрел на него. Но его плечи чуть опустились.

Официант, почуявший, что шторм миновал, робко приблизился, держа в руках меню, словно щит.

— Джентльмены… и леди… не желаете ли ещё кофе? — спросил он осторожно, будто обращаясь к дикому зверю, который может вот-вот прыгнуть.

Себастьян покачал головой, не сводя глаз с брата.

— Нет, благодарю. Но счёт, пожалуйста.

Официант кивнул и поспешил прочь, явно облегчённый, что может покинуть зону боевых действий.

Доминик сидел неподвижно, его взгляд был прикован к двум уликам на столе — запонке и окурку. Себастьян видел, как работает его ум, перебирая факты, выстраивая цепочки. Это была знакомая картина — брат в своей стихии, когда эмоции отступали, уступая место холодной логике.

Наконец Доминик заговорил. Его голос был тих, но в нём не осталось прежнего льда — только усталость и нечто похожее на капитуляцию.

— Итак, — он провёл рукой по лицу, — мы имеем запонку Торнтона в будуаре, окурки "Монтекристо" в двух разных местах и Эшфорда, который оказался ширмой для чего-то совсем иного. — Он поднял взгляд на Элеонору, и в его тёмных глазах мелькнуло нечто новое — не теплота, нет, но... признание. — Вы провели качественную работу, мисс Вестбрук. Эти улики меняют всю картину.

Себастьян увидел, как Элеонора выдохнула — медленно, с облегчением, не осознавая, что задерживала дыхание. Её пальцы, лежавшие на столе, расслабились.

Комплимент из уст Доминика Блэквуда стоит дороже золота. И она это знает.

— Благодарю, — произнесла она сдержанно, но Себастьян видел лёгкий румянец на её щеках.

Он откашлялся, привлекая внимание, чувствуя, что нужно сместить фокус, дать брату ещё немного времени остыть.

— Кстати, Доминик, мисс Вестбрук упоминала ещё одну зацепку. Дебютантка — леди Беатрис Фэйрфакс. Странное поведение на балу у Хартфордов.

Доминик перевёл взгляд на Элеонору, приподняв бровь — жест, приглашающий продолжить.

Элеонора кивнула, открывая свой блокнот.

— На балу она вела себя как призрак — жалась к стенам, избегала внимания. А ближе к полуночи исчезла. Полностью. Никто не видел, куда и как. — Она сделала паузу, взвешивая слова. — Для дебютантки, которая должна блистать, это... странно. Либо она чего-то боялась, либо что-то делала.

Доминик медленно кивнул, его взгляд стал острым, сфокусированным — детектив, а не оскорблённый брат.

— Свидетель или соучастница, — пробормотал он. — Или жертва шантажа. — Он достал свой блокнот, открыл на чистой странице и методично записал имя.

Себастьян наблюдал за этим ритуалом — знакомым, успокаивающим. Доминик возвращался к себе. К работе. К тому, что он умел лучше всего — раскладывать хаос по полочкам.

Потом Доминик поднял глаза на Себастьяна.

— Мадам Дюбуа. Ты её проверял?

Себастьян кивнул, его лицо стало серьёзным.

— Проверял. Она ворует. Но не драгоценности — столовое серебро. Ложки, вилки, всё с гербами. Целая коллекция в сундуке, включая предметы из всех трёх домов. — Он сделал паузу, его голос смягчился. — Продаёт на лекарства для больной матери во Франции. Письма лежали там же. Она не наш вор, Доминик. Просто отчаявшаяся женщина.

Доминик записал и это, его лицо оставалось непроницаемым, но Себастьян заметил, как слегка смягчилась линия его рта.

Он не бессердечен. Просто носит броню толще моей.

— Значит, Эшфорд — единственная намеренная ширма, — констатировал Доминик, откладывая карандаш. — Кто-то очень хорошо его изучил. Знал про долги, про сигары, про привычки. Использовал как идеального козла отпущения. — Его взгляд метнулся между Элеонорой и Себастьяном. — Что ещё?

Себастьян и Элеонора переглянулись — быстрый обмен взглядами, в котором было понимание и готовность работать вместе. Потом, слегка перебивая друг друга, они начали складывать детали мозаики.

Себастьян видел, как Доминик слушает, записывает, его карандаш летает по страницам. Это был танец, который они танцевали годами — он и брат. Но теперь в нём появилась третья фигура, и странным образом это не нарушало баланс, а дополняло его.

Когда они замолчали, Доминик медленно поднял голову.

— Один метод, — произнёс он тихо. — Доступ снаружи через естественные точки — деревья, плющ. Внутри — никаких следов взлома, сейфы открыты профессионально. Окурки для подставы Эшфорда. — Он постучал карандашом по блокноту. — Это не одиночка. Это координация.

Элеонора наклонилась вперёд, и Себастьян почувствовал, как она вся подалась вперёд — азарт охотника, почуявшего след.

— Лакей, — сказала она. — Тот, которого я видела на всех трёх мероприятиях. — Она посмотрела прямо на Доминика, и в её голосе прозвучала уверенность. — У вас больше связей, чем у меня. Вы наверняка проверяли эту зацепку. Что вы выяснили?

Доминик не стал отпираться. Он кивнул Себастьяну, и тот полез в портфель, доставая тонкую папку. Себастьян протянул её Элеоноре, наблюдая, как её глаза загораются при виде официальных документов.

— Агентство "Силвер", — начал он. — Два найма. Два разных имени — Джон Брукс и Эдвард Грэм. Но описание идентичное: высокий, тёмные волосы, военная выправка, держится не как слуга. Оба исчезли сразу после краж.

Элеонора открыла досье, пробежала глазами по строчкам, и Себастьян видел, как её дыхание учащается.

— Это он, — выдохнула она. — Призрак.

— Но, — Доминик поднял палец, и его голос стал жёстче, — в доме Монтгомери его нет. Графиня нанимала прислугу через собственные каналы. Никто подходящий под описание в списках не значится.

Элеонора нахмурилась, её пальцы скользили по документам.

— Значит, там он действовал иначе, — медленно проговорила она, её ум уже работал, выстраивая версии. — Либо другое прикрытие... либо ему не нужно было внедряться. — Её глаза расширились. — У него уже был доступ. Кто-то из своих.

Повисла тишина, тяжёлая от понимания.

Себастьян почувствовал, как холодок пробегает по спине. Он посмотрел на брата и увидел то же самое осознание в его глазах.

— Инсайдер, — подтвердил Доминик тихо. — Кто-то из круга графини. Кто присутствовал на всех трёх мероприятиях и имел полную свободу передвижения.

Себастьян откинулся на спинку стула, его лицо было задумчивым.

— Оливер Монтгомери. Сын графини. Он был на всех трёх. У него полный доступ к дому матери, он знает её контакты, расписание... Идеальная позиция.

— Или кто-то из близкого окружения, — добавила Элеонора. — Мисс Вествейл, компаньонка. "Ничего не видит, всё слышит".

Себастьян видел, как она колеблется, прежде чем произнести следующие слова:

— Или даже... сама графиня?

Доминик покачал головой.

— Графиня наняла нас. Устроила соревнование. Это было бы слишком рискованно и бессмысленно, если она сама организатор. — Он сделал паузу. — Но окружение... да. Это возможно.

Он закрыл блокнот. Его взгляд стал жёстким, но в нём больше не было той ледяной пустоты, что была десять минут назад. Теперь это был взгляд детектива, принимающего решение.

— У нас три направления, — произнёс он, глядя на них обоих. — Торнтон — физическая улика, мотив. Беатрис Фэйрфакс — странное поведение, потенциальная свидетельница. И личность "призрака", возможно связанного с кем-то из круга Монтгомери.

Он достал карманные часы, взглянул на циферблат.

— Времени мало. Пять дней до следующего вечера графини. Если мы не остановим вора сейчас, он ударит снова.

Доминик убрал часы и посмотрел сначала на Себастьяна, потом на Элеонору. Его челюсть напряглась, будто следующие слова давались ему с физической болью.

— Мне... не нравится признавать это. Но факты говорят сами за себя. Порознь мы топчемся на месте. Я потратил день на ложный след. Вы двое... — он сделал паузу, и Себастьян увидел, как что-то борется в его глазах, — нашли реальные зацепки. Если мы хотим поймать этого вора, нам придётся работать сообща. По-настоящему.

Себастьян почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Это было больше, чем признание ошибки. Это было предложение мира. От Доминика. Человека, который скорее проглотил бы битое стекло, чем признал свою неправоту.

Боже. Он действительно это сказал.

— Разделимся, — предложил Себастьян, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, не выдавая облегчения. — Покроем все три направления.

Доминик кивнул.

— Я возьму Торнтона. Слежка, проверка контактов, финансов. Выясню, кто его новая спутница и был ли он в сговоре. Военный с долгами и запонкой на месте преступления — слишком очевидно, чтобы игнорировать.

— Я займусь "призраком", — подхватил Себастьян. — Вернусь в агентство "Силвер", выясню, кто заказывал этих лакеев. И прощупаю круг графини Монтгомери. Кто-то из её окружения знает больше, чем говорит.

Оба посмотрели на Элеонору. Себастьян видел, как она выпрямляется, её подбородок поднимается — жест вызова и решимости, который он уже научился любить.

— Я возьму леди Беатрис, — сказала она твёрдо. — Выясню, почему она исчезла, что видела, чего боится. Дебютантка будет говорить с женщиной легче, чем с вами. — Она позволила себе лёгкую, колкую улыбку, и Себастьян увидел в ней ту самую Элеонору, что сражалась с ними в библиотеке. — У меня есть опыт притворяться безобидной.

Себастьян фыркнул, давясь смехом.

— Безобидной. Вы. Женщина, которая сбила меня с ног книгой и оставила шишку на неделю.

Даже Доминик — и тот не сдержал едва заметного дрожания уголков губ. Мгновение, но Себастьян его поймал.

Прогресс. Невероятный, исторический прогресс.

Элеонора чуть покраснела, но её улыбка не померкла.

— Том III "Истории Римской империи" — отличное оружие. Рекомендую.

Доминик достал чистый листок из блокнота, быстро нацарапал адрес и протянул ей.

— Завтра вечером, в восемь, — произнёс он. — Соберёмся, поделимся находками, скорректируем план.

Элеонора взяла листок, её пальцы на мгновение коснулись пальцев Доминика. Себастьян увидел, как брат не отдёрнул руку — просто позволил контакту случиться и естественно завершиться.

Она прочитала адрес: "Бейкер-стрит, 47".

— Ваш офис?

— Наш, — поправил Себастьян, и в его голосе прозвучало что-то тёплое, почти собственническое. — Теперь и ваш. По крайней мере, на время этого дела.

Доминик помедлил, потом добавил тише, и Себастьян услышал в его голосе нечто новое — нотку заботы, которую брат обычно тщательно прятал:

— Будьте осторожны, мисс Вестбрук. Если Беатрис — не свидетельница, а звено... она может быть опасна. Или кто-то может быть опасен для неё. Не действуйте в одиночку, если почувствуете угрозу.

Элеонора встретила его взгляд. Тёмные глаза Доминика, больше не холодные — серьёзные, обеспокоенные, почти... мягкие.

Себастьян почувствовал странное сжатие в груди. Не ревность. Нет. Что-то другое. Понимание, что Доминик видит в ней то же, что и он — силу, ум, храбрость. И беспокоится. По-настоящему.

— Буду, — пообещала Элеонора. — Я не собираюсь стать жертвой в собственном расследовании.

Доминик кивнул и поднялся — плавно, с безупречной выправкой, но что-то в нём изменилось. Броня треснула. Не рассыпалась — просто дала трещину, через которую просочился живой человек.

Себастьян тоже встал, его рука на мгновение легла на плечо брата — короткое прикосновение. Прощение и благодарность.

Доминик не отстранился. Более того — его рука на секунду накрыла руку Себастьяна. Сжала. Отпустила.

Мы в порядке. Мы снова братья.

Элеонора поднялась последней, пряча блокнот и платки с уликами в карман. Себастьян видел, как она собирает себя — выпрямляет спину, поправляет пальто, надевает маску достоинства, которой защищалась от мира.

Но он уже видел, что под ней. Видел её смех, её страсть к разгадке, её храбрость. И то, как она смотрит на него, когда думает, что он не замечает.

Они вышли из кафе втроём — странная, неровная коалиция. Два брата и женщина, которая несколько часов назад была их соперницей, а теперь стала чем-то большим.

Официант проводил их взглядом из-за стойки, и на его лице была улыбка человека, который только что стал свидетелем исторического события.

На пороге они остановились. Лондонский вечер окутал их сыростью и запахом дыма. Газовые фонари зажигались один за другим, превращая улицы в реку жёлтого, мерцающего света.

— До завтра, — сказал Доминик, и его голос был почти... тёплым. Не горячим — Доминик никогда не был горячим. Но не ледяным. Где-то посередине. Человеческим.

— До завтра, — эхом отозвалась Элеонора.

Доминик кивнул им обоим и направился к своему экипажу, его силуэт быстро растворился в сумерках.

Себастьян и Элеонора остались вдвоём на тротуаре. Тишина между ними была странной — не неловкой, но наполненной чем-то невысказанным.

Себастьян повернулся к ней. Свет фонаря падал на её лицо, высвечивая тонкую линию скул, тёмные ресницы, чуть приоткрытые в задумчивости губы.

Я мог бы смотреть на неё вечно.

— Сегодня был... интересный день, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычного флирта. Только искренность.

Элеонора подняла на него взгляд, и в её глазах плескалось что-то тёплое.

— Интересный — дипломатичное слово для «катастрофический, неловкий, но странно продуктивный».

Себастьян рассмеялся — тихо, мягко.

— Точнее не скажешь. — Он сделал шаг ближе, и его голос стал ещё тише. — Элеонора... спасибо. За то, что не сбежала, когда Доминик появился. За то, что выдержала его ярость и показала ему улики. Вы могли просто уйти.

Она покачала головой.

— Нет. Не могла. У нас дело. И теперь мы команда. Даже если это временная, хрупкая и странная команда.

— Лучшая команда, в которой я когда-либо был, — произнёс он, и это не было преувеличением.

Их взгляды встретились и задержались. Секунда. Две. Себастьян чувствовал, как что-то натягивается между ними — невидимая нить, притяжение, которое было одновременно пугающим и неизбежным.

Он хотел поцеловать её. Боже, как он хотел. Наклониться, стереть расстояние, почувствовать вкус её губ, узнать, такие ли они мягкие, как кажутся.

Но он не стал.

Не сейчас. Не после того дня, что они пережили. Не когда она смотрит на него с таким доверием.

Вместо этого он медленно взял её руку — в перчатке, холодную от вечернего воздуха — и поднёс к губам. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но он вложил в него всё, что не мог сказать вслух.

— До завтра, Элеонора, — прошептал он. — Будьте осторожны. Пожалуйста.

Её пальцы дрогнули в его руке.

— До завтра, Себастьян.

Он отпустил её руку, и она развернулась, быстро зашагав по улице. Он смотрел, как её силуэт удаляется, растворяется в вечерней толпе, пока она не скрылась за углом.

Только тогда Себастьян позволил себе выдохнуть — долго, дрожаще.

Я влюблён. Безнадёжно, безоговорочно, катастрофически влюблён.

И где-то в ночном Лондоне его брат думал о том же самом деле, о тех же уликах.

И, возможно, о той же самой женщине.

Но это было осознание на завтра.

Сегодня они стали командой.

А завтра — посмотрим.