Глава 6. Мокрый детектив

Апартаменты Доминика Блэквуда, Белгравия

07:30

Доминик Блэквуд встретил рассвет у окна. Обычно в это время он был поглощён работой:перечитывал досье, выстраивал хронологии, искал логику и наводил порядок в фактах. Но сегодня он просто сидел,глядя на просыпающийся Лондон, и пытался понять, что, чёрт возьми, с ним произошло вчера.

Я, Доминик Блэквуд, вышел из себя из-за... чашки кофе и смеха.

Он провёл рукой по лицу, чувствуя царапающую щетину. Анализ. Ему нужен был анализ — холодный, беспристрастный, как если бы он разбирал улики преступления.

Факт первый: Он увидел Себастьяна и Элеонору в кафе. Вместе. Смеющихся. Расслабленных.

Факт второй: Его реакция была непропорциональна ситуации. Ярость. Холодная, всепоглощающая ярость, которая обрушилась на них, как лавина.

Факт третий: Эта ярость была иррациональна. Непрофессиональна. Недостойна.

Он встал, начал ходить по комнате — десять шагов до стены, разворот, десять шагов обратно. Старая привычка, помогающая думать.

Почему это задело меня так сильно?

Профессиональная ревность? Да, частично. Пока он тратил день на Эшфорда — ширму, красную селёдку, — они работали вместе и нашли реальные улики. Запонку Торнтона. Окурок «Монтекристо». Связь между двумя домами. Он проиграл этот раунд, и это жгло.

Но этого было недостаточно, чтобы объяснить ту бурю, что разразилась в его груди, когда он увидел их.

Доминик остановился у зеркала, посмотрел на своё отражение. Тёмные круги под глазами. Напряжённая челюсть. Человек, который потерял контроль.

А потом, медленно, как яд, просочилась другая мысль.

Она смотрела на него так, как никогда не посмотрит на меня.

Элеонора. Её лицо в свете лампы. Смех, искренний и лёгкий. Глаза, полные тепла, когда она смотрела на Себастьяна. Не на меня. На него.

Доминик стиснул края умывальника, костяшки пальцев побелели.

Это не ревность. Это не может быть ревностью. Я не...

Но мысль уже пустила корни, и он не мог её выдернуть.

Кого я ревную? Его к ней? Или её к нему?

Элеонора — женщина, которая ворвалась в его жизнь как ураган, которая не отступила перед его холодом, которая смотрела ему в глаза и не дрогнула. Которая нашла улики, которые он упустил. Которая была... невыносимо, раздражающе, захватывающе интересной.

И Себастьян. Его брат. Который умел быть лёгким, обаятельным, который мог заставить её смеяться. Который сидел с ней в кафе, и между ними была та самая лёгкость, которой у Доминика не было и никогда не будет.

Он может быть с ней таким... живым. А я только отталкиваю.

Воспоминание о том, что он сказал ей в библиотеке, ударило, как пощёчина.

«Ваше "расследование" — это самоубийство. Вы пахнете нищетой и отчаянием».

Боже. Я сказал это. Я действительно это сказал.

Стыд — горячий, жгучий — поднялся из живота к горлу. Он видел её лицо после этих слов. Бледное. Глаза, полные подавленной боли и ярости. Она не заплакала. Но он ранил её. Глубоко.

И вчера, в кафе, вместо того чтобы извиниться, он устроил ледяную бойню. Снова.

Доминик резко отвернулся от зеркала, не в силах смотреть на себя.

Я веду себя как хам. Не как профессионал. Не как джентльмен. Как хам, которого пугает то, что он не может контролировать.

А что он не мог контролировать?

Её.

Себастьяна.

Себя.

Он подошёл к столу, где лежало досье на Торнтона. Открыл его, уставился на строчки, но буквы расплывались перед глазами.

Сосредоточься. Дело. Работа. Это ты умеешь. Это ты можешь контролировать.

Капитан Арчибальд Торнтон. Военный в отставке. Запонка на месте преступления. Новые траты. Нервозное поведение.

Сегодня он будет следить за ним. Найдёт ответы. Докажет, что он всё ещё блестящий детектив, несмотря на вчерашний провал.

Вернёт контроль.

Над делом.

Над собой.

Доминик закрыл досье, оделся — безупречно, как всегда, — и вышел в холодное лондонское утро.

Но образ Элеоноры, смеющейся в свете лампы, не отпускал его.

Клуб "Уайтс"

11:15

Доминик занял позицию на противоположной стороне улицы от клуба "Уайтс" — одного из самых престижных джентльменских клубов Лондона. Он стоял в тени здания, газета в руках служила привычным прикрытием, но его взгляд был прикован к входу.

Капитан Торнтон обычно появлялся между одиннадцатью и полуднем. Швейцар клуба, облагодетельствованный щедрой суммой, подтвердил это вчера вечером.

Доминик ждал.

Слежка требовала терпения. Концентрации. Полного погружения в задачу.

Но сегодня его ум не подчинялся.

Вместо того чтобы фокусироваться на двери клуба, он обнаруживал, что его взгляд соскальзывает на прохожих. На пару, идущую по противоположной стороне улицы — молодой человек что-то оживлённо рассказывал, а девушка смеялась, прикрывая рот рукой. Именно так. Точно так же, как она. Как Элеонора смеялась в кафе.

Доминик резко отвёл взгляд, стиснув зубы.

Сосредоточься, чёрт возьми.

Дверь клуба открылась. Высокий мужчина в тёмном пальто, с военной выправкой, шрам на левой щеке.

Торнтон.

Доминик сложил газету, приготовился следовать.

Капитан спустился по ступеням, огляделся — быстро, нервно — и направился по улице. Не к своим обычным апартаментам в Мейфэре, а в противоположную сторону.

К Белгравии.

Доминик последовал, сохраняя дистанцию. Торнтон шёл быстро, периодически оглядываясь. Классическое поведение человека, который не хочет быть замеченным.

Они углубились в респектабельный район — широкие улицы, белые таунхаусы с колоннами, ухоженные частные сады.

На перекрёстке Доминик едва не столкнулся со знакомым лицом — лорд Беркли, старый приятель отца. Пожилой джентльмен с тростью, явно направлявшийся в свой клуб.

— Доминик! Какая встреча! — начал было лорд, но Доминик слишком резко отшатнулся, едва не сбив его с ног.

— Прошу прощения, милорд, спешу! — бросил он через плечо, не останавливаясь.

Лорд Беркли остался стоять с разинутым ртом, опираясь на трость.

Превосходно, Блэквуд. Теперь половина клуба будет обсуждать твою грубость.

Но Торнтон уже сворачивал за угол. Доминик ускорил шаг, догоняя.

Капитан остановился у одного из домов — элегантного, с чёрной дверью и латунным молотком.

Доминик узнал адрес мгновенно.

Резиденция виконта Хартфорда.

Торнтон огляделся ещё раз, потом быстро прошёл к боковой калитке, ведущей в частный сад.

Доминик подождал несколько секунд, потом последовал.

Сад был обширным — аккуратные газоны, спящие розовые кусты, старые деревья. В дальнем конце белела оранжерея, стеклянная, сверкающая на холодном ноябрьском солнце.

Торнтон направлялся именно туда.

Доминик прижался к стене дома, двигаясь вдоль неё к оранжерее, укрываясь за кустами роз. Сквозь стеклянные стены он увидел две фигуры.

Торнтон.

И женщина.

Доминик осторожно приблизился, присел за особенно густым кустом, откуда открывался хороший обзор.

Женщина была одета в изящное дневное платье цвета слоновой кости. Светлые волосы собраны в элегантный пучок. Красивая, изящная, явно из высшего общества.

Леди Хартфорд. Жена виконта.

Доминик наблюдал, его детективный ум уже работал, фиксируя детали.

Торнтон взял руку леди Хартфорд, поднёс к губам — не формальный поцелуй джентльмена, а что-то более интимное, задерживающееся, нежное.

Леди Хартфорд улыбнулась — мягко, с такой теплотой, что это было видно даже на расстоянии.

Они говорили — Доминик не слышал слов, но видел языки тела. Близость. Доверие. Нежность, которая не подделывается.

А потом Торнтон обнял её.

Не дружески. Не утешающе.

Страстно.

Леди Хартфорд ответила, прижавшись к нему, руки обвились вокруг его шеи.

Поцелуй был долгим, глубоким, абсолютно недвусмысленным.

Роман.

Первая мысль Доминика была чисто детективной, холодной, профессиональной:

Ещё один подозреваемый исключён. Запонка в будуаре, странное поведение на балу, нервозность — всё объясняется романом. Торнтон не вор. Он любовник. Ещё одна красная селёдка, ведущая в никуда. Время потрачено впустую.

Но потом, нежданно-негаданно, пришла вторая волна чувств.

Он смотрел на эту страсть — на то, как они держали друг друга, как целовались, не стесняясь, не думая о последствиях, просто отдаваясь чувству — и ему стало... неловко.

Почти завидно.

Не из-за леди Хартфорд, боже упаси. А из-за этой лёгкости, с которой они позволяли себе быть уязвимыми. Открытыми. Настоящими.

Они могут. Просто могут. А я...

Он вспомнил кафе. Как вошёл, холодный и яростный. Как обрушился на них ледяной лавиной вместо того, чтобы просто... поговорить. Спросить. Понять.

Вместо разговора я устроил ледяную бойню. Вместо того чтобы признать, что мне больно, я ранил их обоих.

Доминик почувствовал, как что-то сжимается в груди — острое, неприятное осознание собственной неспособности быть... человеком. Не детективом. Не машиной для раскрытия преступлений. Просто человеком, который может сказать: «Мне больно. Я не понимаю, что со мной происходит. Помогите».

Себастьян мог. Элеонора могла. Даже эти двое в оранжерее, рискующие скандалом и разводом, могли.

А он — нет.

Я всегда выстраиваю баррикады. И потом злюсь, когда остаюсь за ними один.

Именно в этот момент самоанализа, когда его защита ослабла, когда его ум был в другом месте, разбирая не улики преступления, а обломки собственной души...

Его нога наступила на ветку.

Хруст.

Громкий, предательский, оглушительный хруст.

Торнтон и леди Хартфорд разорвали поцелуй, обернулись.

Чёрт.

Доминик замер, прижавшись к кусту роз. Шипы впились в пальто, но он не шевельнулся.

— Кто там?! — Торнтон шагнул вперёд, рука инстинктивно потянулась к поясу — старая военная привычка.

Доминик быстро оценил ситуацию.

Вариант первый: Бежать. Недостойно и подозрительно.

Вариант второй: Объяснить правду. Разрушить их тайну и, возможно, получить неприятности от разъярённого военного.

Вариант третий: Импровизировать.

Он выбрал третий вариант.

Доминик вышел из-за куста, намеренно пошатываясь, изображая пьяного джентльмена, который заблудился после долгой ночи в клубе.

— Ш-шпрошу прощения! — пробормотал он, специально запинаясь и растягивая слова. — Я... я ишкал... туалет. Нет, не туалет. Выход. Или... вход? — Он оглянулся с преувеличенной растерянностью. — Где я вообще?

Торнтон и леди Хартфорд уставились на него.

— Вы пьяны, — произнесла леди Хартфорд с выражением брезгливого удивления.

— Абшолютно, — Доминик согласился с энтузиазмом, делая ещё один неуверенный шаг и едва не упав. — Клуб. Был в клубе. Виски. Много виски. Хорошего виски. А может, плохого. Не помню. Потом... — он театрально повёл рукой, — всё размылошь. Как я здешь оказался?

— Это сад виконта Хартфорда, — Торнтон приблизился, изучая его с подозрением. — Частная собственность.

— О! — Доминик изобразил озарение, широко раскрыв глаза. — Виконт! Мой друг! Мы вмешьте учились! В Итоне! Или это был Оксфорд? Нет, погодите... — он нахмурился, будто напрягая память, — это был кто-то другой...

Он сделал ещё шаг вперёд, демонстративно разглядывая оранжерею, оступился...

И полетел прямо в декоративный фонтан.

Холодная вода ударила, как пощёчина.

Доминик вынырнул, отфыркиваясь, промокший до нитки. Вода стекала с волос, заливала глаза, пропитала пальто, которое стало невыносимо тяжёлым.

— Прокляьтье! — пробормотал он, пытаясь выбраться и цепляясь за скользкий край. — Кто... кто поставил фонтан на дорогу?! Это же... опашно!

Леди Хартфорд прикрыла рот рукой, но её плечи затряслись от сдерживаемого смеха.

Торнтон выглядел разрывающимся между раздражением и нежеланной жалостью.

— Помогите мне вывести его, Арчи, — наконец сказала леди Хартфорд тихо.

Торнтон вздохнул — тяжело, как человек, примирившийся с неизбежным, — и протянул руку.

— Давайте, сэр. Вылезайте.

Доминик принял помощь, неуклюже выбрался из фонтана. Вода хлюпала в ботинках, стекала с полы пальто, капала с волос прямо на мраморную плитку. Он выглядел как утопленник, которого выловили из Темзы после трёх дней пребывания в воде.

— Благодарю, — пробормотал он, пытаясь выжать воду из рукава и только усугубляя ситуацию. — Вы... вы очень добры. Оба. Прекрашная пара. Краши-и-ивая.

Торнтон и леди Хартфорд обменялись быстрым, встревоженным взглядом.

— Мы не пара, — начала она осторожно.

— Конечно, конечно! — Доминик закивал так энергично, что вода полетела во все стороны. — Шекрет. Я понимаю. Я джентльмен. — Он попытался приложить палец к губам в жесте конспирации, промахнулся и ткнул себе в нос. — Ничего не шкажу. Никому. Даже шебе.

Торнтон сжал челюсть, но в его глазах Доминик увидел нечто новое — не подозрение, а облегчение. Пьяный джентльмен не был угрозой. Просто неудобным свидетелем, чьё слово никто не воспримет всерьёз.

— Сэр, — произнёс капитан с натянутым терпением, — я провожу вас к выходу. И настоятельно рекомендую протрезветь перед тем, как появляться в приличном обществе.

— Мудрый шовет! — Доминик позволил Торнтону взять себя под руку и повести через сад к калитке. — Очень мудрый. Вы... вы военный, да? У вас военная поштупь. Я вижу эти вещи. У меня глаз.

— Да. В отставке, — коротко ответил Торнтон, явно желая поскорее избавиться от своего непрошенного гостя.

— Герой! — Доминик попытался похлопать его по плечу, промахнулся и едва не упал снова. — Мы должны пить за героев! У вас ешьть виски? Хороший виски?

— Нет, — Торнтон открыл калитку, буквально вытолкал Доминика на улицу. — Идите домой. Спите. Пейте воду. Много воды. И забудьте, что видели здесь.

— Что я видел? — Доминик изобразил искреннюю растерянность, глядя на него мутными глазами. — Я не помню. Всё... размыто. Виски. Проклятый виски. Больше никогда!

Торнтон захлопнул калитку с выражением человека, выполнившего тяжёлую, но необходимую обязанность.

Доминик пошёл по улице, всё ещё изображая пьяного — шатаясь, бормоча что-то невнятное, периодически останавливаясь, чтобы с глубокомысленным видом изучить фонарный столб.

Только свернув за угол, вне поля зрения, он выпрямился, отжал воду с пальто (безрезультатно — оно осталось насквозь мокрым) и выругался.

Тихо.

Творчески.

С чувством.

Фонтан. Я упал в проклятый фонтан. Притворяясь пьяным. Чтобы скрыть слежку за парой любовников, которые не имеют отношения к делу.

Он посмотрел на себя — вода стекала с полы пальто, оставляя за ним мокрый след на тротуаре. Его шляпа безнадёжно промокла и потеряла форму. Ботинки хлюпали при каждом шаге.

Если Себастьян узнает... он будет смеяться год. Возможно, остаток жизни.

Но миссия, по крайней мере, была выполнена.

Доминик направился домой, оставляя за собой предательский мокрый след и ощущение, что сегодняшний день был катастрофой не только профессионально, но и... как-то глубже.

Он потерял контроль.

Над слежкой.

Над собой.

Что со мной происходит?

Ответа не было.

Только хлюпанье мокрых ботинок и холодный ноябрьский ветер, пробирающий до костей.

Бейкер-стрит, 47. Офис агентства "Блэквуд и Блэквуд"

18:30

Себастьян сидел за столом, окружённый стопками бумаг, когда дверь распахнулась.

Он поднял взгляд — и застыл.

В дверном проёме стоял Доминик.

Точнее, нечто, отдалённо напоминающее Доминика.

Волосы прилипли ко лбу и торчали в разные стороны. Пальто, обычно безупречное, висело на нём тяжёлым, промокшим комом. Брюки были мокрыми до колен. С него стекала вода, образуя лужу на пороге.

Себастьян медленно отложил перо.

Секунда молчания.

Две.

Потом на его лице медленно, как восход солнца, расползлась улыбка. Широкая. Сияющая. Абсолютно восхитительная.

— Боже всемогущий, — произнёс он благоговейно. — Ты... рыбу ловил? В Темзе? В рабочее время?

— Заткнись, — буркнул Доминик без злобы, сбрасывая промокшее пальто с таким видом, будто оно лично его предало.

Себастьян не заткнулся. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и оглядел брата с видом критика, оценивающего произведение искусства.

— Серьёзно, что случилось? На тебя напала банда уток? Ты пытался переплыть Ла-Манш и сбился с курса? Тебя столкнули с моста обиженные преступники?

Доминик прошёл к камину, оставляя за собой мокрый след, как улитка. Он сбросил промокший жилет, остался в рубашке, которая прилипла к телу и тоже была насквозь мокрой.

— Я... проводил наблюдение, — произнёс он сквозь зубы, не глядя на брата. — Возникли непредвиденные обстоятельства.

— О! — Себастьян подался вперёд, его глаза загорелись азартом. — «Непредвиденные обстоятельства»! Это звучит в тысячу раз интереснее, чем моя скучная бумажная работа. Ну, давай, делись. Расскажи брату. Утонул, спасая котёнка? Благодарная вдова в знак признательности столкнула тебя в пруд? Или, может, ты наконец решил принять ванну, но перепутал ванну с общественным фонтаном?

Доминик метнул в него взгляд — такой, что любой нормальный человек заткнулся бы и отступил. Но Себастьян не был нормальным человеком. Он был младшим братом, и это давало ему иммунитет.

— Я упал в фонтан, — наконец признал Доминик, глядя в огонь камина, а не на Себастьяна. — В саду виконта Хартфорда. Пришлось притворяться пьяным, чтобы меня не раскрыли.

Повисла тишина.

Себастьян фыркнул.

Ещё раз.

Потом рассмеялся — громко, заразительно, от всего сердца.

— Ты... ты притворялся пьяным?! — он схватился за живот, давясь от смеха. — Ты! Доминик «Я-никогда-не-теряю-контроль» Блэквуд! Изображал пьяницу!

— Это была необходимая импровизация, — отрезал Доминик, но его уши покраснели.

— О боже, — Себастьян вытер слёзы. — Мне нужны детали. Все детали. Ты пел? Танцевал? Пытался обнять фонарный столб?

— Я выполнял задание, — Доминик повернулся к нему, и в его взгляде было что-то между раздражением и... смирением. — И да, пришлось изобразить... некоторую степень опьянения.

— Некоторую степень, — повторил Себастьян, всё ещё улыбаясь. — Доминик, это лучший день в моей жизни. Нет, подожди. Второй лучший. Первый был, когда мисс Вестбрук ударила нас книгой.

— Она ударила тебя, — сухо поправил Доминик.

— Детали, — отмахнулся Себастьян. — Суть в том, что ты, мой безупречный, всегда контролирующий ситуацию брат, упал в фонтан и притворялся пьяным. Это... — он прижал руку к сердцу, — это прекрасно. Это поэзия.

Доминик повернулся к нему, и на его лице было выражение человека, который принял неизбежное.

— Ты закончил?

— Почти, — Себастьян поднялся, подошёл к шкафу и достал бутылку виски и два бокала. — Но сначала ты должен выпить. За успешную импровизацию и за то, что подарил мне историю, которой я буду развлекать наших внуков.

— У тебя нет детей, не говоря уже о внуках, — пробормотал Доминик, но принял протянутый бокал.

— Пока, — ухмыльнулся Себастьян. — Но надежда есть. Особенно если мисс Вестбрук окажется такой же снисходительной, как я надеюсь.

Он увидел, как что-то дрогнуло в лице Доминика — быстро, едва заметно, но он заметил.

Интересно.

Себастьян отпил виски, наблюдая за братом.

— Ладно, хватит издеваться, — сказал он мягче. — Серьёзно, что случилось? Ты же не теряешь объекты наблюдения. Никогда.

Доминик молчал долго, глядя в свой бокал.

Потом, тихо:

— Я отвлёкся.

— На что?

— На... мысли.

Себастьян присвистнул.

— Это серьёзно. Доминик Блэквуд отвлёкся на мысли во время слежки. — Он сделал паузу. — Эти мысли случайно не касались определённой темноволосой леди с талантом к насилию посредством литературы?

Доминик метнул на него взгляд — острый, предупреждающий.

— Я думал о деле.

— Конечно, — Себастьян кивнул с преувеличенной серьёзностью. — О деле. Не о том, как ты вчера устроил ледяной апокалипсис в кафе. Не о том, как она смотрела на тебя после. Не о...

— Себастьян, — голос Доминика был тихим, но в нём звучала просьба. — Прекрати.

Себастьян замолчал. Он видел в глазах брата то, что тот никогда не показывал — растерянность. Боль. Что-то, с чем Доминик не знал, как справиться.

— Хорошо, — сказал он мягко. — Прекращаю. Давай к делу. Торнтон?

Доминик выдохнул, будто сбрасывая тяжесть.

— Торнтон не наш человек. Он в романе с леди Хартфорд. Вся его подозрительность — из-за этого. Запонка, нервозное поведение, новые траты — всё объясняется. Он дарит ей подарки, встречается тайно. Запонка потеряна во время одного из свиданий.

Себастьян медленно кивнул, переваривая информацию.

— Значит, ещё одна красная селёдка.

— Именно, — Доминик отпил виски, его лицо стало жёстче. — Три подозреваемых. Эшфорд — шпион или информатор. Торнтон — любовник. Дюбуа — мелкая воровка. Все трое — ложные следы.

— Но зато мы знаем, кто не вор, — заметил Себастьян. — Это тоже прогресс.

— Прогресс был бы найти того, кто вор, — буркнул Доминик.

— О, так вот тут у меня новости, — Себастьян поставил бокал, вернулся к столу и взял тонкую папку. — Пока ты купался в фонтанах, я копал в направлении нашего «призрака». Агентство "Силвер", через которое его нанимали.

— И?

Себастьян протянул папку брату, в его глазах появился азартный блеск.

— У конторы есть тихий совладелец. Очень тихий. Настолько тихий, что его имя вообще не фигурирует в официальных документах. Пришлось покопаться в финансовых записях, налоговых декларациях, старых договорах аренды...

— Себастьян, — Доминик открыл папку, его терпение истончалось. — Кто?

— Двоюродный племянник Оливера Монтгомери. Сына графини.

Доминик застыл, глядя на документы.

Молчание было долгим, тяжёлым.

Потом он медленно поднял голову, и в его глазах Себастьян увидел то, что искал — острый, хищный интерес детектива, напавшего на след.

— Связь, — тихо произнёс Доминик. — Прямая связь между агентством, поставляющим "призрака", и семьёй Монтгомери.

— Именно, — Себастьян откинулся на край стола. — Оливер Монтгомери был на всех трёх мероприятиях. У него полный доступ к дому матери, он знает её контакты, расписание, планы. И теперь у нас связь с агентством, которое предоставляло лакея-призрака для двух из трёх краж.

— А на третьей, в доме его матери, «призрак» вообще не понадобился, — закончил Доминик. — Потому что Оливер сам там хозяин. Ему не нужно было внедряться.

Себастьян кивнул.

— Фокус смещается на дом Монтгомери.

Доминик закрыл папку, его ум уже работал, выстраивая новые цепочки, новые версии.

— Оливер Монтгомери. Сын графини. Доступ, связи, мотив... — он нахмурился. — Мотив. В чём мотив? Он наследник. У него нет финансовых проблем.

— Может, азарт? — предположил Себастьян. — Скука богатого бездельника? Или...

— Или кто-то его шантажирует, — тихо сказал Доминик. — Карточные долги, неудачные инвестиции, скандал, который нужно скрыть... Вариантов много.

— Нужно копать в его финансы, — Себастьян постучал пальцем по столу. — И поговорить с людьми из его круга. Осторожно. Если он наш человек, спугнуть его сейчас — потерять всё.

Доминик кивнул. Он подошёл к карте Лондона, где красные булавки отмечали три дома. Его палец завзавис над четвёртой, пока не отмеченной точкой — особняком графини Монтгомери.

— Через четыре дня её музыкальный вечер, — произнёс он. — Если мы правы, он ударит там. Под носом у всех нас.

— Дерзко, — заметил Себастьян.

— Гениально, — поправил Доминик. — Если он сын графини, он знает каждый закоулок дома. Каждую лазейку. Может двигаться свободно, не вызывая подозрений. Идеальное преступление.

— Если мы не остановим его, — добавил Себастьян.

Доминик повернулся к нему, и впервые за весь вечер на его лице появилось нечто похожее на решимость.

— Мы остановим.

Себастьян улыбнулся.

— Вот это мне нравится. Мокрый, но решительный Доминик — это прогресс.

— Заткнись и налей ещё виски, — буркнул Доминик, но в его голосе не было яда. Почти... тепло.

Себастьян налил, протянул брату бокал.

— За мокрых детективов и дерзких воров, — произнёс он, поднимая свой.

— За то, чтобы поймать ублюдка до того, как он ударит снова, — поправил Доминик, и они чокнулись.

Они пили в молчании — не напряжённом, а... комфортном. Молчании братьев, которые прошли через бурю и остались на одной стороне.

Себастьян отпил, наблюдая за Домиником краем глаза. Брат стоял у окна, смотрел на темнеющий Лондон. Его рубашка всё ещё была влажной, волосы растрепаны — так непохоже на обычного безупречного Доминика.

Что-то с ним происходит. Что-то, что он не может контролировать. И это его пугает.

— Доминик, — тихо сказал Себастьян.

— Что?

— Вчера в кафе... — он сделал паузу, подбирая слова. — Я не хотел, чтобы это выглядело как предательство. Работа с ней. Это было... тактическое решение.

Доминик молчал долго.

Потом, не оборачиваясь:

— Я знаю.

— Но ты всё равно взбесился.

— Я... отреагировал непропорционально, — признал Доминик тихо. — И я сожалею об этом.

Себастьян чуть не подавился виски.

— Ты... сожалеешь? Ты, Доминик Блэквуд, извиняешься?

— Я не извиняюсь, — быстро поправил Доминик. — Я констатирую факт. Моя реакция была иррациональной.

— Ого, — Себастьян присвистнул. — Это почти то же самое. Записать на память?

— Себастьян.

— Шучу, шучу, — он поднял руки в примиряющем жесте. — Но, серьёзно... ты в порядке?

— Я всегда в порядке.

— Это самая большая ложь, которую ты когда-либо говорил, — мягко заметил Себастьян. — И мы оба это знаем.

Доминик наконец обернулся. На его лице было столько всего — усталость, растерянность, что-то ещё, что Себастьян не мог назвать.

— Я не знаю, что со мной, — признался Доминик тихо, и эти слова, казалось, давались ему физически больно. — Я не понимаю, почему я... реагирую так. На неё. На вас обоих. Это иррационально. Непрофессионально. И я ненавижу это.

Себастьян посмотрел на брата — по-настоящему посмотрел. И увидел то, что Доминик так старательно прятал. Боль. Страх. Желание, которое пугало его больше, чем любой преступник.

— Доминик, — сказал он мягко, — ты не машина. Ты человек. И людям свойственно... чувствовать.

— Я не хочу чувствовать, — Доминик стиснул бокал так сильно, что Себастьян испугался, что стекло треснет. — Чувства — это хаос. Потеря контроля. Слабость.

— Или сила, — парировал Себастьян. — Смотря как использовать.

Доминик покачал головой, отпил виски.

— У тебя всегда есть ответы, — пробормотал он.

— Нет, — Себастьян улыбнулся грустно. — Но я научился притворяться, что есть. Это помогает.

Они замолчали снова.

Себастьян видел, как брат борется с чем-то внутри себя — чем-то, что не поддавалось логике, дедукции, контролю.

Он влюбляется. И это разрывает его на части.

Но он не стал говорить это вслух. Не сейчас. Доминик ещё не готов услышать.

Вместо этого Себастьян поднялся, подошёл к шкафу и достал сухую рубашку.

— На, — бросил он брату. — Переоденься. Ты выглядишь как утопленник. А у нас через... — он взглянул на часы, — через двадцать минут должна появиться наша третья.

Доминик поймал рубашку, нахмурился.

— Третья?

— Элеонора, — напомнил Себастьян. — Мы договорились встретиться в восемь. Делиться находками. Помнишь?

Он увидел, как Доминик замер, как что-то изменилось в его лице.

— Она придёт сюда, — медленно произнёс Доминик. Не вопрос. Констатация.

— Да. Ты сам дал ей адрес, — Себастьян прищурился. — Проблемы?

— Нет, — слишком быстро ответил Доминик. — Никаких проблем.

Но Себастьян видел, как напряглись его плечи. Как он отвернулся, начал расстёгивать мокрую рубашку.

Он не готов. Боится встречи с ней после вчерашнего.

Себастьян ничего не сказал. Просто вернулся к столу, налил себе ещё виски и уселся на край, закинув ногу.

Они ждали.

Молчание не было неловким. Просто... наполненным ожиданием.

Себастьян отпивал виски, разглядывая бумаги на столе, но его мысли были в другом месте.

Она придёт. И что тогда? Доминик будет холоден и отстранён? Или наконец позволит себе быть человеком?

Минуты тянулись.

Часы на камине показывали без пяти восемь.

Себастьян поймал себя на том, что прислушивается — к шагам на лестнице, к скрипу половиц в коридоре.

Доминик не двигался. Стоял, как статуя, глядя в окно.

Готовится. Выстраивает защиту.

Часы отбил ровно восемь.

Шаги на лестнице.

Лёгкие, быстрые, решительные.

Себастьян почувствовал, как его пульс участился.

Доминик замер, пальцы сжали бокал сильнее.

Пауза перед дверью.

Потом — стук.

Три коротких, уверенных удара.

Доминик вздрогнул — едва заметно, но Себастьян заметил. Он не обернулся. Просто стоял, спиной к двери, и Себастьян знал, что брат собирает осколки своего контроля, пытается надеть маску холодного детектива. Затем выдохнул, выпрямился, и его голос, когда он наконец заговорил, прозвучал странно ровно:

— Войдите.

Ручка двери медленно повернулась.

И Элеонора Вестбрук шагнула в офис агентства "Блэквуд и Блэквуд".