Глава 7. Откровения

Наблюдая за другими, Элеонора Вестбрук поняла: искусство слежки мало похоже на приключенческий роман. Это монотонное, зябкое занятие, где главное — не талант, а выносливость. Впрочем, некоторые — вроде Доминика и Себастьяна — превращали эту рутину в настоящее искусство.

А она? Она была женщиной. И это давало ей совершенно иное преимущество.

Леди Беатрис Фэйрфакс посещала книжную лавку «У мистера Хэтчарда» каждый вторник и пятницу между двумя и четырьмя часами дня. Эту информацию Элеонора добыла у миссис Феллоуз (которая знала всё обо всех) ценой двадцатиминутной беседы о погоде, здоровье королевы и скандальном разводе некой герцогини.

Сейчас был вторник. Без пятнадцати три.

Элеонора стояла в отделе поэзии, делая вид, что изучает сборник Теннисона, но на самом деле наблюдая за входом. Книжная лавка была почти пуста — несколько пожилых джентльменов в читальном зале, клерк за прилавком, сонно перебиравший счета.

Дверь открылась, впуская холодный ноябрьский воздух и хрупкую фигуру в сером пальто.

Беатрис Фэйрфакс.

Элеонора мельком видела её на балу у Хартфордов — мышка, прижимающаяся к стенам, избегающая внимания. Сейчас, в тусклом свете лавки, она выглядела... иначе. Не испуганной. Сосредоточенной. Глаза — светло-серые, умные — быстро сканировали полки с той самой жадностью, которую Элеонора узнавала в себе самой.

Беатрис направилась прямиком в дальний угол — к полкам с романами.

Элеонора дала ей минуту, потом неспешно последовала, прихватив Теннисона для правдоподобности.

Беатрис стояла перед полкой, вытягивая тонкий том в бордовом переплёте. На корешке золотом: «Страсти маркизы. Том II».

Элеонора остановилась рядом, сделав вид, что изучает соседнюю полку.

— Слышала, что у этого автора довольно... смелый слог, — негромко заметила она, не глядя на Беатрис.

Та вздрогнула, едва не уронив книгу, обернулась. Её лицо вспыхнуло румянцем.

— Я... это не... — она заикалась, прижимая книгу к груди, как будто её застукали за чем-то предосудительным.

Элеонора улыбнулась — мягко, без осуждения.

— Простите, не хотела вас смущать. Просто я сама иногда читаю такое. — Она понизила голос до доверительного шёпота. — Общество считает это неприличным, но разве у женщин нет права на... фантазию?

Беатрис замерла, её серые глаза расширились от удивления.

— Вы... вы тоже читаете? — в её голосе прозвучало нечто среднее между надеждой и недоверием.

— Читаю. — Элеонора пожала плечами. — И считаю, что если мужчинам позволено обсуждать политику и охоту, нам позволено хотя бы читать о том, что волнует нас.

Беатрис медленно выдохнула, её плечи расслабились.

— Вы... не такая, как другие, — осторожно произнесла она. — Обычно дамы либо притворяются шокированными, либо действительно шокированы.

— А я, — Элеонора протянула руку, — Элеонора Вестбрук. И я скорее шокирую общество, чем оно меня.

Беатрис на секунду замешкалась, потом осторожно пожала протянутую руку.

— Беатрис Фэйрфакс. — Она слегка наклонила голову. — Мы встречались?

— Мельком, на балу у Хартфордов — кивнула Элеонора. — Но я вас помню. Вы... держались в стороне от толпы. Как и я.

— Толпа утомляет, — тихо призналась Беатрис. — Все эти разговоры ни о чём, притворство...

— Полностью согласна. — Элеонора сделала паузу, потом, словно невзначай: — Не хотите выпить чаю? Здесь, в читальном зале, подают неплохой. И можно спокойно поговорить. Без толпы.

Беатрис колебалась — секунду, две. Потом кивнула.

— С удовольствием.

Они устроились за маленьким столиком в углу читального зала. Чай был крепким, чуть горьковатым. Беатрис держала чашку обеими руками, будто грелась.

— Вы сказали, что шокируете общество, — начала она осторожно. — Чем, если не секрет?

Элеонора улыбнулась — на этот раз с вызовом.

— Я детектив.

Беатрис застыла, чашка замерла на полпути к губам.

— Детектив? Женщина-детектив?

— Именно. — Элеонора откинулась на спинку стула. — Расследую преступления, ищу улики, допрашиваю свидетелей. Всё то, что общество считает неподходящим для хрупкой дамской натуры.

— Боже мой, — прошептала Беатрис, и в её глазах вспыхнуло нечто — восхищение, любопытство, жадный интерес. — Это же... невероятно. Вы правда это делаете? Сами?

— Сама. — Элеонора отпила чаю. — И знаете что? Я чертовски хороша в этом.

Беатрис рассмеялась — тихо, прикрывая рот рукой, но искренне.

— Вы необычная, мисс Вестбрук.

— Элеонора, пожалуйста. И вы тоже, держу пари, необычнее, чем кажетесь.

Беатрис замолчала, её пальцы нервно теребили край салфетки.

— Я... пишу, — призналась она наконец, не поднимая глаз. — Романы. Те самые... откровенные.

Элеонора ахнула — но не от шока, а от восхищения.

— Вы автор? Беатрис, это же блестяще!

— Вы так думаете? — Беатрис наконец подняла взгляд, в её глазах читалась неуверенность. — Большинство сочли бы это скандальным. Неприличным.

— Большинство скучны и лицемерны, — отрезала Элеонора. — А вы создаёте нечто настоящее. Смелое. Я восхищена.

Беатрис выдохнула, и напряжение, которое она держала в плечах, растаяло.

— Спасибо. Вы даже не представляете, как это важно услышать. — Она сделала паузу. — Никто не знает. Публикуюсь под псевдонимом. Если бы общество узнало...

— Ваша репутация была бы уничтожена, — закончила Элеонора. — Я понимаю. Именно поэтому я держу своё расследование в тайне от большинства знакомых.

Они обменялись взглядами — двух женщин, которые вышли за рамки дозволенного и нашли друг в друге понимание.

— Могу я... — Беатрис замялась. — Могу я показать вам фрагмент? Я как раз работаю над новой главой, и мне нужно мнение... человека, который не будет меня осуждать.

— Конечно! — Элеонора подалась вперёд, её любопытство детектива проснулось в полную силу. — Мне было бы очень интересно.

Беатрис полезла в свою сумочку, достала тонкую тетрадь в кожаной обложке. Открыла на закладке, протянула.

— Вот этот фрагмент. Я не уверена, достаточно ли он... убедителен.

Элеонора взяла тетрадь, опустила взгляд на страницу.

Почерк был изящным, слегка наклонным. Чернила — тёмно-синие.

Она начала читать.

«Он ворвался в её покои без стука, без предупреждения — словно вихрь, сметающий тишину. Джульетта оторвалась от созерцания ночного неба и обернулась. Сердце заколотилось, но страха не было. Она ждала этогомгновения.

— Вам не следует быть здесь, милорд, — прошептала она, однако в голосе не звучало ни капли твёрдости.

— Я знаю, — отозвался он глухим, чуть хрипловатым голосом. — Но больше не в силах держаться вдали.

Три широких шага — и он уже рядом. Руки уверенно легли на её талию: властно, но бережно. Сквозь тонкую ткань ночной сорочки она ощутила жар его ладоней, и по телу прокатилась волна тепла, заставляя кожу покрыться мурашками.

— Я думала о вас, — призналась она, дыхание стало прерывистым. — Каждую ночь. Каждую невыносимо долгую ночь.

— И я о вас, — его лицо приблизилось так, что она почувствовала тепло его дыхания на своих губах. — Вы лишили меня покоя, Джульетта. Не могу ни есть, ни спать — лишь мечтать о том, каково это: коснуться вас, ощутить вкус ваших губ.

Его поцелуй обрушился на неё, как шторм. Она ахнула — настолько сильным, жарким, неизбежным оказался этот поцелуй. Его язык проник в её рот, требовательный и настойчивый, и она ответила с той же неистовой страстью, впиваясь пальцами в его плечи.

Он прижал её к себе — тесно, до дрожи. Она ощутила каждую линию его тела: твёрдость мускулов груди, силу бёдер… и ещё нечто — горячее, напряжённое, прижатое к её животу сквозь ткань брюк.

Она невольно выдохнула ему в губы, а он усмехнулся — низко, хрипло.

— Чувствуете, что вы со мной делаете? — прошептал он, касаясь губами чувствительной кожи на шее. — Желание почти причиняет боль.

Его руки скользнули ниже, обхватили её ягодицы, приподняли. Она инстинктивно обвила ногами его талию — и теперь его страсть прижалась к самому центру её существа, отделённая лишь хрупкой преградой ткани.

— Боже… — простонала она, запрокинув голову, когда его губы опустились на её горло, а зубы легонько прикусили нежную кожу. — Я никогда… даже не представляла…

— Я покажу вам, — пообещал он, распуская тонкие ленты её сорочки. — Покажу всё, что может быть между мужчиной и женщиной. Каждое прикосновение. Каждое мгновение блаженства.

Ткань мягко соскользнула с плеч, обнажая кожу. Его взгляд — тёмный, жадный — скользнул по её груди, и она почувствовала, как соски напряглись под этим взглядом, как жар разливается внизу живота.

— Вы прекрасны, — прошептал он с благоговением. — Невероятно, немыслимо прекрасны.

Его губы коснулись её груди, и она вздрогнула — от острого удовольствия, от изумления, от того, как его язык кружил вокруг чувствительного пика, как зубы легонько прихватывали кожу, посылая волны наслаждения прямо в сердце её женственности…»

Элеонора оторвалась от текста, её лицо полыхало огнём.

Боже. Святой. Боже.

Её дыхание сбилось. Сердце колотилось. И где-то глубоко внутри, в месте, о котором приличные дамы не должны даже думать, разливалось предательское, пульсирующее тепло.

Она непроизвольно сжала бёдра, пытаясь унять это ощущение.

— Ну? — Беатрис смотрела на неё с тревожным ожиданием. — Слишком откровенно? Недостаточно правдоподобно?

— Н-нет, — прохрипела Элеонора, её голос звучал странно. — Очень... очень убедительно. Даже слишком.

«Его руки скользнули ниже, обхватили её ягодицы...»

В её голове внезапно, предательски ярко всплыл образ.

Не абстрактный "милорд" из романа.

Себастьян. Его серо-голубые глаза, потемневшие от желания. Его руки на её талии, стягивающие ленты...

Нет.

Доминик. Его низкий голос, хриплый от сдерживаемой страсти: "Чувствуете, что вы со мной делаете?"

НЕТ. ПРЕКРАТИ.

Но образы уже накатывали неудержимой волной — переплетались, сливались в единое целое, перетекали друг в друга, словно расплавленный воск.

Вот Себастьян склоняется к ней, и его губы — жаркие, властные — оставляют огненный след на нежной коже шеи. В следующее мгновение уже Доминик прижимает её к холодной стене, и контраст между его раскалённым, твёрдым телом и ледяным камнем заставляет сердце биться чаще.

А потом — одновременно, повсюду — руки. Их руки. Скользят по коже, пробуждая дрожь, расстёгивают пуговицы, освобождают от одежды, исследуют каждый изгиб… прикосновения сплетаются в единый чувственный узор, от которого кружится голова и перехватывает дыхание.

— Элеонора? Вы в порядке?

Голос Беатрис вырвал её из опасной спирали фантазии.

Элеонора моргнула, резко вернувшись в реальность — в тихий читальный зал, где пахло старыми книгами и чаем, а не страстью и запретным желанием.

— Да! Да, конечно! — она судорожно сглотнула, захлопнула тетрадь и вернула Беатрис. — Просто... очень живо написано. Я... ушла в текст.

— Правда? — Беатрис просияла. — Тогда я на правильном пути. Видите ли, я стараюсь писать не просто физическое, а эмоциональное. Чтобы читательница могла представить себя на месте героини. Почувствовать то, что чувствует она.

Я чувствую. Боже, как я чувствую.

Элеонора поспешно отпила остывшего чаю, пытаясь охладить пылающие щёки.

— Вы определённо добились этого эффекта, — выдавила она. — Беатрис, у вас талант.

— Спасибо. — Беатрис спрятала тетрадь обратно в сумочку. — Знаете, для создания таких сцен нужно наблюдать. За людьми. За тем, как они смотрят друг на друга, как прикасаются, когда думают, что никто не видит.

Элеонора насторожилась.

— Вы наблюдаете за людьми? — осторожно спросила она. — Где?

— На балах, в основном. — Беатрис пожала плечами. — Я знаю, это звучит странно. Но общество — идеальное место для изучения человеческих страстей. За всеми этими масками приличия скрывается столько... настоящего.

— И вы замечаете то, что другие пропускают, — подхватила Элеонора, наклоняясь ближе. — Именно поэтому вы держитесь в стороне. Вы не участвуете — вы наблюдаете.

Беатрис кивнула, в её глазах промелькнуло удивление.

— Вы понимаете. Большинство считают меня странной. Или скучной. Но я просто... собираю материал.

— А потом? — Элеонора постаралась, чтобы вопрос прозвучал небрежно. — Вы спешите домой, чтобы записать увиденное? У Хартфордов вас заметили — вы исчезли ближе к полуночи. Кто-то даже забеспокоился.

Беатрис вздохнула.

— Нет. Я пишу прямо на балу. Если я не запишу сразу — забуду. А детали — это всё. Тогда я нашла тихое место. Зимний сад. Там было пусто, и я могла записать всё, что видела и слышала, пока детали свежи.

— Понимаю, — кивнула Элеонора. Потом, делая вид, что это просто любопытство: — И что интересного вы наблюдали на том балу? Какие-нибудь особенно... драматичные моменты?

Беатрис задумалась, постукивая пальцем по чашке.

— О, было много всего. Леди Харрингтон флиртовала с молодым виконтом, пока её муж играл в карты. Мисс Селина плакала в дамской комнате, потому что её ухажер танцевал с другой. Капитан Торнтон... — она понизила голос, — прошёл наверх с очень решительным видом, а через двадцать минут вернулся растрёпанным и счастливым. Определённо не один там был.

Элеонора едва не фыркнула. Доминик будет в восторге узнать, что его гениальная слежка лишь подтвердит то, что заметила романистка-любительница.

— А ещё кто-то? — продолжала она. — Может быть, кто-то, кто вёл себя... подозрительно? Или необычно?

Беатрис нахмурилась.

— Подозрительно? Вы имеете в виду... для вашего расследования?

Элеонора кивнула, решив не скрывать.

— Я работаю над делом, связанным с тем балом. И мне нужны детали, которые могла заметить только очень наблюдательная женщина. Такая как вы.

Беатрис выпрямилась, в её глазах вспыхнул азарт.

— Боже мой. Вы расследуете кражу? Ту самую — колье леди Хартфорд?

— Возможно, — уклончиво ответила Элеонора. — Но мне нужно знать: вы видели кого-нибудь странного? Кто-то, кто не вписывался? Может быть, из прислуги?

Беатрис задумалась, её взгляд стал отсутствующим — она листала страницы памяти.

— Слуги... — протянула она. — На таких мероприятиях их десятки. Но... — она замолчала, потом медленно кивнула. — Был один. Лакей. Высокий, тёмные волосы. Двигался не как слуга. Слишком уверенно. Военная выправка, но не офицерская — скорее... цирковая? Нет, не так. Акробатическая. Лёгкость, грация.

Сердце Элеоноры екнуло.

Это он. Призрак.

— Вы помните его хорошо, — заметила она осторожно. — Почему он запомнился?

— Потому что я видела его в зимнем саду, — ответила Беатрис. — Когда пришла туда писать. Он был там не один.

Элеонора подалась вперёд, забыв про чай, про приличия, про всё.

— С кем?

— С Оливером Монтгомери. Сыном графини.

Вот оно.

— Что они делали?

— Разговаривали. Тихо, но... напряжённо. Я не слышала слов, но видела языки тел. Оливер был взволнован, почти отчаянен. А лакей... спокоен. Слишком спокоен. Как человек, который контролирует ситуацию.

Элеонора чувствовала, как в висках пульсирует кровь.

— Вы слышали имя лакея? Оливер его как-то называл?

Беатрис прищурилась, напрягая память.

— Джек... нет. Джон? Нет. — Она замолчала, потом щёлкнула пальцами. — Джонатан! Да, точно. Оливер сказал: "Джонатан, ты уверен, что это сработает?"

Джонатан.

У Элеоноры перехватило дыхание. У них было имя. У них была связь. Пазл складывался.

— Беатрис, — она схватила руку девушки, сжала. — Вы даже не представляете, насколько это важно. Спасибо.

Беатрис улыбнулась — застенчиво, но с гордостью.

— Правда? Я помогла?

— Невероятно. — Элеонора отпустила её руку, уже мысленно планируя, как донести эту информацию до братьев. — Вы блестящий свидетель. И блестящая писательница. Не позволяйте обществу говорить вам обратное.

Беатрис покраснела, её глаза заблестели.

— Спасибо, Элеонора. За понимание. За то, что не осудили. Я... мне было очень приятно с вами поговорить.

— И мне. — Элеонора поднялась, собирая свои вещи. — Нам обязательно нужно встретиться снова. Когда это дело закончится.

— Буду ждать, — улыбнулась Беатрис.

Они попрощались у выхода из лавки, и Элеонора шагнула в холодный ноябрьский день, сжимая в кармане свой блокнот, где уже горели новые записи.

Она улыбнулась, чувствуя торжество детектива, вышедшего на след.

Я иду к вам, мистер Блэквуд и мистер Блэквуд. И у меня для вас подарок.

Путь от книжной лавки до Бейкер-стрит занимал двадцать минут неспешной ходьбы. Элеонора шла быстро, почти бежала — частично от волнения, частично пытаясь опередить мысли, которые настойчиво лезли в голову.

«Его руки скользнули ниже...»

Нет. Не сейчас.

Но текст Беатрис засел занозой в сознании, и с каждым шагом образы становились всё ярче, всё... настойчивее.

Себастьян… Доминик… Их руки на ней, их губы...

Прекрати. Немедленно.

Элеонора остановилась посреди тротуара, заставив себя сделать глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, прояснил голову.

Что со мной происходит?

Она знала. Вернее, догадывалась, и эта догадка леденила изнутри, заставляя отступать.

Она сходила с ума. По ним. По обоим. Это нарушало все законы — и здравого смысла, и приличий. Это даже не грех — это глупость, на которую способна только она.

Себастьян… Его обаяние струилось свободно, как летний ветер. Он флиртовал с каждой, кто оказывался в радиусе его внимания — с горничными, с барменшами, с мимолётно встреченными незнакомками. Как можно было всерьёз воспринимать его улыбки, его лёгкие, ни к чему не обязывающие знаки внимания?

Доминик… Холодный, неприступный. Он измерил её, нашёл несоответствие стандартам и вынес вердикт: чужеродный элемент. Желать его одобрения — унизительно. Желать его самого — мазохизм.

И всё же…

Когда Себастьян обращал к ней свою ослепительную улыбку, её сердце сбивалось с ритма, пропускало удар, будто спотыкаясь о невидимую преграду.

Когда Доминик действительно смотрел на неё — не сквозь, не мимо, а прямо в глаза, — внутри что‑то таяло, словно лёд под первыми лучами весеннего солнца.

А когда они оказывались рядом оба… О, тогда воздух словно сгущался, становился тяжёлым и густым, и она едва могла дышать, чувствуя, как мир сужается до биения собственного пульса.

Себастьян флиртовал — это была его природа, его естественная манера общения. Легко, непринуждённо, без намёка на серьёзность.

Доминик лишь терпел её присутствие. Профессиональная необходимость диктовала сотрудничество, но ни на миг не меняла его отношения. В его глазах она по‑прежнему оставалась тем, кем была с самого начала.

«Я для них — коллега. Временная союзница. Не более», — эта мысль, холодная и острая, вонзалась в сознание, словно лезвие.

Она снова двинулась вперёд, на этот раз медленнее, убеждая себя в каждом логическом аргументе.

Мне нужно сосредоточиться на деле. У нас есть имя — Джонатан. У нас есть связь — Оливер. Мы на пороге разгадки. Вот что важно. Не фантазии о том, каково это — быть между ними, чувствовать их прикосновения...

Элеонора зажмурилась, покачала головой, будто физически отбрасывая мысли.

После дела. Когда мы раскроем преступление, когда графиня выплатит награду, когда я смогу открыть своё агентство... тогда я разберусь со своими чувствами. Если они останутся.

Бейкер-стрит показалась ей длиннее обычного. Каждый дом, каждый фонарь растягивали время, давая её разуму возможность прокручивать сценарий за сценарием предстоящей встречи.

Я войду. Спокойно. Профессионально. Доложу факты, мы обсудим план. Всё будет строго по делу. Никаких мыслей о том, как Себастьян смотрел на меня в кафе. Или как Доминик прикоснулся к моей руке, передавая адрес. Или...

Она толкнула дверь.

Лестница вела наверх, на второй этаж. Каждая ступенька скрипела под её шагами, отсчитывая секунды до встречи.

Соберись. Ты здесь по делу.

Второй этаж. Дверь с латунной табличкой: «Блэквуд и Блэквуд. Частное расследование».

Элеонора подняла руку, чтобы постучать. Выдохнула, собираясь с духом, и постучала.

Три коротких удара.

Секунда тишины.

Потом:

— Войдите.

Голос Доминика. Ровный, контролируемый.

Элеонора толкнула дверь.

И мир на мгновение остановился.

Кабинет был залит тёплым золотистым светом газовых ламп. В камине потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены, заставленные книжными полками и старинными картами в потёртых деревянных рамах.

И посреди этого тепла, этого уютного полумрака, стояли они.

Себастьян — у края массивного дубового стола, одна нога закинута на другую, поза расслабленная, почти ленивая. Пиджак был небрежно брошен на спинку стула, жилет расстёгнут. Белая рубашка открыта у горла — не нарочито, просто... свободно. Рукава закатаны до локтей, обнажая крепкие, иссечённые светом теней предплечья. Волосы слегка растрепаны. В одной руке — бокал с янтарной жидкостью, почти пустой. В этот момент он казался не образом, не маской — просто мужчиной, сбросившим все роли.

Доминик стоял у высокого окна, спиной к двери, его силуэт был вырезан против густеющего вечернего неба. Без пиджака, без жилета — только белая рубашка, облегающая широкие плечи и узкую талию. Рукава тоже закатаны, обнажая мускулистые, напряжённые предплечья. Одна рука лежала на тёмном дереве подоконника, вторая держала бокал. Линия его спины, плеч, бёдер была... совершенной. Даже в этой, казалось бы, расслабленной позе в нём чувствовалась пружинящая, непоколебимая сила, но теперь к ней примешивались лёгкие нотки усталости, делающие его по‑настоящему человеческим.

Они обернулись почти одновременно.

Себастьян улыбнулся — медленно, тепло. Его серо-голубые глаза поймали свет лампы и заблестели живым, заинтересованным огнём.

— Элеонора. Вовремя.

Доминик повернулся полностью, и его тёмные, почти чёрные глаза окинули её взглядом — не холодным, не оценивающим. Просто... глубоким и внимательным.

— Входи, — произнёс он, и в его ровном голосе не было привычной стальной ноты. Он звучал почти... мягко. — Закрой дверь.

Элеонора шагнула внутрь, её рука на автопилоте нашла ручку и закрыла дверь за спиной. Щёлкнул замок, отсекая шумный внешний мир.

Боже мой.

Она видела их в формальной обстановке — безупречные костюмы, галстуки, безукоризненные манеры, каждый волосок на месте. Видела их в библиотеке — растрепанных после драки. В кафе — собранных и напряжённых.

Но сейчас...

Сейчас они выглядели просто как мужчины. Не детективы, не джентльмены. Мужчины, которые сняли броню, позволили себе устать, позволили себе быть собой. И это было в тысячу раз опаснее любых костюмов.

Себастьян легко спрыгнул с края стола, поставил бокал. Направился к ней, его движения были лёгкими, грациозными, по-кошачьи бесшумными по персидскому ковру.

— Ты замёрзла? — его голос прозвучал мягко, с оттенком заботы, которая заставила что-то ёкнуть внутри. — Дай я помогу с пальто.

Он подошёл ближе. Близко. Так близко, что Элеонора почувствовала тепло, исходящее от него — смесь виски, сандалового мыла и чего-то неуловимого, чисто мужского, что заставило её пульс участиться.

Его руки легли на её плечи, помогая снять пальто. Прикосновение было лёгким, почти целомудренным, но Элеонора ощутила каждый миллиметр контакта. Тепло его ладоней, проникающее сквозь тонкую ткань платья. Скрытую силу пальцев. Близость его тела — в считанных дюймах от её спины.

«Руки уверенно легли на её талию: властно, но бережно...»

Проклятый текст Беатрис взорвался в её сознании, наложился на реальность.

Её дыхание сбилось.

Себастьян медленно снял пальто, повесил на старую вешалку из тёмного дерева. Обернулся, его взгляд задержался на её лице — изучающий, любопытный, затягивающий.

— У тебя румянец, — заметил он, и в низком тембре прозвучало что-то игривое, почти интимное. — От холода?

— Да, — слишком быстро ответила Элеонора. — Холодно было. Очень. Ледяной ветер. Прямо с Темзы. Пронизывающий.

Ложь. Она почти бежала, ей было жарко, а не холодно.

Доминик уже двигался — бесшумно, плавно, словно тень. Придвинул массивное кожаное кресло ближе к камину, жестом пригласил к нему.

— Садись, — произнёс он. Не приказ. Приглашение. Мягкая, но неотразимая забота.

Элеонора опустилась в кресло, её ноги вдруг стали ватными. Кожа сиденья была тёплой от близости огня, мягкой, пахла воском и чем-то древесным.

Доминик наклонился, чтобы поправить подушку за её спиной. Его близость была почти осязаемой. Он навис над ней, и его рука легла на высокую спинку кресла, рядом с её плечом. Совсем рядом. Если бы она откинулась назад хоть на дюйм, её волосы коснулись бы его пальцев.

«…она ощутила жар его ладоней...»

— Хочешь выпить? — спросил он, и его голос прозвучал ниже обычного, чуть хрипло. От усталости? Или от долгого молчания?

— Чай, — прошептала Элеонора, её собственный голос прозвучал странно, придушенно. — Пожалуйста.

Себастьян уже двигался к небольшому столику у окна, где стоял серебряный заварочный чайник — явно свежий, от него всё ещё поднимался лёгкий пар. Он налил чай в тонкую фарфоровую чашку с позолотой, добавил ровно одну ложку сахара (откуда он знал?), и принёс.

Протянул.

Их пальцы соприкоснулись.

И Элеонора почувствовала, как по её руке, от кончиков пальцев вверх по запястью и предплечью, прокатилась волна жара — электрическая, мгновенная, оставляющая за собой след мурашек.

Что, чёрт возьми...?

Себастьян заметил. Она видела, как уголок его губ дрогнул, изогнувшись в едва заметной, знающей улыбке.

Он не отошёл. Вместо этого присел на широкий подлокотник её кресла. Не на край, а прямо на него, боком, так что его бедро оказалось на уровне её плеча. Она чувствовала тепло, исходящее от него, ощущала вес его тела, слегка смещающего кресло.

Доминик тем временем переместился, встал у камина, опёрся плечом о резную каминную полку, скрестив руки на груди.

Теперь она была между ними.

Себастьян справа, на подлокотнике, так близко, что она слышала его ровное дыхание.

Доминик слева, у огня, его тёмный взгляд был прикован к ней, не отрываясь.

Окружена. Захвачена в ловушку из тепла, взглядов и молчаливого ожидания.

Боже. Что происходит?

— Итак, — Себастьян наклонился чуть ближе, его локоть лёг на спинку кресла, пальцы оказались в сантиметре от её плеча. — Рассказывай. Что ты узнала?

Элеонора открыла рот, но голос застрял в горле. Её разум лихорадочно пытался сфокусироваться на фактах, отчёте, деле, но всё, что она могла осознавать — это их близость. Насыщенный запах Себастьяна. Сухое тепло, исходящее от Доминика у камина. Пляшущие тени, делающие кабинет интимным, почти спальней.

Скажи что-нибудь. Немедленно. Иначе они подумают, что ты идиотка.

— Беатрис, — выдавила она наконец. — Леди Беатрис Фэйрфакс. Я встретилась с ней.

— И? — мягко, но настойчиво подсказал Доминик. Его глаза читали каждую микроэмоцию на её лице.

— Она... писательница, — продолжила Элеонора, отчаянно цепляясь за факты. — Пишет романы.

— Какого жанра? — спросил Себастьян с искренним, казалось, интересом. — Приключенческие? Исторические хроники?

«… и ещё нечто — горячее, напряжённое, прижатое к её животу сквозь ткань брюк...»

Образ из текста Беатрис вспыхнул в сознании Элеоноры — яркий, детальный, неприличный.

— Откровенных, — выдохнула она, и её щёки вспыхнули огнём. — Очень... очень откровенных. С описаниями... физической близости.

Повисла секунда тяжёлого, густого молчания, нарушаемого только потрескиванием поленьев.

Себастьян медленно улыбнулся — не насмешливо, а заинтригованно.

— Откровенных? — он наклонился ещё ближе, его лицо оказалось в дюймах от её, и Элеонора могла разглядеть золотистые искорки в глубине его серо-голубых глаз. — Насколько откровенных, Элеонора?

Её сердце пропустило удар. Потом два.

Он флиртует. Просто флирт. Не воспринимай всерьёз.

Но его близость, его приглушённый голос, то, как он произнёс её имя — низко, мягко, растягивая гласные, — не давало ей дышать.

— Достаточно, чтобы... шокировать приличное общество, — прошептала она, сжимая в пальцах тёплую чашку.

Доминик сдвинулся с места. Не просто пошевелился — сделал плавный шаг, приблизился к креслу. Его длинная фигура отбросила огромную тень, накрывшую её с головой.

Он присел на корточки прямо перед креслом,так что их лица оказались на одном уровне.

О боже. О боже, о боже.

Его близость была подавляющей. Она могла разглядеть каждую ресничку, обрамляющую его тёмные глаза. Видела лёгкую щетину на его точёной челюсти. Чувствовала запах — что-то глубокое, древесное, с нотками дорогого табака, кожи и просто него.

— Ты читала эти… описания? — спросил он тихо, и в его голосе не было и тени насмешки, только... любопытство? Интерес?

Что за вопрос?!

— Я... читала фрагмент, — призналась Элеонора, и её голос дрогнул. — Она показала мне. Для... профессиональной оценки.

Себастьян за её плечом тихо рассмеялся — низко, бархатно. Звук, словно касание, прокатился по её позвоночнику, вызвав непроизвольную мелкую дрожь.

— Профессиональной оценки, — повторил он, и в его голосе слышалось сдерживаемое веселье. — Романтических сцен. Интересно. И? Какое впечатление произвёл фрагмент?

Они дразнят меня. Или проверяют? Это реальность или ещё одна моя фантазия?

Элеонора попыталась сглотнуть, но её горло было сухим, как пергамент.

— Впечатляюще, — выдавила она. — Очень... подробно. Анатомически точно.

Доминик, всё ещё сидя на корточках перед ней, не отрывал взгляда. Он изучал её лицо, как изучал бы улику на месте преступления — внимательно, безжалостно, забирая все тайны.

— Подробно, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус. — И ты, читая эти... подробности... о ком думала?

Вопрос ударил, как обухом по голове.

Элеонора почувствовала, как кровь отлила от лица, потом хлынула обратно, заливая щёки и шею огненным стыдом.

Что?! Он только что... он спросил...?!

Себастьян сдвинулся. Его рука соскользнула со спинки кресла на её плечо — лёгкое, почти невесомое, но обжигающее прикосновение.

Он наклонился, его губы оказались у самого её уха, дыхание обожгло чувствительную кожу.

— Ты представляла кого-то конкретного, Элеонора? — прошептал он, и его голос был как шёлк, обвивающий, соблазняющий, лишающий воли.

Да. Вас. Обоих. Всё время вас.

Слова застряли комом в горле. Она не могла ответить. Не могла дышать.

Доминик протянул руку, и Элеонора замерла, каждая мышца её тела напряглась в тревожном, сладком ожидании.

Его пальцы коснулись её пылающей щеки — едва ощутимое прикосновение, скользнули к виску, убирая выбившуюся прядь волос за ухо.

— Ты дрожишь, — констатировал он. — Тебе холодно?

Нет. Мне жарко. Слишком жарко. Я горю.

— Немного, — солгала она, и даже сама услышала, как фальшиво и неубедительно это прозвучало.

Доминик убрал руку от её лица, но только для того, чтобы положить обе ладони на подлокотники кресла, по обе стороны от её бёдер, заключив её в тесную, невидимую клетку из своего присутствия.

— Элеонора, — позвал он, и её имя из его уст прозвучало как ласка, как тёмное обещание. — Посмотри на меня.

Она подняла взгляд, встретила его глаза, и весь мир сузился до этой точки — до его тёмного, горячего, проницательного взгляда, полного чего-то такого, чего она боялась назвать.

Это происходит. Это реально происходит.

— Когда ты читала те описания, — произнёс Доминик медленно, отчеканивая каждое слово, — ты думала о ком-то? Представляла... чьи-то руки? Чьи-то губы?

Себастьян прижался к её спине ещё ближе, его грудь почти касалась её лопаток. Его рука скользнула с плеча вниз, к локтю, и обратно вверх — медленное, гипнотическое движение по её оголённой коже.

— Скажи нам, — прошептал он прямо в ухо, его губы почти коснулись чувствительной мочки. — Мы хотим знать.

Элеонора не могла ответить. Язык будто прилип к нёбу.

Доминик наклонился ещё ближе. Совсем чуть-чуть. Теперь их губы разделяли какие-то жалкие миллиметры, и она чувствовала тепло его дыхания, смешанное со своим.

— Если бы я сейчас, — прошептал он так тихо, что это было скорее вибрацией воздуха, чем звуком, — наклонился и поцеловал тебя... что бы ты сделала?

Время остановилось.

Её сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало всё — и треск огня, и шум города за окном.

Себастьян прижимался к ней сзади, его тепло окутывало, а пальцы выписывали тайные узоры на её коже.

Доминик был перед ней, загораживая весь мир, и в его расширенных зрачках она видела отражение пламени и своё собственное, потерянное лицо.

Это происходит. Они хотят меня. Я хочу их. Боже, как я хочу...

Её губы приоткрылись...

— Мисс Вестбрук?

Голос Доминика — чёткий, холодный, формальный — разрезал воздух.

Элеонора моргнула.

Себастьян сидел на краю стола — в паре метров от неё, бокал виски в руке.

Доминик стоял у окна — вполоборота к ней.

Её пальто всё ещё на ней, тяжёлое, влажное от уличной сырости.

Кресло у камина пустое.

Она всё ещё стояла на пороге, одной рукой сжимая дверную ручку, замершая, как статуя.

— Мисс Вестбрук, всё в порядке? — повторил Доминик. На его лице было выражение лёгкой озабоченности. — Вы замерли на пороге. Войдите, закройте дверь.

О боже.

О боже, боже, боже.

ЭТО БЫЛА ФАНТАЗИЯ.

ВСЁ ЭТО БЫЛО ТОЛЬКО В МОЕЙ ГОЛОВЕ.

Они даже не приближались к ней.

Они просто ждали, пока она войдёт.

И она стояла как идиотка, застыв с открытым ртом, явно представляя... боже, что она представляла.

Лицо Элеоноры вспыхнуло огнём — от корней волос до декольте, пылающее, предательское.

— Я... да! Да, всё в порядке! — её голос прозвучал на октаву выше нормального, истерично. — Просто... задумалась! О деле! Очень глубоко о деле! Об уликах! И подозреваемых! И... преступлениях!

Себастьян медленно приподнял бровь, на его губах заиграла заинтригованная, почти хищная улыбка.

— О деле? — протянул он, и в его голосе слышалось плохо скрываемое веселье. — Судя по вашему лицу, мисс Вестбрук, это было очень увлекательное дело. С множеством... интересных деталей.

— ДА! Очень увлекательное! — Элеонора судорожно сглотнула. — Детали! Улики! Имя! У меня есть имя!

Доминик прищурился, изучая её с той самой проницательностью, которая обычно разгадывала ложь на расстоянии.

— Вы уверены, что всё в порядке? Вы выглядите раскрасневшейся. И... взволнованной. Дыхание учащённое.

— Бежала! — отчаянно выпалила Элеонора, наконец заставив себя сдвинуться с места. Она ворвалась в кабинет, захлопнула дверь с такой силой, что висевшая на стене картина заходила ходуном. — Много бежала! По лестнице! Очень быстро! Три лестничных пролёта! Без остановки! Сердце... полезное телесное упражнение!

Замолчи. НЕМЕДЛЕННО ЗАМОЛЧИ.

Себастьян спрыгнул со стола, его движения лёгкие, почти ленивые. Направился к ней.

— Позвольте помочь с пальто, — произнёс он мягко.

— НЕТ! — Элеонора отпрыгнула так резко, что её спина ударилась о дверь. — То есть... спасибо, но я справлюсь! Сама! Очень хорошо справляюсь! Всю жизнь снимала пальто! Это несложный навык! Пуговицы, рукава, всё просто!

Она неловко начала стягивать пальто, пальцы дрожали, одна пуговица не поддавалась, она дёрнула сильнее, пуговица оторвалась и с тихим звоном покатилась по полу.

Отлично. Просто великолепно.

Элеонора наконец стянула пальто, пошла к вешалке, промахнулась мимо крючка, пальто упало на пол, она подняла, повесила — снова промахнулась, пришлось вешать третий раз.

Оба брата смотрели на неё с выражением смеси озадаченности, беспокойства и едва сдерживаемого смеха.

— Садитесь, — предложил Доминик, его голос стал мягче, почти заботливым. Он указал на кресло у камина. — Вы действительно выглядите... взволнованной. Чай? Или что-то покрепче?

— ВОДУ! — почти выкрикнула Элеонора. — Холодную воду! Очень холодную! Ледяную! Со льдом! Много льда!

Себастьян направился к графину, налил воды в стакан. Подошёл, протянул.

Элеонора схватила стакан обеими руками, отчаянно избегая любого контакта пальцев.

Но даже так её руки дрожали, вода плескалась, едва не расплескалась на платье.

Себастьян заметил. Его улыбка стала чуть шире, в глазах заплясали искорки.

— Вы точно в порядке?

— АБСОЛЮТНО! — Элеонора залпом выпила воду, поперхнулась, закашлялась, закрыла рот рукой, пытаясь не расплескать остатки.

Доминик подошёл, легко взял стакан из её трясущихся рук, поставил на стол. Потом, к её абсолютному ужасу, положил ладонь ей на лоб — прохладную, большую.

— Температуры нет, — констатировал он. — Но вы явно перевозбуждены. Садитесь. Сейчас.

Это был не вопрос. Это был приказ.

Элеонора, не доверяя своим ногам, практически рухнула в кресло у камина. Кожа была тёплой, мягкой, и она немедленно, предательски, вспомнила свою фантазию — как они окружали её, как их тепло...

ПРЕКРАТИ. НЕМЕДЛЕННО.

Себастьян уселся на край стола, скрестил руки на груди, изучая её с откровенным любопытством.

— Итак, мисс Вестбрук, — протянул он, явно наслаждаясь её смущением. — Вы упомянули про имя. Расскажите нам, или будете продолжать... размышлять об уликах?

Элеонора сжала подлокотники кресла, заставляя себя сосредоточиться.

Дело. Ты здесь по делу. Говори о деле. ТОЛЬКО О ДЕЛЕ.

— Беатрис, — начала она, и на этот раз её голос прозвучал чуть увереннее. — Леди Беатрис Фэйрфакс. Я встретилась с ней в книжной лавке. Она писательница.

Доминик придвинул стул, сел напротив неё, его поза стала рабочей — локти на коленях, руки сложены, взгляд сфокусирован.

— Продолжайте.

Элеонора сделала глубокий вдох, заставляя свой разум работать, а не витать в опасных фантазиях.

— Она пишет романы. Откровенные. Для этого ей нужно наблюдать за людьми — за их поведением, жестами, эмоциями. Поэтому на балах она держится в стороне, следит за гостями, а потом уединяется и записывает детали, пока память свежа.

— Умно, — заметил Себастьян. — Значит, её странное поведение — не подозрительное, а профессиональное.

— Именно. — Элеонора кивнула, чувствуя, как возвращается уверенность. — На балу у Хартфордов она ушла в зимний сад. Пустое, тихое место. Идеально для записей.

Доминик наклонился вперёд, его глаза загорелись тем самым хищным интересом детектива, напавшего на след.

— И что она там увидела?

— Двух человек, — Элеонора позволила себе торжествующую улыбку. — Лакея. Высокого, тёмные волосы, военная выправка. Только не военная, а... акробатическая. Беатрис описала его как человека, который двигается слишком уверенно, слишком грациозно для простого слуги.

Себастьян выпрямился, его весёлость испарилась, сменившись острой концентрацией.

— Призрак. Она видела призрака.

— Да. И он был не один. — Элеонора сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Он разговаривал с Оливером Монтгомери.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

Доминик и Себастьян переглянулись — быстрый обмен взглядами, в котором читалось понимание, торжество, азарт охотников, загнавших добычу в угол.

— Оливер, — медленно произнёс Доминик. — Прямая связь

— Они разговаривали тихо, но напряжённо, — продолжила Элеонора. — Беатрис не слышала деталей, но видела языки тел. Оливер был взволнован, почти отчаянен. Лакей — спокоен, контролировал ситуацию.

— Как человек, который держит рычаги власти, — пробормотал Себастьян. — Не слуга. Сообщник.

Доминик поднялся, начал расхаживать по кабинету — десять шагов в одну сторону, разворот, десять обратно. Старая привычка, когда его мозг работал на пределе.

— Вы узнали его имя…

Элеонора улыбнулась — широко, торжествующе.

— Джонатан. Оливер назвал его Джонатан.

Доминик замер на полушаге.

Себастьян застыл, бокал на полпути к губам.

Повисла секунда тишины.

Потом Себастьян медленно опустил бокал на стол, его глаза расширились.

— Джонатан, — сказал он тихо. — Джонатан Грей.

— Грей… — повторил Доминик, резко обернувшись. Его взгляд стал острым, сканирующим память. — Камердинер. Камердинер Оливера Монтгомери.

Он замер на секунду, обрабатывая информацию, потом быстрыми шагами подошёл к столу.

— Гениально, — выдохнул он, и в его голосе звучала холодная восхищённость логикой преступления. — Это чертовски гениально.

Себастьян соскользнул со стола, присоединился к брату.

— Оливер — сын графини. Он знает дома всех в их круге. Бывает везде, его никто не подозревает. Может двигаться свободно, задавать вопросы о безопасности, планировке, драгоценностях под видом светской болтовни.

— А Грей, — подхватил Доминик, его пальцы застучали по столу, — проникает куда угодно. Незамеченный, бесшумный. В роли лакея он невидим. И у него всегда есть алиби от Оливера, если что-то пойдёт не так.

Элеонора поднялась из кресла, подошла к столу, где лежали карты и досье.

— Хорошо. У нас есть исполнители, — сказала она, глядя на записи. — Но нет мотива. Почему Оливер? Он наследник состояния, у него не должно быть финансовых проблем.

— Наследник не значит владелец, — Себастьян покачал головой. — Графиня контролирует финансы. Выдаёт деньги порциями. А Оливер…

— Оливер известный картёжник. — подхватил Доминик. — Полгода назад проиграл крупную сумму — около двадцати тысяч фунтов — в клубе «Карфаген». Долг был погашен, но не понятно как. У него не было таких денег.

— Первая кража, — выдохнула Элеонора. — Он украл, чтобы выплатить долг.

— И понял, что это работает, — добавил Себастьян. — Легко, безопасно, прибыльно. Зачем останавливаться?

Доминик медленно обошёл стол, его взгляд был сосредоточен на карте с отметками трёх ограблений.

— Три кражи в разных домах, — пробормотал он. — Почему бы не ограбить собственную мать сразу? Зачем такая сложная схема?

Себастьян подошёл к карте, провёл пальцем по точкам.

— Отвод глаз. Серия краж в разных домах создаёт впечатление внешнего преступника. Случайность. Никто не заподозрит сына графини, если кражи происходят повсюду.

— А четвёртая кража, в доме матери, — подхватила Элеонора, её глаза загорелись пониманием, — становится просто ещё одной в серии. Оливер может даже изображать возмущённого сына, помогать в расследовании, направлять подозрения в ложную сторону.

— Плюс время, — добавил Доминик соглашаясь. — Три кражи за три недели. Это даёт возможность постепенно продавать украденное через скупщика, не привлекая внимания. Один большой вброс драгоценностей на рынок вызвал бы подозрения. А так — порциями, через разные каналы...

— Никто не заметит, — закончил Себастьян. — Умно. Терпеливо. Профессионально.

Элеонора смотрела на карту, где три красные отметки образовывали треугольник вокруг ещё не отмеченного особняка Монтгомери.

— Музыкальный вечер графини. Через четыре дня, — произнесла она тихо. — Они ударят снова.

— Последний раз, — кивнул Доминик. — После этого они, вероятно, остановятся. Слишком рискованно продолжать. У них уже будет достаточно денег.

Себастьян скрестил руки на груди.

— Значит, это наш единственный шанс поймать их с поличным. Если мы упустим эту возможность...

— Мы не упустим, — отрезал Доминик. Он повернулся к ним обоим, его взгляд стал жёстким, решительным. — Но нам нужен план. Детальный, продуманный план.

Элеонора выпрямилась, её детективный ум уже работал.

— Разведка, — сказала она твёрдо. — Нам нужно осмотреть дом графини заранее. Понять, где они могут ударить, как Грей проникнет, какие пути отступления...

— И где устроить засаду, — закончил Себастьян, кивая. — Без разведки мы слепые.

Доминик подошёл к карте особняка Монтгомери, развернул её на столе.

— Дом большой. Три этажа, восточное и западное крыло, множество комнат. — Он провёл пальцем по плану. — Драгоценности графини хранятся в её личных покоях. Второй этаж, восточное крыло.

— Но там постоянно слуги, — заметил Себастьян. — Горничные, камеристки. Слишком людно.

— Не во время бала, — возразил Доминик. — Во время мероприятия вся прислуга занята внизу. Гости, еда, напитки. Верхние этажи остаются практически пустыми.

— Идеальное время для кражи, — пробормотала Элеонора. — Все отвлечены, шум, музыка заглушат любые звуки наверху.

Доминик выпрямился, его решение было принято.

— Завтра днём я пойду к графине. Под предлогом консультации по безопасности. Осмотрю дом, запомню планировку, найду уязвимые точки и возможные пути отхода для Грея.

Себастьян кивнул.

— А я займусь информацией. Поеду в клубы, поговорю со знакомыми Оливера. Узнаю больше о его долгах, о Грее, об их связях. Может, найду скупщика, через которого они продают украденное. Надо добыть убедительные аргументы на них…

Элеонора сделала шаг вперёд.

— Я пойду с Домиником. Помогу осмотреть дом. Две пары глаз лучше, чем одна.

— Нет, — оба брата сказали одновременно.

Элеонора почувствовала, как внутри неё вспыхивает знакомое возмущение.

— Почему нет?!

Доминик повернулся к ней, его лицо было серьёзным.

— Потому что это опасно. Если Оливер или Грей увидят вас там, осматривающую дом без видимой причины... Вы станете угрозой. Им придётся либо отменить кражу, либо...

Он не закончил, но угроза повисла в воздухе.

— Либо устранить угрозу, — тихо закончил Себастьян. — Элеонора, мы не можем рисковать вами.

— Но я могу придумать легенду! — настаивала она.

— Женщина, появляющаяся в доме днём, задающая вопросы о комнатах и планировке, — Доминик покачал головой, — это подозрительно. У меня есть причина. Я могу сказать, что графиня попросила меня осмотреть дом после серии краж, дать рекомендации по безопасности. Это логично, убедительно.

— А вы, — добавил Себастьян мягче, — будете нашим козырем на самом балу. Вы сможете двигаться среди гостей свободно, наблюдать, не привлекая внимания. Мы — мужчины, детективы — слишком заметны. Но вы... вы можете быть невидимой, когда нужно.

Элеонора сжала кулаки, борясь с желанием спорить.

Логика была на их стороне.

Но это всё равно бесило.

— Хорошо, — наконец выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Но с условием. Вы расскажете мне ВСЁ, что узнаете. Каждую деталь планировки, каждую зацепку о Грее и Оливере. Всё.

— Обещаю, — кивнул Себастьян.

— И я, — добавил Доминик.

Элеонора скрестила руки.

— Тогда что мне делать завтра? Сидеть дома и вязать?

Себастьян усмехнулся.

— Вы можете проанализировать всё, что мы уже знаем. Изучить списки гостей бала, найти тех, кто может быть свидетелем или помехой. Подготовить возможные сценарии развития событий.

— Или, — добавил Доминик, и в его голосе впервые за вечер прозвучала нечто похожее на заботу, — отдохните. Накопите силы. В день бала вам понадобится вся концентрация. Это будет долгая ночь.

Элеонора посмотрела на них обоих — на Себастьяна с его мягкой улыбкой, на Доминика с его серьёзным взглядом.

Они не принижали её.

Они защищали.

И, как бы ни было обидно признать, их план был лучше.

— Ладно, — сдалась она. — Я проанализирую информацию. И буду ждать вашего отчёта.

— Договорились, — Себастьян протянул руку.

Элеонора пожала её, потом протянула руку Доминику.

Его рукопожатие было крепким, тёплым, и задержалось чуть дольше необходимого.

— Спасибо, — тихо сказал он. — За информацию о Грее. Это переломный момент в деле.

Элеонора почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди.

— Мы команда, — ответила она просто. — Мы работаем вместе.

Доминик посмотрел на часы.

— Себастьян, вызови кеб для мисс Вестбрук, — распорядился он, доставая бумажник. — И оплати проезд до Блумсбери.

— Что? Нет! — Элеонора развернулась к нему. — Мистер Блэквуд, я прекрасно могу...

— Вы прекрасно можете многое, мисс Вестбрук, — перебил Доминик, протягивая несколько купюр Себастьяну. — Но сейчас уже поздно, и мы не можем позволить себе риск, что нашему партнёру что-то помешает вернуться домой в безопасности. Считайте это... деловыми расходами.

Себастьян уже спускался по лестнице, его шаги быстро затихли.

Элеонора и Доминик остались вдвоём в тишине кабинета.

Он подошёл к вешалке, снял её пальто, помог надеть. Его движения были лёгкими, заботливыми.

— Вы всегда так... заботитесь о партнёрах? — спросила она тихо.

Доминик посмотрел на неё долгим взглядом.

— Нет, — ответил он просто. — Не всегда.

Прежде чем она успела спросить, что это значит, снизу донёсся голос Себастьяна:

— Кеб ждёт!

Доминик жестом пригласил её к двери, проводил вниз по лестнице. У подъезда действительно стоял кеб, кучер терпеливо ждал, поглаживая лошадь.

Себастьян уже договорился, передал деньги, обернулся к Элеоноре с улыбкой.

— Всё улажено, мисс Вестбрук. Он довезёт вас до самой двери.

— Спасибо, — Элеонора чувствовала странную смесь благодарности и смущения. — Вы оба... вы слишком добры.

— Мы практичны, — поправил Доминик. — Завтра у нас важный день. Всем троим нужно быть в форме.

Себастьян открыл дверцу кеба, помог ей подняться.

— До скорой встречи, мисс Вестбрук. Не скучайте без нас.

Элеонора устроилась на сиденье, обернулась. Они оба стояли на пороге — Себастьян, помахавший ей на прощание, и Доминик, наблюдавший с непроницаемым лицом.

Кеб тронулся, и они начали отдаляться, превращаясь в тёмные силуэты на фоне освещённого дверного проёма.

Элеонора откинулась на спинку сиденья, слушая стук копыт по мостовой. Лондон проплывал за окном — газовые фонари, тёмные витрины, редкие прохожие, спешащие домой.

Они вызвали мне кеб. Оплатили проезд. Убедились, что я в безопасности. Никто никогда так обо мне не заботился.

Что-то сжалось в груди — тёплое, пугающее, непрошенное.

Не думай об этом. Не сейчас. У нас дело. Преступники. Бал через четыре дня. После. Подумаю об этом после.

Но даже убеждая себя, она не могла выбросить из головы их лица. Улыбку Себастьяна. Серьёзный взгляд Доминика.

Кеб свернул на её улицу, остановился у знакомого дома.

— Блумсбери, мисс, — объявил кучер. — Как и заказывали джентльмены.

Элеонора вышла, поблагодарила. Кеб укатил, оставив её одну на пустынной улице.

Она поднялась по лестнице на третий этаж, отперла дверь, вошла в свою маленькую, тесную, но такую знакомую комнату.

Зажгла лампу. Тусклый свет заполнил пространство — стол, заваленный бумагами, узкая кровать, единственное кресло с потёртой обивкой.

Элеонора сбросила пальто, опустилась на край кровати.

Завтра они будут собирать информацию. Себастьян — в клубах. Доминик — в доме графини.

А я... я буду сидеть здесь? Анализировать бумаги?

Она покачала головой.

Нет. Они попросили меня не рисковать. Я обещала. Но я не обещала сидеть сложа руки.

План начал формироваться — смутный, но обретающий очертания.

Дом графини. Снаружи. Изучить периметр. Найти точки входа, которые может использовать Грей. Они просили меня не влезать в опасность. Осмотр снаружи — это не опасность. Это разведка.

Она улыбнулась в темноту.

Простите, мистер Блэквуд и мистер Блэквуд. Но я детектив. А детективы не сидят дома.

Элеонора легла на кровать, не раздеваясь, глядя в потолок, где ползла знакомая трещина.

Завтра. Пока они внутри, я буду снаружи. А потом, когда мы встретимся, у меня будет что добавить.

Усталость навалилась тяжестью, веки закрылись.

Последняя мысль перед сном была не о преступниках.

А о двух братьях, которые вызвали для неё кеб в холодный ноябрьский вечер.