Глава 8. Ходячий хаос
Блумсбери, улица Рассел-сквер.
20:45
Доминик Блэквуд стоял перед невзрачной дверью дома номер двадцать три и в очередной раз спрашивал себя, какого чёрта он здесь делает.
Себастьян уехал в клубы час назад — искать информацию о связях Оливера Монтгомери, выспрашивать, подкупать, флиртовать с кем угодно, лишь бы добыть хоть крупицу полезного. Он не вернётся раньше двух ночи, а то и позже. У Доминика было достаточно времени просмотреть досье на Джонатана Грея, проанализировать информацию о доме, полученную после визита к графине, лечь спать в разумный час, как поступил бы любой нормальный, рациональный человек.
Вместо этого он стоял под дверью Элеоноры Вестбрук в без четверти девять, словно какой-то идиот.
Всего на пять минут. Я хочу извиниться. За холодность. За свои слова в её адрес. Она заслуживает большего.
Ложь. Или, по крайней мере, не вся правда.
Правда была проще и одновременно пугающей: он просто хотел её увидеть. Услышать её голос. Убедиться, что она... что она что? В порядке? Не делает глупостей?
Боже, я превращаюсь в Себастьяна.
Доминик поднял руку, постучал. Три коротких удара.
Тишина.
Он подождал, считая секунды. Десять. Двадцать. Тридцать.
Постучал снова — громче, настойчивее.
Ничего.
Лёгкое раздражение начало просачиваться сквозь его контроль. Может, спит? Но так крепко, что не слышит стука?
Доминик уже собирался уйти, когда дверь соседней квартиры приоткрылась, и из неё высунулась голова пожилой женщины в ночном чепце.
— Мисс Вестбрук? — она прищурилась, разглядывая его в тусклом свете лестницы. — О, это опять вы, молодой человек! А, нет… тот был улыбчивый. Извините, вы очень похожи.
— То был мой брат.
— Да? Как интересно. Два таких красивых джентльмена интересуются нашей Элеонорой. Раньше у неё кавалеров отродясь не было, а тут сразу двое!
Доминик почувствовал, как его левый глаз начинает предательски дёргаться.
— Мы коллеги, мадам, — произнёс он максимально вежливо. — По делу. Мне нужно срочно переговорить с мисс Вестбрук.
— А её нет дома, голубчик, — миссис покачала головой. — Ушла часа полтора назад. Я как раз выходила за молоком к соседке, видела её на лестнице. Вся такая сосредоточенная, в тёмном платье, с сумкой. Я ещё подумала — странно, так поздно, куда это она? Но промолчала, не моё дело.
Доминик закрыл глаза и медленно сосчитал до пяти.
Конечно. Конечно она не послушалась.
— Благодарю вас, мадам, — он развернулся к лестнице.
— А вы передайте ей, что миссис Гудвин за неё беспокоится! — крикнула женщина ему вслед. — И чтобы вас представила как положено! Два молодых человека шастают туда-сюда, а я даже имён не знаю! Что люди подумают?!
Доминик не ответил — он уже спускался по лестнице, его шаги гулко отдавались в тесном пространстве.
На улице он остановился, заставляя себя думать логически, а не поддаваться растущему раздражению.
Куда она могла пойти?
Варианты:
Один: Библиотека или архивы — но они закрыты в такое время.
Два: К кому-то из знакомых — маловероятно.
Три: К дому графини Монтгомери.
Доминик выругался — тихо, творчески, используя слова, которые его покойная матушка сочла бы абсолютно неприемлемыми для джентльмена.
Конечно. Дом графини. Где ещё.
Она пошла на разведку. Одна. Ночью. В тёмных переулках Белгравии, где любой встречный мог оказаться кем угодно — от пьяного аристократа до уличного грабителя.
Элеонора, если с тобой что-то случилось, клянусь, я сам тебя придушу. После того как убежусь, что ты жива.
Он поймал проезжающий кеб, назвал адрес — ближайший к особняку графини перекрёсток — и откинулся на жёсткое сиденье, пытаясь успокоить пульс.
Двадцать минут. Всего двадцать минут езды.
Ему показалось, что прошла вечность.
Белгравия, окрестности особняка графини Монтгомери,
21:15
Элеонора Вестбрук прижималась спиной к холодной кирпичной стене, стараясь слиться с тенью, и проклинала собственное любопытство.
Это была отличная идея. Гениальная. Осмотреть периметр, изучить маршруты, найти возможные точки входа. Никакого риска — просто наблюдение. Что могло пойти не так?
Оказалось, многое.
Последние сорок минут она методично обходила особняк графини, делая быстрые зарисовки в блокноте:
— Высота стены со стороны сада: примерно десять футов, старый камень, много зацепок. Вполне можно взобраться, особенно человеку с хорошей физической подготовкой.
— Дерево у восточного крыла: толстые нижние ветви на расстоянии шести футов от окна второго этажа. Опасно, но выполнимо.
— Окна первого этажа: все с решётками. Значит, проникновение только через верхние этажи.
— График обхода: сторож проходит вдоль главных ворот каждые двадцать минут. Остальное время — темнота и тишина.
Элеонора была довольна собой. Информация, которую она собрала, дополнила бы то, что уже узнал Доминик во время официального визита. Они смогут составить полную картину, предсказать каждый шаг Джонатана Грея.
Именно в этот момент самодовольства она услышала шаги.
Тяжёлые. Размеренные. Приближающиеся.
Элеонора замерла, прижав блокнот к груди. Тёмный силуэт появился на другом конце переулка — высокий, широкоплечий, двигался с той самой уверенностью, которая не оставляла сомнений: он не просто гулял. Он шёл к ней.
Грей? Оливер? Или просто прохожий?
Силуэт остановился, повернул голову в её сторону.
Секунда молчания.
Потом он сделал шаг. Ещё один.
Чёрт.
Элеонора развернулась и побежала.
Её ботинки стучали по брусчатке — слишком громко, предательски громко. Она метнулась в боковой переулок, потом ещё в один, петляя между домами, пытаясь оторваться.
Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Дыхание сбивалось. Корсет сдавливал рёбра, не давая вдохнуть полной грудью.
Сзади — шаги. Быстрее. Ближе.
Он догоняет.
Элеонора рванулась в узкий проход между домами — спасительный коридор, который, как ей казалось, выведет на соседнюю улицу.
Тупик.
— Нет… Нет, нет, нет! — шептала она, чувствуя, как ледяной ужас сжимает горло.
Резко обернулась — и тут же увидела его. Силуэт, безжалостно перекрывающий выход. Он двигался неторопливо, с холодной уверенностью человека, который знает: жертва в ловушке.
Спиной она вжалась в шершавую кладку стены. Секунды растянулись в вечность. Каждый удар сердца отдавался в кончиках пальцев, превращая мгновение в мучительную пытку. Когда он приблизился на расстояние вытянутой руки, Элеонора с отчаянным криком рванулась в сторону — попытка проскользнуть мимо.
Наивно. Безнадёжно.
Он предугадал её движение ещё до того, как она успела его начать. Мощные руки схватили за плечи, мягко, но непреклонно возвращая её на прежнее место. Грубая ладонь накрыла рот, заглушая крик.
— Тихо, — произнёс он. Голос ровный, но в нём звенела сталь.
Адреналин затопил сознание, превратив страх в яростную энергию. Она извивалась, пыталась вырвать руки — тщетно. Его хватка была словно из железа. В отчаянной попытке она резко вздёрнула колено вверх — но он лишь чуть сместил бедро, приняв удар на мышцу без малейшего намёка на боль.
— Чёрт возьми, Элеонора, прекратите! Это я!
Она замерла.
Пристально вглядывалась в тёмный силуэт, всё ещё сжимающий её плечи. В этот момент лунный свет прорвался сквозь рваные облака, на миг выхватив из тьмы знакомые черты.
Доминик.
— Вы?! — выдохнула она, и в одно мгновение страх сменился кипящей яростью. — ВЫ?!
Он разомкнул хватку, отступил на шаг, потирая бедро.
— Да. Я. И, кстати, вы бьётесь неплохо. У меня завтра будет синяк размером с яблоко.
— Вы меня до полусмерти напугали! — Элеонора опёрлась о стену, пытаясь отдышаться; руки дрожали. — Я думала… я думала, что вы…
— Преступник? — Доминик скрестил руки на груди. Лицо оставалось непроницаемым, но в голосе пробивалось сдерживаемое раздражение. — Именно это я и пытался продемонстрировать. Поздравляю, урок усвоен.
Элеонора выпрямилась. Дыхание всё ещё срывалось, но гнев уже теснил испуг.
— Какой урок?! Что вы следите за мной?!
— Нет. Что вы — идеальная мишень.
Тишина.
— Что вы сказали? — голос Элеоноры опустился до опасного шёпота.
— Вы двигались по шаблону. — Он сделал шаг ближе; в лунном свете чётко проступало напряжение в линии челюсти. — Первый промах: выбрали очевидный маршрут. Второй: не проверили «мёртвые зоны» — места, где вас легко отрезать от путей отхода. Третий: когда поняли, что за вами идут, рванулись в тупик — туда, где нет ни запасного выхода, ни возможности маневрировать.
— Я просто…
— …не продумали контрнаблюдение, — перебил он. — Не сменили ритм, не создали ложных следов, не использовали окружение. Я шёл не по вашим следам — по логике ваших действий. И каждый раз оказывался на шаг впереди.
Элеонора сжала кулаки, ненавидя его правоту. Ненавидя, как легко он разложил её ошибки по полочкам. Ненавидя этот тон — будто объясняет ребёнку, почему нельзя трогать огонь.
— Я справилась бы, — процедила она сквозь зубы.
— Правда? — Доминик чуть наклонил голову, и в этом движении было столько холодного расчёта, что внутри вскипела ярость. — Давайте честно: вы не заметили наблюдения, запаниковали и действовали шаблонно. А теперь представьте — на моём месте человек, который не станет играть в учителя. Который использует ваш страх, вашу спешку, ваше незнание.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Вы ослушались, Элеонора — и вот результат: загнаны в угол, напуганы, беспомощны. Это не просто урок. Это доказательство.
Её губы дрогнули, но она промолчала.
— Я пришёл сюда не для того, чтобы напасть на вас, или что-то доказывать — продолжил он твёрдо. — А чтобы убедиться, что вы живы. И чтобы показать: когда речь идёт о вашей безопасности, мои предупреждения — не просто слова.
Элеонора вскинула голову, глаза сверкнули:
— Вы решили за меня, что мне делать! Вы и ваш брат постановили, что я должна сидеть дома и «анализировать информацию», пока вы, мужчины, занимаетесь настоящей работой!
— Мы просили вас не рисковать понапрасну, — спокойно поправил Доминик. — Разница колоссальная.
— Вы не просили! Вы приказали!
— Потому что знали: вы не оцените риски должным образом. И сегодня я получил подтверждение. Вы оказались ровно в той ситуации, которую мы пытались предотвратить.
— Это не даёт вам права решать за меня!
— Даёт, — его голос звучал жёстко, но без злобы. — Когда цена ошибки — ваша жизнь.
Они стояли в дюймах друг от друга, оба дышали тяжело. Эхо последних фраз ещё отдавалось в ушах, делая тишину почти осязаемой.
Элеонора первой отвела взгляд. Резко развернулась, собираясь уйти, от унизительного осознания, что он был прав, и это разъедало её изнутри.
Шаг. Её нога скользнула по неровному краю брусчатки — миг, и лодыжка предательски подвернулась.
Мир качнулся, опрокинулся, рассыпался на осколки. Элеонора вскрикнула — коротко, резко, — и полетела вперёд, навстречу острым камням.
Но падения не случилось. Сильные руки рванули её назад, прижали к твёрдой груди. Доминик развернул её, удержал, не дал коснуться земли. Одна ладонь легла на талию, вторая — под рёбра, почти касаясь груди сквозь жёсткий корсет.
Инстинктивно она вцепилась в его плечи, пытаясь обрести равновесие. И замерла.
Тепло его тела пробивалось сквозь плотную ткань пальто, словно далёкий отголосок огня в морозную ночь. Она ощущала каждую линию — напряжённые мускулы, стальную силу рук, которые держали её так легко, будто она была невесомой. Его дыхание — горячее, учащённое — щекотало шею.
— Вы в порядке? — его голос, низкий и бархатистый, прозвучал у самого уха. По спине прокатилась волна мурашек.
Элеонора не могла ответить. Язык словно онемел. Сердце билось уже не от страха, не от гнева — от этой невыносимой, головокружительной близости.
— Элеонора, — повторил он тише, — вы ранены?
Она сглотнула, заставляя голос подчиниться:
— Я… Нога. Подвернула.
Он осторожно развернул её лицом к себе, не отпуская — ладони по‑прежнему обнимали талию, поддерживали. Лунный свет высек из темноты черты его лица: в глазах — беспокойство, но за ним таилось что‑то ещё. Тёмное. Опасное.
— Попробуйте встать на неё, — его голос смягчился, стал почти… нежным. — Осторожно.
Элеонора перенесла вес на повреждённую ногу — и тут же сморщилась. Острая боль пронзила лодыжку, рванулась вверх по ноге.
— Больно?
— Терпимо, — солгала она.
Доминик посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.
— Не врите.
— …Больно.
Он вздохнул — в этом звуке смешались раздражение, беспокойство и что‑то неуловимое, отчего внутри всё сжалось.
— Вы невозможны, мисс Вестбрук, — произнёс он тихо, без прежней резкости. — Настоящий ходячий хаос.
Она вскинула подбородок, встретив его взгляд:
— По крайней мере, я не скучная.
Уголок его губ дрогнул — едва заметно, но она успела уловить.
— Это правда, — согласился он. — Скучной вас никто не назовёт.
Он отступил на шаг, оценивая ситуацию — повреждённую ногу, тёмный переулок, позднее время.
— Идти вы не можете. Нужен холод, покой, перевязка.
— Я дойду до дома, — Элеонора попыталась сделать шаг и тут же опять сморщилась от боли.
— До вашего дома сорок минут пешком. В вашем состоянии вы доберётесь туда через два часа, калекой. — Доминик посмотрел на неё, его лицо было серьёзным. — Мой дом ближе — десять минут езды. Там есть всё необходимое для обработки травмы.
Элеонора замерла.
— Это... — она замялась, осознавая все импликации. — Это неприлично.
— В половину одиннадцатого ночи ковылять по Лондону одной — тоже неприлично. И опасно. — Его голос стал мягче. — Я не причиню вам вреда, мисс Вестбрук. Обещаю. Приведём в порядок вашу лодыжку, и я отвезу вас домой. Всё будет строго… медицински.
Элеонора колебалась. Логика — холодная, беспощадная, которую она так ценила, — говорила, что это было правильным решением. Нога распухала, боль усиливалась, идти самостоятельно было глупостью.
Но другая часть её — та, что всё ещё помнила тепло его рук на талии, его дыхание на шее — кричала, что это опасная, очень опасная идея.
— Только приведем в порядок, — наконец произнесла она. — И сразу домой.
— Договорились.
Доминик вышел на залитую тусклым светом улицу и, вскинув руку, остановил проезжающий кеб. Вернувшись к Элеоноре, он бережно, но твёрдо подхватил её под локоть и повёл к экипажу.
Помогая ей подняться на подножку, он вновь коснулся её талии — и по всему её телу мгновенно прокатилась знакомая волна тепла.
Прекрати. Это просто помощь. Ничего больше.
Но едва она устроилась на сиденье, как Доминик опустился напротив — и в тесном пространстве кеба их колени едва не соприкоснулись. Она невольно встретилась с ним взглядом: тёмным и напряжённым, полным сдерживаемой бури.
Поездка до его дома растянулась в тягучее молчание. Воздух между ними сгустился, наполнился невысказанными мыслями — словно каждый из них держал на языке фразу, которую не решался произнести.
Апартаменты Доминика Блэквуда,Белгравия,22:0
Квартира Доминика была именно такой, какой Элеонора её представляла: аккуратная до абсурда. Книги стояли идеально выровненными рядами — будто отсортированными по невидимой системе. Камин сверкал чистотой, дрова сложены геометрически точной стопкой. На столе у окна — ни пылинки, только папки, выстроенные в безупречный ряд.
Пахло книгами, дорогим табаком, мылом с нотками сандала — и ещё чем‑то неуловимо мужским. Элеонора невольно замерла: ни следа женской руки — ни цветов, ни безделушек, ни лёгкого хаоса, который всегда оставляет женщина. Только чёткие линии, тяжёлый переплёт, тишина порядка.
«Как давно здесь не было женщин?»— мысль заставила её смущённо опустить глаза. Зачем она это замечает?
Доминик провёл её в гостиную и помог опуститься в массивное кожаное кресло у камина. Движения его были уверенными, будто он проделывал это десятки раз.
Он зажёг лампу — мягкий свет выхватил из полумрака тяжёлые драпировки, тёмные панели, поблёскивающую латунь. Подкинул поленья в камин: пламя взметнулось, рассыпая золотые искры. Тени затанцевали на стенах, оживляя строгие линии мебели.
— Сейчас принесу всё необходимое, — произнёс он, и его тень на миг заслонила пламя.
Элеонора осталась одна. Провела пальцем по полированной столешнице — ни намёка на пыль.
Кто ты, Доминик Блэквуд? Что скрывается за этим фасадом контроля?
Он вернулся через минуту с тазом холодной воды, льдом, завёрнутым в чистое полотенце, бинтами и небольшим пузырьком — вероятно, настойка арники от ушибов.
Поставил всё на низкий столик рядом с креслом. Выпрямился. Замер.
Молчание повисло между ними — тягучее, почти осязаемое. Пламя в камине шевельнулось, отбросив дрожащие блики на его лицо.
— Мне нужно осмотреть лодыжку, — наконец произнёс он, его голос прозвучал чуть более формально, чем обычно. — Это значит…
Фраза повисла в воздухе, но слова были не нужны. Элеонора почувствовала, как жар приливает к щекам, как сжимается что‑то внутри от одной лишь мысли о его руках на её коже. О том, как придётся приподнять подол, ослабить подвязку, обнажить то, что всегда скрывалось под слоями ткани.
Она сглотнула, пытаясь унять внезапную дрожь в пальцах.
— Я понимаю, — выдохнула она. — Продолжайте.
Доминик медленно опустился на колени перед её креслом. Время словно застыло. Он оказался внизу, она — наверху; их взгляды встретились на миг, и в этом мгновении было больше, чем просто необходимость осмотра.
Его руки, твёрдые и уверенные, потянулись к её ботинку. Пальцы нашли маленькие пуговицы, начали расстёгивать их — неспешно, почти ритуально. Каждая пуговица поддавалась под его прикосновениями, открывая путь к тому, что должно было остаться скрытым.
Элеонора не отрывала взгляда от его лица — сосредоточенного, серьёзного. Он не смотрел на неё, целиком погрузившись в своё дело.
Он делает это как врач. Профессионально. Ничего личного
Ботинок соскользнул. Доминик отложил его в сторону, и его взгляд опустился к её лодыжке — опухшей, покрасневшей.
— Нужно снять чулок, — произнёс он тихо, не поднимая глаз. — Иначе я не смогу осмотреть кожу, определить степень повреждения.
Она кивнула, не решаясь произнести ни слова.
Его пальцы скользнули под край юбки — едва заметно, на несколько дюймов, — нащупывая подвязку. Когда они коснулись кожи над чулком, Элеонора невольно вздрогнула. Звук вырвался тихий, почти неслышный, но он уловил его.
Доминик замер. Руки остановились. Он медленно поднял взгляд, встретившись с её глазами. В его зрачках плясали отблески огня, превращая их в расплавленное золото.
— Продолжать? — спросил он, и голос прозвучал ниже, чем прежде.
Она снова кивнула.
Он расстегнул подвязку — маленькие крючки поддались под его пальцами с почти неуловимым щелчком. Затем, с мучительной неторопливостью, начал стягивать чулок вниз.
Шёлк скользил по коже, оставляя за собой след из мурашек. Его пальцы — прохладные, твёрдые — едва касались её ноги, но каждое прикосновение обжигало, пронзало насквозь.
Чулок соскользнул полностью. Голень осталась обнажённой, и Элеонора ощутила себя невероятно уязвимой под его взглядом.
Доминик смотрел на лодыжку — сосредоточенно, оценивающе. Но она видела, как напряглась линия его челюсти, как дрогнул кадык, когда он сглотнул.
Он взял свёрток со льдом, осторожно приложил к распухшему месту.
— Больно?
— Терпимо, — прошептала она.
— Простите.
Его пальцы начали мягко прощупывать лодыжку вокруг, проверяя, нет ли перелома. Движения были точными, выверенными, но в них чувствовалась непривычная осторожность — будто он боялся причинить боль не только физическую.
— Кость целая, — произнёс он спустя минуту. — Растяжение. Болезненное, но не критичное. Нужен холод, покой и тугая повязка.
Он взял бинт и начал аккуратно обматывать лодыжку. Каждое движение было профессиональным, отточенным, но руки… руки слегка дрожали.
Элеонора наблюдала за ним — за тем, как свет камина играл на его тёмных волосах, высвечивая отдельные пряди; за тем, как напряжены были его плечи; за тем, как сосредоточенность на его лице превращала привычную холодность в нечто почти интимное.
Он красив. Боже, как же он красив, когда не прячется за холодной маской.
Доминик закончил бинтовать, закрепил конец. Не поднялся сразу. Остался на коленях перед ней, его ладони всё ещё покоились на её забинтованной лодыжке, будто не решаясь разорвать эту странную, хрупкую связь.
— Доминик... — позвала она тихо.
Он поднял взгляд.
Их глаза встретились, и пространство застыло.
— Почему вы пришли? — спросила Элеонора. — На самом деле. Не говорите про дело или про беспокойство. Почему?
Доминик молчал долго. Его руки медленно соскользнули с её ноги, но он не отодвинулся. Продолжал стоять на коленях перед ней, их лица на одном уровне, расстояние вытянутой руки.
— Я не знаю, — признался он наконец, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я говорил себе, что хочу извиниться. За слова. За холодность. Вы нашли имя Джонатана — это был прорыв, а я едва поблагодарил.
— Но это не вся правда, — подсказала Элеонора тихо.
— Нет, — он провёл рукой по лицу — усталый, почти растерянный жест, совсем не свойственный всегда собранному Доминику. — Правда в том, что я просто… хотел вас увидеть. Убедиться, что вы в порядке. Услышать ваш голос. И это… — он замолчал, качнув головой. — Это проблема.
— Почему проблема?
— Потому что я не должен этого хотеть.
Между ними повисла тишина — напряжённая, пульсирующая, словно натянутая до предела струна. В ней тонули звуки ночного города, тиканье часов, собственное дыхание. Только биение сердец — неровное, сбивчивое — нарушало эту странную, почти болезненную гармонию.
Элеонора медленно наклонилась вперёд, вглядываясь в его лицо. В приглушённом свете черты Доминика казались вырезанными из камня: чёткие линии скул, тень от ресниц. Она заметила, как подрагивает жилка у него на шее — едва уловимый признак внутреннего напряжения.
В тот же миг он поднял голову — и их лица оказались в дюймах друг от друга.
Так близко, что она различила мельчайшие оттенки его глаз — не просто тёмные, а с тонкой каймой янтарного по краю. Почувствовала его дыхание — прерывистое, будто он сдерживал что‑то внутри.
Оба замерли.
Мир сузился до этой точки — до крошечного расстояния между их губами, до синхронного стука сердец, до притяжения, которое становилось всё сильнее, вопреки разуму и правилам.
Доминик посмотрел на её губы. Его взгляд потемнел, стал почти непроницаемым. Он едва заметно подался вперёд — на миллиметр, не больше.
Элеонора перестала дышать. Не отстранилась. Не могла.
Его рука медленно поднялась к её лицу, словно он находился в трансе. Пальцы почти коснулись её щеки — замерли в миллиметре от кожи.
Секунда.
Две.
Вечность.
Потом Доминик резко отстранился.
Встал, отвернулся к окну, за которым чернела ночная улица. Его спина была напряжена, как натянутая струна.
— Льда хватит на полчаса, — произнёс он ровным, почти механическим голосом. — Потом нужно будет сменить компресс. Я принесу ещё.
Он вышел из комнаты, даже не оглянувшись.
Элеонора осталась сидеть, прислушиваясь к бешеному ритму своего сердца. Оно стучало так громко, что, казалось, заполняло всю комнату, заглушая посторонние звуки.
Что только что произошло?
Он хотел её поцеловать. Она видела это в его глазах, чувствовала в том, как дрогнуло его дыхание, как замерла в нерешительности его рука.
Но отстранился.
Почему?
Доминик вернулся через несколько минут с новым свертком льда и стаканом воды.
— Пейте, — протянул он ей стакан, избегая её взгляда. — Вам нужно восстановить силы.
Элеонора взяла стакан, но не пригубила. Внимательно смотрела на него, пытаясь прочесть за сдержанной маской то, что он так упорно скрывал.
— Вы всегда так? — спросила она тихо.
— Как?
— Отстраняетесь. Как только становится... близко.
Доминик замер у камина, его руки сжали край каминной полки.
Молчание затянулось.
— Мисс Вестбрук... — начал он официально, привычно возводя барьер.
— Элеонора, — перебила она. — Вы только что видели мою голую лодыжку и снимали мой чулок. Думаю, мы можем перейти на имена.
На миг в его глазах промелькнуло что‑то неуловимое — будто трещина в ледяной глади. Он медленно выдохнул, словно принимая нелёгкое решение.
— Элеонора, — повторил он, и её имя из его уст прозвучало иначе — мягче, теплее. — Вам нужно вернуться домой. Уже поздно.
— Вы не ответили на мой вопрос.
— Потому что ответ сложнее, чем вы думаете.
— Попробуйте, — она сделала маленький глоток воды, не сводя с него глаз. — Я умнее, чем выгляжу.
Его губы дрогнули — не улыбка, но и не строгость. Что‑то среднее, неуловимое, отчего внутри у неё всё сжалось. Он провёл рукой по лицу, будто стряхивая невидимую пелену, и наконец посмотрел прямо на неё — долго, пристально, словно пытался запомнить каждую черту.
— Вы замечали, что я... контролирую всё? — спросил он, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Свои слова, действия, эмоции. Даже книги на полках.
Элеонора оглянулась на идеально выровненные корешки.
— Заметила. Это, должно быть… утомительно?
— Необходимо, — твёрдо поправил он. — Для меня система — это не просто предпочтение. Это... броня. Без неё я уязвим.
— А уязвимость — это слабость? — угадала Элеонора.
Доминик медленно кивнул, взгляд его на миг затуманился.
— Всегда считал так. До недавнего времени.
— Что изменилось?
Он поднял на неё глаза — долго, пристально, будто взвешивая каждое слово, прежде чем выпустить его в мир.
— Вы, — произнёс он просто. — Вы ворвались в мою жизнь с вашей книгой и вашим абсолютным хаосом. И с тех пор моя система даёт сбой. Каждый раз, когда вы рядом.
Тепло разлилось у неё в груди, мягкое, почти невесомое, но от этого не менее настоящее.
— Это плохо? — прошептала она.
— Не знаю, — признался он, и в этом «не знаю» было больше искренности, чем во всех его предыдущих словах. — Я не умею быть… иначе.
Тишина опустилась между ними — не гнетущая, а задумчивая, словно пространство прислушивалось к тому, что осталось недосказанным.
Элеонора чуть наклонила голову, изучая его лицо — линии скул, тень на веках, едва заметную складку между бровей. Как будто пыталась запомнить его таким — настоящим, без брони.
— Вы когда-нибудь... пробовали? Быть иначе?
Доминик отвёл взгляд, устремив его в пламя. Тени дрожали на его лице, то обнажая резкость черт, то смягчая их до неуловимой нежности.
— Однажды, — произнёс он тихо. — Давно.
Элеонора не торопила. Молчание стало их общим пространством, где слова могли вызреть, не будучи сорванными раньше срока.
— Я думал, что нашёл баланс, — продолжил он после долгой паузы. — Между контролем и... близостью. Оказалось, я ошибался.
— Что случилось?
— Ничего драматичного. Просто... не вышло.
Она прищурилась, всматриваясь в его лицо. Что-то в том, как он произнёс эти слова — слишком ровно, слишком формально, — выдавало, что за этим скрывается больше, чем он говорил.
— Вы были женаты? — спросила осторожно.
— Нет.
— Но любили?
Пауза. Долгая, как ночь.
— Думал, что любил.
Элеонора откинулась на спинку кресла, мысленно распутывая узлы его фраз.
— И она ушла? Потому что вы были слишком...
— Холодным? Контролирующим? Неспособным на спонтанность? — Доминик усмехнулся без тени веселья. — Выбирайте любое. Она использовала все эти слова.
— Значит, она была идиоткой, — вырвалось у Элеоноры прежде, чем она успела взвесить слова.
Доминик резко повернулся к ней, брови взлетели вверх.
— Прошу прощения?
— Я сказала, что она была идиоткой, — повторила Элеонора, поднимая подбородок. — Если она не смогла увидеть ничего, кроме вашей брони, то проблема в ней, а не в вас.
Он смотрел на неё долго. В его глазах сменялись тени: удивление, благодарность — словно он пытался уловить каждое из этих чувств, прежде чем спрятать за привычной маской.
— Вы так считаете?
— Знаю. Потому что я вижу больше, — Элеонора встретила его взгляд без колебаний. — Я вижу человека, который бросился искать меня в ночи, хотя мог просто лечь спать. Который перевязал мне ногу с такой осторожностью, будто я могла сломаться. Который извиняется за холодность, хотя под ней скрывается... что-то совсем другое.
Доминик сделал шаг к ней — один, медленный, словно преодолевая невидимое сопротивление.
— Что же под ней скрывается, Элеонора? — Его голос опустился до шёпота, от которого по её спине пробежала дрожь.
— Страх, — ответила она прямо. — Вы боитесь снова впустить кого-то. Боитесь, что потеряете контроль. Боитесь, что если снимете броню, вас снова ранят.
Тишина.
Абсолютная, звенящая тишина, в которой бились два сердца, два дыхания, две невысказанные правды.
— Вы слишком проницательны для собственного блага, — пробормотал Доминик.
— Профессиональная деформация, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла хрупкой, как тонкий лёд на весеннем ручье. — Детективы читают людей. Это наша работа.
Он отвернулся, вернулся к камину. Его спина — прямая, напряжённая — стала для неё закрытой книгой.
— И что вы прочитали сегодня? — спросил он тихо. — Когда я… когда мы почти…
Он не закончил, но она поняла. Тот миг, когда мир сузился до расстояния между их губами, когда его пальцы замерли в миллиметре от её кожи, когда дыхание смешалось в одно.
— Я прочитала, что вы хотели, — ответила Элеонора без колебаний. — Но боялись сильнее, чем хотели.
Доминик не ответил. Стоял, глядя в огонь, плечи стянуты невидимой струной.
— Может, вам пора научиться хотеть сильнее, чем бояться, — добавила она едва слышно.
Он обернулся. В его глазах бушевало всё сразу: боль, желание, борьба — целая буря, которую он тщетно пытался удержать под контролем.
— Я не знаю, как, — признался он хрипло.
— Никто не знает. Пока не попробует.
Их взгляды встретились, сплетаясь в молчаливом диалоге, где каждое слово было лишним, но каждое чувство — оглушительно ясным.
Потом Доминик резко отвернулся, взял её пальто с вешалки. Движения снова стали чёткими, выверенными — будто он натягивал привычную броню.
— Вам пора домой, — произнёс ровно, без тени эмоций. — Уже без двадцати одиннадцать. Соседка начнёт беспокоиться.
Элеонора кивнула, понимая, что момент прошёл. Он снова выстроил стену.
Доминик помог ей надеть пальто, подхватил под локоть, помог встать. Её нога всё ещё болела, но туго забинтованная лодыжка держалась.
Они спустились вниз в молчании. Доминик остановил кеб, помог ей подняться.
— Бейкер-стрит, дом двадцать три, — распорядился он кучеру, передал деньги. — И осторожно. Леди ранена.
Кучер кивнул, принял плату.
Доминик стоял на тротуаре, одна рука на дверце кеба.
— Элеонора... — начал он, потом замолчал, будто не находя слов.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За помощь. За... всё.
Он кивнул, его лицо было непроницаемым в свете фонаря.
— Завтра в три. В офисе. Мы с Себастьяном поделимся тем, что узнали.
— Я буду.
Он отступил, закрыл дверцу.
Кеб тронулся, колёса застучали по брусчатке.
Элеонора обернулась, глядя в заднее окно.
Доминик стоял на тротуаре, не двигаясь, его высокая фигура вырисовывалась на фоне газового фонаря. Он смотрел вслед кебу, пока тот не скрылся за поворотом.
Элеонора откинулась на сиденье, закрыла глаза.
Что происходит между нами, Доминик Блэквуд?
Сердце всё ещё колотилось. Кожа всё ещё помнила прикосновение его пальцев на лодыжке, его рук на талии, его дыхание у шеи.
Он хотел меня поцеловать. Я видела это. Чувствовала.
Но боится. Так сильно боится.
Чего? Того, что почувствует? Или того, что я почувствую?
Вопросы кружились в голове, не находя ответов.
Кеб остановился у знакомого дома. Элеонора медленно спустилась, стараясь не опираться на больную ногу.
Она поднялась по лестнице на третий этаж, отперла дверь и вошла в свою маленькую, тесную комнату.
Зажгла лампу — тусклый свет выхватил из полумрака привычные очертания: узкий комод, письменный стол, заваленный заметками, книжные полки, скрипучую кровать. Воздух стоял неподвижный, пропитанный запахом старой бумаги и воска.
Опустилась на край постели, невольно опустив взгляд на забинтованную лодыжку. В памяти вспыхнули его руки — уверенные, но бережные, чуть дрожащие в тот миг, когда он едва коснулся её кожи. Она провела пальцами по бинту, словно пытаясь ощутить это прикосновение снова.
Медленно поднялась, начала раздеваться. Сняла платье, аккуратно повесила его на спинку стула. Осталась в сорочке — тонкая ткань едва прикрывала колени, холодок пробежал по обнажённым рукам. Подошла к зеркалу. В отблеске лампы её лицо казалось бледным, почти призрачным, глаза — слишком большими, слишком тёмными.
Она провела ладонью по волосам, распуская узел, и пряди рассыпались по плечам. В этот простой жест вдруг вместилось всё: усталость, волнение, невысказанные вопросы, трепет перед тем, что могло — или не могло — произойти завтра.
Вернулась к кровати, легла, не потушив лампу. Уставилась в потолок, где, как старая знакомая, ползла трещина.
Завтра. Завтра мы встретимся снова. Все втроём.
И что тогда?
Она закрыла глаза, мысли кружились, образы наплывали одна на другую.
Сон пришёл нескоро. Сначала — долгие минуты неподвижности, когда она прислушивалась к ночным звукам: скрипу половиц, далёкому гулу города, биению собственного сердца. Потом — полудрёма, в которой реальность смешивалась с видениями.
А затем — сон, глубокий и беспокойный, наполненный смутными образами, шёпотом и тем самым почти‑поцелуем, который так и не случился. Но который, возможно, ещё ждёт своего часа.
Белгравия, апартаменты Доминика Блэквуда, 23:15
Доминик стоял у окна, глядя на пустынную ночную улицу, хотя кеб с Элеонорой давно исчез за поворотом.
Бокал виски в руке оставался нетронутым. Алкоголь не дал бы ясности, а ясность была нужна ему сейчас отчаянно — чтобы разобраться в хаосе, который она внесла в его стройную систему.
Весь вечер был сплошным нарушением правил. Пойти к ней — нарушение дистанции.
Искать её в ночи — одержимость, а не логика.
Привести к себе домой — граница приличий.
Снять её чулок — интимность, которой не должно было быть.
Почти коснуться её лица — потеря контроля.
Почти поцеловать — катастрофа.
Ещё секунда. Одна проклятая секунда, и я бы не смог остановиться.
Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как напряжение стискивает виски.
«Может, вам пора научиться хотеть сильнее, чем бояться».
Её слова жгли. Легко говорить. Страх был его броней, а броня спасла его однажды.
Изабелла.
Имя всплыло из глубины памяти — нежеланное, болезненное.
Он думал, что давно с этим справился. Что запер ту часть себя, которая верила в любовь, в близость, в то, что можно быть собой и быть любимым.
Изабелла научила его иначе.
Она была огнём — яркая, страстная, живая. Он влюбился, как падают со скалы — стремительно, безоглядно, теряя почву под ногами.
Впервые в жизни он позволил кому-то зайти за стену. Увидеть его не как детектива, не как старшего брата Блэквуда, а просто как Доминика.
Она посмотрела — но отвернулась.
«Ты холодный, Доминик. Даже когда держишь меня, я чувствую себя одинокой. Словно обнимаю статую, а не мужчину».
«Я не могу больше. Не могу растапливать этот лёд каждый день. Я устала».
Она ушла к актёру из её труппы — человеку, который смеялся громко, танцевал на столах, жил эмоциями, а не логикой.
С тех пор система — контроль, логика, дистанция — стала единственным гарантом безопасности.
И она работала. До Элеоноры.
Доминик сделал глоток виски — медленный, обжигающий.
Она не Изабелла.
Это он понимал. Элеонора была другой.
Она не пыталась растапливать лёд. Она взломала его крепость сходу — умом, дерзостью, вызовом. И самое невыносимое — ему это нравилось. Он начинал хотеть этой бури, её понимающего взгляда, который видел человека за броней. Этот взгляд и пугал больше всего. Если она видит трещины, значит, контроль уже потерян.
Доминик поставил бокал на подоконник. Прислонился лбом к холодному стеклу.
Завтра — встреча. Дело, финишная прямая, работа. Сосредоточься на работе. Это безопасно.
Но даже убеждая себя в этом, он знал правду.
Что бы ни случилось дальше с делом, с Оливером Монтгомери, с Джонатаном Греем — это уже не самое важное.
Самое важное было то, что происходило между ним, Элеонорой и... Себастьяном.
Его братом, который смотрел на неё с той самой лёгкостью и теплом, которых Доминик был лишён. Он сможет дать ей то, что я не могу.
Эта мысль была острее любого ножа.
Доминик отошёл от окна. Сбросил жилет, расстегнул рубашку, лёг на кровать, закрыв глаза, но вместо сна на него обрушились образы. Её лицо в свете огня камина. Её губы. Тончайшая шелковая петля на её лодыжке, которую он развязал, и тепло её кожи под пальцами. Тот дюйм между их лицами, смешавшееся дыхание, тишина, готовая взорваться.
Ещё секунда...
Он застонал, пытаясь выбросить это из головы. Бесполезно.
Завтра всё будет сложнее. Он будет видеть её, слышать, помнить. И рядом будет Себастьян — живое напоминание о том, как надо уметь быть. Что же ему делать? Сдаться и рискнуть снова быть сломанным? Или отступить и наблюдать?
Ответа не было. Только тиканье часов и эхо её слов, ставшее проклятием и единственной правдой.
«Может, вам пора научиться хотеть сильнее, чем бояться».
Доминик уставился в потолок.
Может быть.
Но не сегодня.
Сегодня он просто будет выживать.