Глава 10. Бал-ловушка
Особняк графини Монтгомери, 19:45
Доминик Блэквуд стоял у колонны в Большом зале особняка графини Монтгомери и методично сканировал пространство, фиксируя каждую деталь с точностью анатомического атласа.
Зал был воплощением викторианской роскоши, доведённой почти до абсурда. Три массивных хрустальных люстры — каждая размером с карету — заливали помещение светом тысячи свечей. Стены, обитые шёлком цвета слоновой кости, украшали портреты предков в тяжёлых золочёных рамах. Они смотрели на собравшихся с тем особым выражением превосходства, которое мёртвые аристократы приберегают для живых. Паркет из красного дерева был отполирован до зеркального блеска — в нём отражались юбки дам, создавая иллюзию, что гостей вдвое больше, чем на самом деле.
У дальней стены оркестр из двенадцати музыкантов в безупречных фраках настраивал инструменты. Скрипки, виолончели, контрабас — всё для вальсов, которые будут кружить пары по залу, пока наверху кто-то совершает преступление.
Если мы правы.
Если они вообще придут.
Доминик скользнул взглядом по гостям. Человек шестьдесят уже прибыло — мужчины в чёрных фраках и белых жилетах, женщины в платьях всех оттенков драгоценных камней. Изумрудные, сапфировые, аметистовые шелка шуршали при каждом движении. На шеях, запястьях, в волосах — бриллианты, рубины, жемчуга. Целое состояние болталось на этих людях, словно рождественские украшения на ёлке.
Идеальная приманка. Или идеальная цель.
Он нашёл взглядом Себастьяна.
Брат стоял у противоположной стены, ведя непринуждённую беседу с полковником Уэзерби. Себастьян улыбался, кивал в нужных местах, но Доминик видел настоящее: взгляд брата регулярно, каждые десять секунд, смещался к широкой лестнице, ведущей на второй этаж.
Восточное крыло. Будуар графини. Сейф.
План был прост до элегантности. Себастьян в засаде. Доминик внизу, контролирует Оливера. Элеонора — связующее звено, глаза там, где их не может быть у мужчин.
Простой план.
Почему же у меня ощущение, что что-то пойдёт не так?
Доминик встряхнул головой, отгоняя предчувствие. Сосредоточился на задаче.
Оливер Монтгомери.
Он нашёл его быстро — сын графини выделялся не внешностью (типичный представитель своего класса: средний рост, русые волосы, аккуратные усы), а поведением. Стоял у буфетного стола, держа бокал шампанского, и улыбался слишком широко. Слишком часто. Слишком... нервно.
Человек под давлением.
Рядом, чуть поодаль, маячила высокая фигура в ливрее камердинера. Тёмные волосы, военная выправка, лицо, которое ничего не выражало.
Джонатан Грей.
Доминик изучал его с холодным интересом энтомолога, рассматривающего редкий экземпляр жука. Грей держался идеально — слуга, растворённый в фоне, готовый подать, налить, убрать. Но кое-что выдавало.
Глаза.
Они двигались. Постоянно. Сканировали зал, лестницу, двери. Оценивали, просчитывали, фиксировали.
Профессионал.
Доминик почувствовал, как мышцы напряглись в предвкушении.
Игра началась.
- - -
Себастьян Блэквуд страдал.
Полковник Уэзерби только что в четвёртый раз за вечер запустил историю про слона в Бомбее, и Себастьян, улыбаясь всеми тридцатью двумя зубами, мысленно прикидывал, сколько способов существует убить человека подсвечником, не оставив улик.
— ...и тогда, сэр, зверюга развернулась и пошла ПРЯМО на нас! — полковник размахивал руками, расплескивая шампанское. — Мой проводник кричит что-то на хинди, а я понимаю только одно: сейчас конец! Но тут...
— Простите, — Себастьян схватил проходящего мимо официанта за локоть с такой силой, что тот едва не уронил поднос, — не могли бы вы принести полковнику Уэзерби ещё шампанского? Кажется, его бокал опасно пуст. А пустой бокал на балу — преступление против хорошего вкуса.
Уэзерби просиял.
— Отличная мысль, молодой человек! Вы понимаете толк в...
Себастьян уже отступал, извиняюще кивая.
— Увы, полковник, вижу знакомого, которого просто обязан поприветствовать. Неприличие не сделать это. Но я вернусь, обещаю, чтобы услышать, чем закончилась история со слоном!
Никогда. Даже если меня будут пытать.
Он растворился в толпе прежде, чем Уэзерби успел возразить, и скользнул к французским окнам, выходящим в сад.
Отсюда открывался идеальный обзор: лестница, ведущая на второй этаж, и — главное — Оливер Монтгомери с его верным псом Греем.
Себастьян достал из кармана портсигар, неспешно закурил. Светская маскировка: джентльмен, которому душно в зале, вышел подышать и покурить.
На самом деле — хищник, следящий за добычей.
Оливер нервничал. Это читалось в каждом жесте: как он теребил манжеты, как слишком часто пил (уже третий бокал за полчаса), как его взгляд метался к лестнице.
Ждёт момента.
Грей, напротив, был воплощением спокойствия. Стоял, как статуя, но Себастьян видел микродвижения: лёгкий наклон головы, когда кто-то из гостей проходил мимо. Оценка угроз. Поиск путей отхода.
Цирковой мальчишка, ставший камердинером. Интересная биография.
Себастьян затянулся, выпустил дым тонкой струйкой.
Ну же, господа. Сделайте свой ход. Мы готовы.
* * *
Карета остановилась у парадного входа особняка, и Элеонора Вестбрук сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.
Ты можешь. Ты детектив. Сегодня — просто ещё одна работа.
Ложь, и она это знала.
Сегодня было всё что угодно, но только не "просто работа".
Кучер открыл дверцу, протянул руку. Элеонора приняла её, стараясь не поморщиться — лодыжка, хоть и забинтованная, всё ещё побаливала. Она медленно спустилась, расправила юбки и подняла взгляд на особняк.
Величественный. Подавляющий. Каждое окно светилось, как будто внутри горел маленький ад из свечей и хрусталя.
А где-то там, наверху, в темноте, будет разыгрываться настоящая драма.
Она медленно поднялась по ступеням, её туфли — красного шёлка, с маленькими каблуками — тихо цокали по мрамору. У входа стоял дворецкий в парадной ливрее, его лицо было непроницаемым, как у статуи.
— Ваше имя, мадам?
— Мисс Элеонора Вестбрук, — произнесла она, протягивая приглашение.
Дворецкий взял карточку, изучил её с выражением человека, проверяющего подлинность банкноты, затем кивнул.
— Добро пожаловать, мисс Вестбрук. Прошу вас.
Он распахнул перед ней массивные двустворчатые двери из красного дерева, и Элеонора шагнула внутрь.
И замерла.
Большой зал был... ослепительным. Тысячи свечей в хрустальных люстрах превращали пространство в нечто среднее между дворцом и сказкой. Музыка — лёгкая, воздушная — плыла над головами гостей. Запахи — дорогие духи, воск, шампанское, оранжерейные цветы — смешивались в плотный, почти осязаемый аромат богатства.
Элеонора сделала ещё шаг, её платье зашуршало.
Красное.
Алое, как кровь, как грех, как вызов всем викторианским условностям, гласящим, что незамужняя девушка должна носить пастельные тона и быть незаметной.
К чёрту условности. К черту обещания. Доминик, наверное, схватится за голову. Себастьян — оценивающе улыбнётся. А что до остальных... пусть видят только платье. Это и есть моя невидимость.
Платье было из тяжёлого шёлка, облегающее до талии, потом расширяющееся в пышную юбку. Декольте — глубокое, но не скандальное, обрамлённое тонким кружевом. Рукава — короткие, оголяющие плечи. Корсет затянут так, что дышать было трудно, но силуэт — идеальный.
Волосы собраны в высокую причёску, несколько локонов нарочито выпущены, обрамляя лицо. Никаких драгоценностей — только простые жемчужные серьги, доставшиеся от матери.
Она выглядела...
* * *
Доминик увидел её первым.
Точнее, увидел вспышку красного в дверном проёме, и его взгляд автоматически метнулся туда.
И мир замер.
Боже всемогущий.
Элеонора стояла на пороге Большого зала, и казалось, что каждая свеча в этих проклятых люстрах зажглась только для того, чтобы осветить её.
Красное платье. Алое, дерзкое, абсолютно неприемлемое для незамужней женщины её возраста и положения.
И абсолютно, невыносимо, разрушительно прекрасное.
Ткань облегала каждый изгиб её тела — талию, бёдра, грудь, — прежде чем ниспасть тяжёлыми складками к полу. Открытые плечи, лебединая шея, на которой трепетал пульс.
Волосы собраны, но небрежно, словно в любой момент готовы рассыпаться.
Она подняла подбородок — жест вызова, который Доминик уже узнавал — и вошла.
И половина зала обернулась.
Мужчины — с интересом, граничащим с нескромностью. Женщины — с осуждением, смешанным с завистью. Несколько пожилых дам поднесли к лицу веера, явно шепча что-то язвительное.
Пусть шепчут.
Доминик не мог оторвать взгляда.
Вот она, её маскировка. Гениальная в своей простоте. Никто не станет искать следящую за ними женщину в центре всеобщего внимания. Они увидят только скандальное платье, а не глаза, которые всё фиксируют.
Она двигалась сквозь толпу с той грацией, которая не учится — она либо есть, либо нет. Спина прямая, несмотря на повреждённую лодыжку. Лицо спокойное, но в глазах плясали огоньки — она знала, какой эффект производит, и наслаждалась этим.
Ходячий хаос. Мой ходячий хаос.
Мысль пронзила его, острая и пугающая.
Нет. Не мой. Ничей. Она сама по себе.
Но даже убеждая себя, он не мог подавить чувство, которое росло в груди, тёплое и опасное.
Гордость.
Он гордился ею. Гордился тем, что она плевать хотела на мнение этих напыщенных индюков в шёлковых платьях. Гордился её смелостью, умом, силой.
И, боже ему в помощь, хотел её так, что это было почти физической болью.
- - -
Себастьян затушил сигарету о каменную балюстраду с такой силой, что едва не сломал её пополам.
Господи Иисусе Христе.
Элеонора вошла в зал, и на секунду — только на секунду — Себастьян забыл, зачем он здесь. Забыл про Оливера, Грея, дело.
Существовала только она.
В красном.
Конечно, красном. Потому что она не могла просто прийти в чём-то скромном и пастельном, как все остальные. Нет. Ей нужно было устроить революцию одним платьем.
И она это сделала.
Блестяще.
Буквально.
«Будь незаметной», — просили мы. «Хорошо», — ответила она. И явилась в одеянии, которое заставляет слепых прозревать. Лучшая тень — это самый яркий свет.
Ткань цвета греха и страсти обтягивала её фигуру, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб. Открытые плечи — бледные, нежные — просто просили, чтобы к ним прикоснулись. Декольте, достаточно глубокое, чтобы свести с ума, но достаточно скромное, чтобы не пересечь грань.
Идеальный баланс. Как и она сама.
Себастьян выдохнул, медленно, пытаясь успокоить пульс.
Сосредоточься. Ты на работе. Это не бал, это операция.
Но его предательские глаза следили за каждым её шагом, за тем, как свет скользит по шёлку, за тем, как несколько мужчин провожают её взглядами, явно оценивая.
Руки прочь.
Мысль была иррациональной, первобытной, абсолютно неприемлемой для цивилизованного джентльмена.
Себастьяну было плевать.
Она здесь. Она прекрасна. И сегодня вечером она будет в опасности.
Последняя мысль отрезвила его мгновенно.
Защити её. Чего бы это ни стоило.
* * *
Элеонора чувствовала взгляды, как прикосновения.
Некоторые — одобряющие. Некоторые — осуждающие. Некоторые — откровенно похотливые.
Ей было плевать.
Я здесь не для них.
Она медленно продвигалась через толпу, принимая подносимое шампанское (но не пригубив — голова должна оставаться ясной), кивая знакомым лицам.
И искала их.
Доминика нашла первым.
Он стоял у колонны, высокий, тёмный силуэт на фоне белых стен, и смотрел прямо на неё.
Их взгляды встретились.
Шум бала отхлынул, будто захлопнулась дверь в соседней комнате. Элеонора замерла, ловя в его глазах мгновенную смену кадров: вспышку ослепления, стремительную аналитическую оценку, и… Признание её хода. Не упрёк за нарушенное обещание, а тихое, профессиональное восхищение её дерзкой логикой.
Потом он кивнул — короткий жест признания — и отвёл взгляд.
Профессионал. До конца.
Элеонора выдохнула, заставила себя двигаться дальше.
Себастьяна заметила у окон.
Он стоял, облокотившись на раму, казалось, расслабленный, но она видела напряжение в линии плеч. И когда их глаза встретились, на его губах появилась улыбка — медленная, тёплая, обещающая.
Потом. Разберёмся потом.
Она кивнула ему, едва заметно, и повернулась, сканируя зал.
Оливер. Где Оливер?
Нашла его у буфета. Нервный, с блестящими глазами, пьёт слишком быстро.
Под давлением. Сегодня он ударит.
Рядом — Грей. Камердинер-призрак. Высокий, невыразительный, идеальный слуга.
Слишком идеальный.
Элеонора почувствовала, как по спине пробежал холодок предчувствия.
Что-то пойдёт не так. Я это чувствую.
Оркестр заиграл первый вальс, и пары начали выходить на паркет.
Бал начался.
20:20
Себастьян не сводил глаз с Оливера Монтгомери и Джонатана Грея уже двадцать минут, и его терпение начинало истончаться.
Они ничего не делали.
Оливер продолжал пить, улыбаться гостям, обмениваться светскими любезностями. Грей стоял поблизости, исполняя роль идеального камердинера — подавал, убирал, растворялся в фоне.
Слишком спокойно. Слишком нормально.
Что вы задумали?
Его размышления прервало движение — Оливер, допив очередной бокал, передал его Грею и направился через зал. Не к лестнице (что было бы подозрительно), а к группе джентльменов у камина.
Грей последовал за ним, держась на почтительном расстоянии.
Себастьян оттолкнулся от оконной рамы, скользнул в толпу. Нужно было оставаться близко, но не слишком — один неверный шаг, и они поймут, что за ними следят.
Он двигался сквозь гостей, используя колонны и группки людей как прикрытие, и почти приблизился на нужное расстояние, когда...
Оливер развернулся.
Прямо к нему.
Чёрт.
Себастьян замер. Если сейчас отступить, это выдаст его. Если остаться, Оливер наверняка заметит, что некий джентльмен слишком уж внимательно за ним наблюдает.
Нужно прикрытие. Быстро.
Он огляделся и увидел её.
Элеонора стояла у противоположной стены, медленно потягивая шампанское и разговаривая с пожилой дамой в фиолетовом. Но её взгляд — он был прикован к Грею, который как раз проходил мимо неё.
Она тоже следит. Умница.
Себастьян принял быстрое решение.
Он пересёк зал длинными шагами, элегантно обогнул проходящую пару и остановился рядом с Элеонорой как раз в тот момент, когда Оливер и Грей оказались в опасной близости.
— Простите, дамы, — его голос зазвучал, как тёплый мёд, а поклон был безупречен. Он одарил их обоих улыбкой, способной растопить лёд. — Но моё терпение лопнуло. Мисс Вестбрук, вы столь бессовестно похитили мой следующий танец, что я вынужден явиться за ним лично.
Пожилая дама в фиолетовом просияла.
— О, как мило! Идите, детка, танцуйте! Не заставляйте джентльмена ждать!
Элеонора замерла всего на долю секунды. Её глаза, широко раскрывшись от неожиданности, встретились с его взглядом — и в них мгновенно вспыхнуло понимание. Прикрытие.
Она протянула ему руку, и на её устах расцвела ответная, чуть смущённая улыбка.
— Вы поймали меня, мистер Блэквуд. Грешно было бы отступать от данного слова.
Он принял её руку, и его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев — тёплое, уверенное прикосновение. Он повёл её к центру зала, и они заняли позицию в такт начавшемуся вальсу как раз в тот момент, когда Оливер, не глядя, прошёл мимо.
* * *
Элеонора не ожидала танца.
Она готовилась к напряжённой, статичной слежке, к роли невидимого фона, к тихому анализу. Она не готовилась к тому, что окажется в центре зала, в объятиях Себастьяна Блэквуда, вращаясь в ритме вальса, пока где-то в этом же море людей плывёт их настоящая цель.
Но логика была безупречна. Танцующая пара — идеальный камуфляж, живой щит из движения и условностей.
Его рука легла на её талию — не там, где предписывают чопорные учебники, а чуть выше, там, где начинается изгиб. Ладонь была тёплой даже через слои ткани платья и корсета, пальцы лежали уверенно, с лёгким, почти неощутимым давлением, будто обозначая границу, за которую она не сможет отступить. Его другая рука держала её руку — не с церемонной отстранённостью, а с ощутимой, живой силой; её пальцы покоились в его, и она чувствовала каждый сустав, каждую линию его ладони.
Он вёл её безупречно, с той же врождённой лёгкостью, с какой дышал. Они двигались как единое целое, и Элеонора, к своему удивлению, не нуждалась в подсказках — её тело отзывалось на легчайший намёк его пальцев, на почти неуловимое смещение его плеча.
— Видите Оливера? — его шёпот коснулся её уха, горячий и интимный в шуме музыки.
Элеонора подавила непроизвольную дрожь, пробежавшую по коже.
— У камина. Грей — позади, у колонны, делает вид, что поправляет занавес.
— Хорошо. — Себастьян плавно развернул её, и теперь она смотрела ему в грудь, а он — поверх её головы, наблюдая за целью. — Слишком расслаблены. Не к лицу человеку, чью мать якобы собираются ограбить.
— Ждут суматохи, — также шёпотом ответила она, её губы почти касались ткани его фрака. — Когда гости разгорячатся, а внимание притупится.
— Согласен.
Они кружились, и Элеонора позволила себе взглянуть на него. На его лице играла светская, непринуждённая улыбка, но глаза — эти серо-голубые, обычно столь насмешливые глаза — были тёмными, сфокусированными, острыми. Он был здесь и сейчас полностью — и как детектив, и как партнёр в этом странном, вынужденном дуэте.
И она не могла игнорировать это. Тепло его руки, прожигающее ткань. Близость его тела, от которого её отделяли лишь считанные дюймы воздуха, наполненные его запахом — лёгким одеколоном, свежим льном и чем-то неуловимо тёплым, просто его. И его взгляд, который, возвращаясь с наблюдения, находил её лицо и на мгновение становился другим — тёплым, заинтересованным, лишённым всякой маски.
— Вы невероятны сегодня, — вдруг произнёс он, и его голос прозвучал глубже, вытеснив шёпот. — Я видел, как вы вошли. И забыл, как дышать.
Жар хлынул к её щекам, предательский и неконтролируемый.
— Себастьян, мы...
— Я знаю, — перебил он мягко, снова закружив её, и на миг их лица оказались так близко, что его дыхание смешалось с её, тёплое и живое. Пространство между ними перестало существовать, сжавшись до точки, где было слышно биение двух сердец, неровное и быстрое. — Мы на задании. Но это не делает мои слова неправдой. Вы — единственное, что имеет вес и значение в этой переполненной комнате. Всё остальное — просто фон, шум.
Она почувствовала, как что-то в груди сжалось — не тревогой, а чем-то другим, тёплым и тревожащим одновременно. Его голос, низкий и предназначенный только для неё, казалось, создавал собственный, отдельный мир внутри всеобщего гула.
— Вы затмеваете всё, — продолжил он, и в его словах не было привычной лёгкости, только странная, обезоруживающая серьёзность. — И я не имею в виду только платье. Я говорю о том, как вы держитесь. Как мыслите. Как смотрите на мир. Это… — он сделал очередной поворот, и его губы почти коснулись её виска, — это сбивает с толку. В самом лучшем смысле.
Её собственное дыхание сперлось. Это была не игра. Не флирт. Это было признание другого порядка, сказанное в самый неподходящий момент, и от этого оно звучало только искреннее.
— Себастьян… — начала она, но слова потерялись где-то в горле.
Он слегка отклонился, давая ей пространство, но его рука на её талии не ослабла, держа с той же уверенной силой.
— Я знаю, — повторил он тише. — Не время и не место. Простите. Признаюсь в помешательстве и возвращаюсь к делу.
Она уже открыла рот, чтобы найти какой-то ответ, но её взгляд поймал движение за его широким плечом.
Грей. Он отделился от колонны и мягко, как тень, двигался не к парадной лестнице, а к узкой арке бокового выхода.
— Себастьян, — её шёпот стал срочным, пальцы невольно сжали его ладонь. — Грей. Уходит. Боковой выход, восточный коридор.
Всё его тело мгновенно отозвалось напряжением. Хватка на её талии стала крепче, почти собственнической, на долю секунды.
— Понял.
Последние аккорды вальса угасли. Себастьян отступил на шаг, его поклон был безупречным, лицо снова озарила лёгкая, ничего не значащая улыбка для посторонних.
— Иду за ним, — бросил он ей тихо, губами, почти не шевеля. — Вы — за Оливером. Если что, ищите Доминика.
— Будьте осторожны, — сорвалось с её губ.
Он улыбнулся — на этот раз по-настоящему, тепло и быстро.
— Всегда.
И растворился в толпе, направляясь к той же арке, оставив её на паркете с биением сердца, не желавшим успокаиваться, и с памятью о тепле его руки на своей талии.
- - -
Доминик видел танец.
Он стоял в тени у высокого окна, безупречный и неподвижный, как одна из колонн зала, и наблюдал. Видел, как Себастьян стремительно подошёл к Элеоноре, как взял её руку — слишком естественно, как будто имел на это право. Видел, как его брат вывел её в центр зала, и они растворились в потоке пар, но Доминик, с холодной, методичной настойчивостью, продолжал отслеживать их.
Он видел, как они кружились. Видел, как ладонь Себастьяна лежит на её талии, как его пальцы слегка вжимаются в ткань платья. Видел, как брат наклоняет голову, приближая губы к её уху, а она, слушая, на мгновение отводит глаза и… краснеет. Лёгкий, предательский румянец, заметный даже в мягком свете люстр.
Видел. И каждая секунда этого зрелища была похожа на тонкую, острую занозу, которую кто-то методично вонзал ему под кожу. Не больно. Но невыносимо.
Сосредоточься. Ты здесь не для этого. Дело. Цель.
Он с силой, почти физическим усилием, отвёл взгляд, заставив его сфокусироваться на Оливере Монтгомери. Сын графини стоял у камина, жестикулируя, вовлечённый в разговор. Но его глаза — глаза Доминик ловил с профессиональной точностью — регулярно, словно маятник, метались к узкой арке бокового выхода. Он ждал. Высматривал.
Доминик проследил за этим взглядом и нашёл его цель.
Грей.
Камердинер, бесшумный и невыразительный, как и полагается хорошему слуге, плавно смещался вдоль стены. Не торопясь, не глядя по сторонам, но с неумолимой целеустремлённостью. Он двигался к тому же выходу.
Началось.
Мышцы на спине Доминика напряглись, готовые к движению. Он уже сделал лёгкий шаг вперёд, чтобы начать преследование, когда на краю поля зрения заметил другое движение.
Себастьян.
Танец только что закончился. Его брат, всё ещё держа Элеонору за руку и что-то говоря с улыбкой, уже поворачивал голову, его взгляд скользил по залу и на секунду зацепился за отступающую спину Грея. Потом Себастьяна отпустил руку Элеоноры и, не теряя светского выражения лица, мягко, но быстро направился к тому же выходу.
Брат его заметил. Хорошо. План работал.
Доминик подавил новый, мгновенный импульс — присоединиться, взять под контроль. Нет. Разделение обязанностей. Себастьян — за Греем. Он — за Оливером. Логично. Эффективно.
Он остался на своей позиции, не спуская холодного, аналитического взгляда с Оливера. Но что-то тонкое и настойчивое, словно зубная боль на ранней стадии, продолжало грызть его изнутри. Это было не из области логики, не из фактов. Это было предчувствие. Глупое, иррациональное, но оттого не менее властное.
Что-то не так.
Он не знал что. Но это чувство, липкое и холодное, уже заползало в его сознание, окрашивая чёткие линии плана в тревожные тона.
20:45
Элеонора медленно двигалась по краю зала, её тёмно-красное платье почти сливалось с драпировками на стенах. Она держалась в бархатистой тени мраморных колонн, превратившись в ещё один элемент интерьера — неподвижный, наблюдающий. Её взгляд, острый и неумолимый, был прикован к Оливеру Монтгомери.
Себастьян растворился в толпе, уйдя за Греем, минут пять назад. С тех пор Оливер, казалось, не сдвинулся с места. Он стоял в центре небольшого кружка, кивал, улыбался, поднимал бокал, — идеальный образец светского бездельника, сына хозяйки, наслаждающегося вечером.
Но Элеонора была обучена видеть не это. Она видела ритм. Нервный, прерывистый стук его пальцев по хрустальной ножке бокала. Она видела взгляд. Короткие, как уколы иглой, взгляды, которые он бросал в сторону той самой арки, куда скрылся Грей. Она видела каркас под маской расслабленности: напряжение, застывшее в его широких плечах, в слишком прямой спине.
Он ждал. Но чего именно? Сигнала? Завершения дела? Или… тревожного звонка?
Жара в зале становилась физически ощутимой гнетущей пеленой. Тепло от сотен свечей в тяжелых люстрах смешивалось с дыханием толпы, с парами духов, вина и человеческого пота. Воздух был густым, сладковатым и спёртым. Элеонора чувствовала, как мельчайшие капли пота выступают на линии роста волос, как неумолимые кости корсета с каждым вдохом впиваются в рёбра, превращая любое движение в усилие. Ей отчаянно хотелось сделать один полный, глубокий вдох, но это было невозможно.
Воздуха. Хоть глоток.
Она скользнула взглядом по залу. Оливер всё так же был в центре внимания. Доминика она нашла мгновенно — он стоял, прислонившись к пилястре у противоположной стены, силуэт его был неподвижен и напоминал тёмную стражу. Его внимание, как и её, было приковано к одной цели.
Минута. Всего одна минута на балконе. Освежиться. Проверить вид.
Не давая себе времени передумать, она плавно направилась к высоким французским окнам, за которыми мерцала прохладная синева ночи и серебристый свет луны. Она уже почти достигла цели, рука потянулась к медной ручке, когда пространство перед ней внезапно заполнилось чужой, громоздкой фигурой.
Мужчина. Высокий, с багровым от выпитого и духоты лицом, в дорогом, но помятом фраке. От него волнами исходило тяжёлое дыхание с примесью коньяка и старого табака.
— О-о-о! Красавица! — его голос прозвучал слишком громко, грубо разрезая гул приличного общества. Он расставил ноги шире, будто готовясь к бою. — В красном! Прямо жар-птица! Не откажешь же старику в танце?
Элеонора инстинктивно отступила на шаг, её нос сморщился от резкого запаха.
— Благодарю вас, но я устала, — её голос прозвучал холодно и чётко, как удар хлыста. — И не танцую с незнакомцами.
— Какие глупости, прелесть! — Он не слушал. Его рука, толстая и влажная, взметнулась и схватила её за запястье. Хватка была не просто грубой — она была болезненно-сильной, клешнеобразной, оставляя на коже мгновенное жжение. — Молодая — и устала? Не верю! Пойдём, разомнёмся!
Он потянул её за собой, к освещённому центру зала. Элеонора попыталась вырваться, но её пальцы бессильно скользнули по его жирным пальцам. Мысль о том, чтобы резко ткнуть каблуком в его начищенные туфли, промелькнула молнией, но тут же была отброшена — шум, скандал, внимание всего зала…
— Сэр, я требую отпустить меня сию же секунду! — в её голосе зазвенела сталь, глаза сверкнули опасным огнём.
— Ах, не капризничай, хорошенькая! — он лишь громко рассмеялся, явно воспринимая её сопротивление как заигрывание. — Один тур! Честное слово джентльмена!
И в этот момент, прежде чем она успела привести в действие более радикальный план, рядом возник другой голос. Не громкий. Не кричащий. Но он прозвучал с такой леденящей, отточенной твёрдостью, что пьяный виконт замер на месте, будто наткнувшись на невидимую стену.
— Боюсь, леди уже обещала следующий танец мне.
- - -
Доминик увидел сцену с пьяным франтом и почувствовал, как внутри что-то вспыхнуло — быстро, горячо, неконтролируемо, словно кто-то чиркнул спичкой в темноте.
Убери от неё руки.
Мысль была ясной, примитивной, лишённой всякой полировки.
Он оказался рядом в мгновение ока, его движения были точными и экономичными — рефлекс сработал быстрее разума, тело отреагировало, пока сознание лишь регистрировало угрозу.
— Боюсь, леди уже обещала следующий танец мне, — произнёс он. Голос прозвучал тише обычного, ровно, но в этой сдержанности таилась знакомая ему самому опасность. Тишина перед выстрелом.
Пьяный франт — Доминик мигом узнал виконта Кромвелла, завсегдатая клубов и игорных домов — обернулся с трудом, его взгляд был мутным и незрячим.
— А ты кто такой, чтобы...
— Доминик Блэквуд. — Он сделал шаг ближе, не вторгаясь в личное пространство, но используя свой рост как молчаливый аргумент. — Детектив, нанятый графиней Монтгомери. И я настаиваю, чтобы вы отпустили леди. Немедленно.
Что-то в его тоне — отточенном, как лезвие, — или, возможно, во взгляде, тёмном и неподвижном, достигло сознания Кромвелла сквозь алкогольный туман. Тот моргнул, неуверенно качнулся, и его пальцы разжались, отпустив тонкое запястье.
— Ладно, ладно... — пробормотал он, отступая. — Не надо так... просто хотел потанцевать...
Он отплыл прочь, растворившись в пестрой толпе, бормоча что-то несвязное.
Доминик повернулся к Элеоноре. Она стояла, не опуская головы, но пальцы её непроизвольно потирали запястье, на котором краснели отчётливые следы. Её щёки горели ярким румянцем — смесь гнева, унижения и адреналина, он не мог определить точную пропорцию.
— Вы в порядке? — спросил он, понизив голос до шёпота, предназначенного только для неё.
— Да. — Она выдохнула, и плечи её слегка опустились. — Спасибо. Я справилась бы, но... спасибо.
— Я знаю, что справились бы. — На его губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Скорее всего, каблуком по голени. Но шум, внимание — не в наших интересах.
Уголок её рта ответно дрогнул, напряжение слегка спало.
— Вы правы.
Доминик перевёл взгляд на высокие окна, за которыми угадывался балкон, залитый холодным лунным светом.
— Вы шли на балкон?
— Да. Душно. И... — она сделала лёгкую паузу, её взгляд стал сосредоточенным, аналитическим, — оттуда виден восточный фасад. Окна будуара. Я подумала, может, увижу что-то.
Доминик кивнул. Логика была безупречной и совершенно в её духе.
— Пойдёмте. Я с вами. Два человека привлекут меньше внимания, чем одна женщина, выходящая на балкон в одиночестве.
Элеонора не возразила, лишь слегка кивнула. Они направились к выходу, и Доминик ощущал на себе вес любопытных взглядов — скользящих, оценивающих, сплетничающих.
Пусть смотрят, — подумалось ему с неожиданной лёгкостью.
Пусть думают, что мы просто пара, ищущая уединения.
Мысль отозвалась в груди странным, чуть тёплым чувством, которое он не стал анализировать.
Если бы.
* * *
Балкон встретил их ледяным объятием ноябрьской ночи и гробовой тишиной, нарушаемой лишь далёким, призрачным гулом оркестра. Музыка и говор голосов из бального зала доносились сюда приглушёнными, расплывчатыми, словно из-под толщи воды. Воздух был хрустально-холодным, обжигающим, пахнущим морозной сыростью, дымом из труб и бескрайней зимней тьмой, нависшей над спящим городом. Луна, полная и безучастная, висела в беззвёздном небе, превращая крыши, шпили и пустынные улицы в лоскутное одеяло из серебра и чернильной тени.
Элеонора, содрогнувшись, сделала шаг к ажурной каменной балюстраде и вдохнула полной грудью. Холод ударил в лёгкие, резкий и очищающий, смывая липкую духоту зала, тяжёлые ароматы духов, вина и человеческого тепла. Она оперлась о замшелый от времени камень, ощущая его леденящую шероховатость через тонкую ткань перчаток.
— Лучше? — его голос прозвучал прямо за её спиной, низкий и ровный, но в нём теперь не было привычной отстранённости.
— Намного, — выдохнула она, и облачко пара повисло в воздухе.
Она скользнула взглядом по силуэтам спящих садов, по тёмным контурам соседних особняков. Балкон выходил на восток, и прямо напротив, за узкой полосой сада, высился другой дом — чуть менее монументальный, но столь же внушительный. Дом лорда Темплтона. А дальше, левее и выше, угадывались освещённые окна второго этажа особняка графини. Будуар. Её память, лихорадочно сопоставляя, выхватывала из тьмы знакомые ориентиры.
— Видите что-нибудь? — Доминик приблизился беззвучно, встал рядом, почти касаясь её плеча. От него исходило сдержанное тепло.
— Нет. Окна закрыты. Свет горит, но… — она замолчала, прищурилась, всё внимание уходило в зрение. Что-то было не так. Логика фактов упиралась в невидимую стену. — Подождите.
Она вглядывалась до рези в глазах, перебирая в уме план, маршруты, каждое движение Грея. Он ушёл не наверх. В боковой коридор. Почему? И Оливер… его спокойствие было неестественным, почти вызывающим.
— Элеонора? — его голос коснулся её уха, тёплый и неожиданно близкий. Он наклонился, нарушив незримую границу личного пространства, и она ощутила лёгкое движение воздуха от его поворота, тепло, исходящее от его щеки, почти касающейся её виска. Близость была внезапной и абсолютной, отодвигающей на второй план даже морозную пустоту ночи вокруг.
— Тихо. Я думаю.
Мысли проносились вихрем, сталкивались, отбрасывались. И вдруг — щелчок. Ослепительная, ясная вспышка.
— Они не пойдут в будуар графини, — вырвалось у неё шёпотом, полным уверенности.
Доминик замер. Не просто остановился — его фигура, обычно полная сдержанной энергии, стала подобна статуе. — Что?
Элеонора резко развернулась к нему. Глаза, широко распахнутые, горели в лунном свете холодным, почти нечеловеческим огнём азарта. — Подумайте. Оливер знает, что его мать наняла детективов. Он видел вас, видел Себастьяна. Он не дурак. Он понимает, что бал — ловушка.
— Но деньги… — начал Доминик, его ум уже подхватывал нить, работая параллельно. На лбу легла едва заметная складка. — Он должен рискнуть.
— Или изменить цель, — парировала Элеонора, её рука в светлой перчатке резко взметнулась, указывая на тёмный силуэт дома Темплтона. — Лорд Темплтон здесь, на балу. Его дом — пустой. Прислуги минимум. В двух минутах ходьбы.
Доминик уставился на указанный дом, потом медленно перевёл взгляд на неё. В его тёмных, всегда таких нечитаемых глазах, что-то изменилось. Ледяная плёнка растаяла, обнажив стальную, быструю мысль. Понимание, жгучее и точное, зажглось в их глубине.
— Они используют бал как алиби, — произнёс он медленно, отчеканивая слова. — Пока все здесь, включая нас… Грей грабит дом Темплтона.
— Именно, — Элеонора почувствовала, как дикий, ликующий адреналин ударил в виски. Её сердце забилось часто и громко. — Поэтому Оливер так спокоен. Он знает, что мы смотрим не туда.
— Умно, — пробормотал Доминик, и в его низком голосе прозвучало редкое, невольное уважение к противнику. — Чертовски умно.
Он выпрямился во весь рост, и его лицо в лунном свете стало резким, как высеченное из гранита. Принятое решение застыло в каждой линии. — Мне нужно идти. Сейчас.
— Идите, — выдохнула Элеонора. И прежде чем ум успел обогнать порыв, её рука инстинктивно взметнулась и вцепилась в его рукав. Пальцы в тонкой замшевой перчатке сжали тёмную шерсть с такой силой, что её костяшки выступили белыми буграми. — Но будьте осторожны. Он не ждёт погони. У вас есть элемент внезапности.
Доминик посмотрел вниз, на её руку, впившуюся в его рукав. Не на саму руку, а именно на место, где её пальцы, напряжённые и живые, искали опору в его неподвижности. В его привычной маске ничего не дрогнуло, но воздух вокруг них стал гуще. Затем он медленно, будто преодолевая незримое сопротивление, поднял свою руку. Не чтобы отстранить её. Он накрыл её сжатые пальцы своей широкой, тёплой ладонью.
Это не было резким движением. Это был сдержанный, но безошибочный ответ. Его прикосновение через тонкую замшу было твёрдым, почти обжигающе тёплым на фоне ночного холода. Он не просто положил руку сверху, а заключил её пальцы в тихий, но неотвратимый захват. В этом жесте не было порывистости, лишь глубокая, сконцентрированная уверенность и что-то ещё — молчаливое признание её тревоги, принятие её импульса. Он сжал её руку ровно настолько, чтобы она почувствовала силу и тяжесть его ладони, и тут же, не ослабляя хватки, слегка приподнял её, аккуратно освобождая свой рукав. Прикосновение длилось три удара сердца. Не больше.
Их взгляды встретились. Лунный свет падал на него косо, высвечивая резкую линию скулы, тень от длинных ресниц и глубокую темноту зрачков, в которых теперь плавало осознание этого крошечного, непрофессионального контакта. В его обычно непроницаемом взгляде промелькнула вспышка чего-то острого и обнажённого, прежде чем снова скрыться за привычной сдержанностью.
— Вы блестящи, — произнёс он тихо, и в этих двух словах, выдохнутых облачком пара, звучала не просто констатация факта. Это было низкое, сдержанное признание, от которого у Элеоноры перехватило дыхание. — Абсолютно, невозможно блестящи.
Затем, прежде чем она смогла найти хоть какой-то ответ, он разжал пальцы. Его ладонь соскользнула с её руки, оставив после себя призрачное, но яркое ощущение тепла и давления на костяшках, будто отпечаток на перчатке и на самой коже под ней.
— Найдите Себастьяна, — его голос снова стал деловым, но в нём ещё вибрировал отзвук только что произнесённых слов. — Скажите ему следить за Оливером. Если они решат встретиться, мы должны знать где.
— Хорошо, — кивнула она, голос звучал чуть сдавленно.
Доминик уже сделал шаг к распахнутой двери в зал, но на пороге обернулся. Его силуэт был чётко вырезан на фоне золотого света и шума бала. — Элеонора. — Он назвал её имя, и оно прозвучало не как предупреждение, а как просьба. — Не приближайтесь к Оливеру. Если он что-то заподозрит…
— Я знаю. Буду осторожна.
Он коротко кивнул, и тень поглотила его.
Элеонора осталась одна в ледяной тишине балкона. Сердце колотилось, отдаваясь в ушах быстрым, ликующим ритмом.
Мы догадались. Вовремя.
Она медленно разжала пальцы, всё ещё чувствуя на них твёрдое тепло его ладони — воспоминание-ощущение, которое было почти осязаемее, чем сам холодный камень балюстрады.
Теперь — действовать.
21:10
Доминик вышел из особняка через боковой вход, тот же, которым ушёл Грей, и оказался в узком переулке между домами.
Темнота. Тишина. Только отдалённые звуки бала доносились сквозь закрытые окна.
Он огляделся, глаза быстро привыкали к отсутствию света. Переулок вёл к следующей улице, где стояли особняки соседей графини.
Дом Темплтона. Там.
Доминик двинулся быстро, но бесшумно, его ботинки почти не издавали звука на брусчатке. Каждый шаг выверен, каждое движение контролируемо.
На этот раз без ошибок. На этот раз я его поймаю.
Он добрался до особняка Темплтона за три минуты. Здание было тёмным, только пара окон на первом этаже светилась — вероятно, слуги в задних комнатах.
Доминик обошёл дом с тыла, двигаясь по тени, и замер.
Вот.
Окно второго этажа было приоткрыто. Не взломано — просто приоткрыто, как будто кто-то забыл закрыть.
Или открыл изнутри.
Под окном — старая каменная кладка, много зацепок. И плющ, густой, почти покрывающий стену.
Лестница для профессионала.
Доминик отступил в тень, прислонился к холодной стене и стал ждать.
Терпение. Главное оружие детектива.
Прошло пять минут.
Десять.
Его мышцы напряглись от неподвижности, но он не шевельнулся.
Потом — движение.
Фигура появилась в окне. Силуэт мужчины, высокого, двигающегося уверенно. Он что-то засунул за пазуху — свёрток? — и начал спускаться.
Грей.
Он двигался с той лёгкостью, которую Доминик видел только у акробатов и воров. Цеплялся за выступы кладки, использовал плющ как опору, спускался быстро, бесшумно.
Коснулся земли, выпрямился.
И Доминик шагнул из тени.
— Джонатан Грей. Именем закона, вы арестованы за кражу со взломом.
Грей замер, его рука инстинктивно метнулась к свёртку за пазухой.
В его взгляде промелькнуло мгновенное узнавание и удивление. Попался.
Блэквуд видел, как глаза Грея бегают, оценивая обстановку.
Считает шансы. Один на один. Думает, что я медленнее. Видит выход за своей спиной.
— Не знаю, о чём вы, — произнёс Грей, поднимая руки. Жест был примиряющим, но в его позе читалась готовность к действию.
Блэквуд сделал шаг вперёд, чтобы закрыть дистанцию. Его голос стал жёстче, рубящим:
— Вылезли из окна второго этажа? Не тратьте моё время. Я видел всё. У вас украденное за пазухой. Сдавайтесь, и будет легче.
Джонатан усмехнулся, медленно опуская руки.
— Легче для кого?
И сорвался с места.
Грей двигался как молния — резкий рывок влево, потом кувырок, используя низкий куст как опору, и он уже мчался к выходу из двора.
Доминик бросился за ним.
Быстрый. Очень быстрый.
Но Доминик был готов. Он ожидал побега, рассчитывал на него. Длинные ноги съедали расстояние, мышцы работали чётко, без лишних движений.
Грей вылетел на улицу, метнулся влево, в узкий переулок между домами.
Доминик последовал, не отставая.
Переулок. Поворот. Ещё один. Грей использовал каждое препятствие — перепрыгивал через бочки, хватался за карнизы, отталкивался от стен.
Цирковые навыки. Впечатляет.
Доминик не сдавался. Он не был акробатом, но годы тренировок, боксёрские поединки, уличные драки оставили своё — он был быстр, силён, неутомим.
Грей выскочил на маленькую площадь — пустую, окружённую складами. Тупик.
Развернулся.
Доминик остановился в паре ярдов.
Они стояли, тяжело дыша, оценивая друг друга.
— Некуда бежать, — произнёс Доминик ровно.
— Всегда есть куда, — парировал Грей.
Он сорвал с себя пиджак камердинера, остался в рубашке, и Доминик увидел мускулистую фигуру, руки, привычные к работе.
Он будет драться.
— Не надо, — предупредил Доминик. — Сдавайтесь. Я не хочу причинять вам вред.
Грей усмехнулся.
— А я хочу.
Он атаковал.
Движение было стремительным — Грей метнулся вперёд, его кулак нацелился в лицо Доминика.
Доминик блокировал, отвёл удар предплечьем, контратаковал — короткий, жёсткий удар в солнечное сплетение.
Грей увернулся, нырнул под руку, его собственный кулак врезался Доминику в рёбра.
Больно.
Доминик отступил, но тут же вернулся — серия ударов, левой, правой, опять левой. Грей блокировал, но один прошёл — в скулу, с хрустом.
Грей пошатнулся, но не упал. Вместо этого сделал что-то невероятное — подпрыгнул, оттолкнулся от стены склада, перевернулся в воздухе и приземлился за спиной Доминика.
Что за...
Руки обхватили его шею — удушающий захват.
Доминик инстинктивно дёрнулся вперёд, согнулся, перекинул Грея через себя.
Тот приземлился на спину, но мгновенно перекатился, вскочил.
Они сошлись снова — уже не бокс, а жёсткая, грязная драка. Захваты, броски, удары локтями и коленями.
Доминик был сильнее. Грей — быстрее.
Минута, которая казалась часом.
Доминик наконец получил преимущество — подсечка, Грей упал, Доминик навалился сверху, прижал руки к земле.
— Конец игры, — выдохнул он.
Грей метнулся, но Доминик держал крепко.
Я почти...
Грей дёрнул головой в сторону, его рука нащупала что-то на земле.
Горсть песка.
Метнул прямо в лицо Доминику.
Боль. Ослепляющая, жгучая боль в глазах.
Доминик отшатнулся, ладонями пытаясь стереть песок, но только размазал его. Слёзы хлынули, застилая зрение.
Чёрт!
Он услышал топот ног. Грей убегал.
Доминик попытался последовать, но мир был размытым пятном, ноги путались.
— СТОЙ! — крикнул он, но голос потерялся в пустоте.
Грей исчез.
Доминик рухнул на колени, продолжая яростно тереть глаза. Постепенно зрение начало возвращаться — слезящееся, нечёткое, но достаточное.
Он огляделся.
Один. Площадь пуста. Грей ушёл.
Я упустил его.
Ярость и разочарование ударили одновременно.
Он поднялся, пошатываясь, оперся о стену. Рубашка порвана, лицо горит от ударов, рёбра ноют.
Но главное — позор.
Я его почти поймал. Почти.
Доминик выпрямился, заставляя себя дышать ровно.
Это ещё не конец. Грей вернётся к Оливеру. Они встретятся. И я их поймаю.
Он двинулся обратно, к особняку графини, каждый шаг отдавался болью.
21:20
Элеонора искала Себастьяна уже десять минут.
Он не был ни в зале, ни у лестницы, ни в коридорах первого этажа.
Куда он пропал?
Она вернулась в зал, и её взгляд метнулся к тому месту, где она видела Оливера последний раз.
Он всё ещё там. Стоял, держа бокал, разговаривая с лордом Бэрримором. Но теперь он выглядел... хуже. Лицо покраснело, глаза стекленели, он качался на ногах.
Пьян. Сильно.
Элеонора наблюдала, как Бэрримор похлопал его по плечу, что-то сказал. Оливер закивал, пробормотал ответ, и Бэрримор помог ему отойти к стене.
— Мой дорогой, вам нужно прилечь, — услышала Элеонора голос Бэрримора. — Вы перебрали. Идите наверх, отдохните.
— Да... да, вы правы... — Оливер пошатнулся. — Голова кружится... пойду... полежу...
Бэрримор провёл его к дверям, похлопал по спине на прощание. Оливер, пошатываясь, вышел из зала.
Элеонора проводила его взглядом, подождала несколько секунд, потом незаметно последовала.
Оливер шёл по коридору, его походка была неровной, он придерживался за стену. Элеонора следовала на расстоянии, прячась за колоннами.
Оливер дошёл до поворота, скрылся за ним.
Элеонора ускорила шаг, заглянула за угол.
И замерла.
Оливер стоял прямо. Абсолютно прямо. Руки не дрожали, глаза были ясными.
Он оглянулся — быстрый, расчётливый взгляд, — убедился, что один, и резко пошёл дальше. Уверенным, чётким шагом. Без следа опьянения.
Он притворялся. Весь вечер.
Элеонора почувствовала, как сердце екнуло.
Он создавал алиби. Пока Грей крадёт, Оливер играет пьяного дурака, которого видели десятки свидетелей.
Она кралась за ним, стараясь не издавать ни звука.
Оливер свернул в ещё один коридор — узкий, тёмный, ведущий к задним комнатам дома. Элеонора притормозила у угла, выглянула.
Дальше одной опасно. Себастьян. Нужно найти Себастьяна!
* * *
Себастьян осознал, что упустил Грея, не сразу. Сначала была уверенность — тот просто затерялся в лабиринте служебных коридоров. Но холодный каменный пол под ногами, пыльные портьеры, глухие двери в комнаты для прислуги — всё было пусто и безмолвно. Только эхо его собственных шагов и приглушённый, назойливый гул вальса, доносившийся снизу, словно из другого мира. Он обошёл всё восточное крыло, заглянул в каждый возможный и невозможный угол, где мог бы спрятаться человек. Ни души. Воздух пах старой пылью, воском и тишиной.
Ушёл. Сквозь землю провалился.
Он спустился по узкой лестнице для прислуги, сердце отстукивало тревожный ритм где-то в горле. В дверном проёме, скрытый тяжёлой драпировкой, он замер, сканируя зал. Искал Грея — его не было. Искал Оливера — и его не было. Пятно навязчивой рыжей шевелюры полковника Уэзерби, блеск бриллиантов на пожилой даме, мелькание фраков — но не того, самого важного.
Что происходит?
И в этот момент он увидел её.
Элеонора. Её алое платье было как кровавый вымпел в море пастельных тонов. Она не шла — почти бежала, прихрамывая, но не сбавляя шага, её взгляд метался по толпе, отчаянный и острый. Она растолкнула двоих щёголей, что-то бросила через плечо, даже не оглянувшись, и её глаза, наконец, нашли его.
Облегчение, промелькнувшее на её лице, было таким сильным, что Себастьян почувствовал его почти физически. Она устремилась к нему, и он шагнул навстречу, ловя её за локоть, прежде чем она врезалась в него.
— Себастьян! — её дыхание сбилось, слова вырывались горячими, прерывистыми клубами пара в прохладном воздухе у выхода. — Грей…! Мы… мы всё неправильно поняли!
Он наклонился ближе, его пальцы непроизвольно сжали её руку выше локтя, чувствуя под тонкой тканью напряжённую дрожь.
— Успокойтесь. Дышите. Что неправильно?
— Дом Темплтона! — она выпалила, её глаза горели лихорадочным блеском озарения. — Они нас переиграли. Грей грабит соседний дом, пока Оливер создаёт себе алиби здесь! Доминик… Доминик уже пошёл туда. Один.
Себастьян почувствовал, как у него похолодело под ложечкой. Логика была безжалостной и идеальной.
— Чёрт, — вырвалось у него низко, почти шёпотом. Он резко поднял голову, снова вглядываясь в зал, как будто мог разглядеть сквозь стены и расстояние одинокую фигуру брата в тёмном переулке. — Один? Когда?
— Минут десять назад, наверное. — Её голос дрогнул. — Себастьян, Грей…Если они столкнутся…
Он и сам уже это понял. Каркас плана, столь чёткий час назад, дал трещину с оглушительным звоном.
— Ему нужна подмога. Немедленно, — его тело уже развернулось к выходу, но мозг лихорадочно просчитывал варианты. Он задержался, взгляд приковав к её бледному лицу. — Оливер? Где он?
— Притворялся пьяным, — ответила Элеонора, кивнув вглубь зала. — Его отправили «отдыхать». Я проследила. Он трезв как стекло и ушёл в задние комнаты, к служебному выходу. Наверное, ждёт Грея или готовит путь к отступлению.
Перед ним встал выбор, острый как лезвие. Броситься на помощь брату, который мог в эту самую секунду биться насмерть в тёмном дворе. Или остаться, чтобы перехватить Оливера здесь и сейчас, замкнуть круг, найти доказательства.
Его взгляд упал на Элеонору. На её непроизвольно поджатые губы, на то, как она почти не опиралась на повреждённую ногу, перенося вес на другую.
Она не сможет бежать. Не сможет преследовать.
Решение созрело мгновенно, горькое и необходимое.
— Элеонора, слушайте внимательно, — его голос стал тихим, но в нём зазвучала стальная нить. — Найдите Оливера. Следите за ним. Но, ради всего святого, не приближайтесь и не ввязывайтесь. Вы — только глаза. Запомните, куда он пойдёт, с кем встретится. Я вернусь с подмогой, как только смогу.
— Себастьян, — её пальцы вдруг вцепились в его рукав, тонкие и сильные. — Он один. Там…
— Я знаю, — он перебил её, накрыв её руку своей ладонью. Жаркая, быстрая точка соприкосновения сквозь ткани. — Поэтому я должен идти. А вы должны быть осторожнее, чем когда-либо. Обещайте мне.
Он смотрел ей прямо в глаза, требуя ответа, искал в них не покорность, а ту же холодную ясность, что вела его самого. И увидел её. Она кивнула, коротко и твёрдо.
— Обещаю.
Времени на слова больше не оставалось. Лишь внезапный, безотчётный порыв — и вот он уже поднёс её руку к своим губам. Это не был привычный светский жест, поцелуй сквозь перчатку. Тёплые, сухие губы на мгновение прикоснулись к материи, скрывавшей её кожу.
Движение вышло стремительным, почти тайным, но в нём уместилось всё: и тревога, и доверие, и что‑то неуловимое, безымянное.
Потом он отпустил её руку. Пальцы скользнули прочь, оставив на коже призрачное, но жгучее воспоминание о прикосновении. В тот же миг он развернулся и шагнул в полумрак коридора, ведущего к выходу, — растворился в тени лёгким, бесшумным шагом охотника.
* * *
Тишина, оставшаяся после ухода Себастьяна, была обманчивой. Она быстро наполнилась отдалённым гулом бала, скрипом половиц и собственным громким стуком сердца в ушах. Элеонора сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Прикосновение его губ к перчатке всё ещё пылало на тыльной стороне ладони навязчивым напоминанием. Будь осторожнее, чем когда-либо.
Она встряхнула головой, с силой отогнав личные мысли. Её задачей теперь были тишина и тень. Элеонора медленно, стараясь не издавать ни звука, двинулась обратно вглубь дома, туда, где исчез сын графини.
Она вернулась к тому месту, где в последний раз видела его. Коридор был пуст. Только свет газовых рожков, заключённых в матовые шары, отбрасывал на стены трепещущие, гигантские тени, когда сквозняк из открытой где-то двери шевелил драпировки. Воздух здесь был другим — холоднее, пахнущим вощёным деревом и старой пылью.
Элеонора прислушалась. Сквозь отдалённый, словно подводный гул оркестра пробивались другие звуки. Неразборчивый шёпот. Глухой, нервный стук каблука. Они доносились из-за высокой двустворчатой двери в конце коридора — из библиотеки. Дверь была прикрыта, но не плотно; в щели пульсирировал тёплый свет лампы и мелькала тень.
Прижимаясь к прохладным стенам, покрытым тёмными дубовыми панелями, она двинулась по коридору. Лодыжка, растянутая ранее, напоминала о себе тупой, ноющей болью при каждом шаге, не позволяя двигаться быстро, но и не сковывая полностью. Это была просто помеха, которую нужно было терпеть.
Элеонора приблизилась бесшумно, как сама тень. Она приникла к косяку, слившись с резным дубовым порталом. Через узкую щель открывался вид на часть комнаты: тяжёлые шторы, полки до потолка, заставленные томами в тёмных переплётах, и край большого письменного стола. Оливер Монтгомери расхаживал по ковру. Его светский лоск испарился. Лицо было землистым, бескровным в свете настольной лампы с зелёным абажуром. Он теребил манжету, потом резким движением провёл рукой по волосам, сбивая аккуратную причёску. Его губы беззвучно шевелились.
— …должен был быть уже здесь, — доносилось бормотание, прерывистое, полное сдержанной истерики. — Всё просчитали… Почему задержка? Что-то не так…
Элеонора затаила дыхание. Он не просто ждал Грея. Он ждал его с добычей. Значит их догадка о доме Темплтона оказалась верной — и это означало, что Доминик сейчас там, один, и неизвестно, чем эта погоня закончилась. Холодок страха скользнул по спине, но она подавила его.
Она осторожно отступила от двери, планируя найти более безопасную позицию для наблюдения, откуда будет виден выход из библиотеки. Но в полумраке коридора она не заметила небольшой декоративный столик-консоль, стоявший у стены. Её бедро на полсекунды задело его и фарфоровая статуэтка, нелепо-пасторальная пастушка, качнулась, зазвенела на мраморной столешнице, но, к счастью, не упала. Звук был негромким, но в гробовой тишине коридора он прозвучал как выстрел.
В библиотеке всё стихло.
Элеонора замерла, кровь стучала в висках. Она метнула взгляд к выходу из коридора, но бежать означало выдать себя наверняка и оставить Оливера без наблюдения. Она прижалась к стене в глубокой тени, надеясь, что он решит, что это шумят служанки или старый дом скрипит.
Шаги за дверью приблизились. Медленно. Осторожно.
Дверь распахнулась, и в проёме возник Оливер. Его лицо было бледным, глаза расширены от адреналина. Он выглянул в коридор, его взгляд скользнул по полу, по стенам, и… встретился с её взглядом.
На его лице мелькнуло не понимание, а чистая, животная паника. Он не просто увидел женщину в коридоре — он увидел её, ту самую, что была с Блэквудами.
— Вы… — вырвалось у него хрипло. Он не спрашивал, что она тут делает. Вопрос был в другом. — Вы… всё это время? Вы следили за мной?
Элеонора не ответила. Она отступила на шаг, но её нога ныла тупой болью — она не могла быстро развернуться и бежать. Этого мгновения хватило. Оливер стремительно шагнул вперёд, его рука вцепилась в её запястье с такой силой, что кости хрустнули.
— Нет, вы не уйдёте, — прошипел он, и в его голосе паника сменилась отчаянной решимостью. Он рывком втянул её в библиотеку, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, как будто баррикадируясь. — Вы всё испортили! Всё!
Он держал её за руку, а сам лихорадочно соображал, его взгляд метался по комнате. Элеонора попыталась вырваться, но её движения были скованы его железной хваткой.
— Отпустите, Оливер. Всё кончено, — сказала она как можно спокойнее, хотя сердце бешено колотилось.
— Нет! Не кончено! — он почти крикнул, затем понизил голос до шипящего шёпота. — Вы не могли знать… Вы же должны были быть наверху… Как вы догадались?
Он пытался понять масштаб провала. Думал, что их план был безупречен, никто не должен был догадаться.
В этот момент раздался тихий, но отчётливый стук в оконную створку, выходящую в тёмный сад. Оливер вздрогнул, на мгновение выпустив руку Элеоноры. Та воспользовалась этим, отпрыгнув на шаг к массивному письменному столу, положив руку на его резной край для равновесия.
Оливер метнулся к окну, отодвинул тяжёлую портьеру и откинул засов. В проём, пропустив струю ледяного воздуха, впрыгнул Джонатан Грей. Он был без ливреи, в грязной и разорванной на плече рубашке, с краснеющей ссадиной на скуле. Он тяжело дышал, но его глаза, холодные и оценивающие, мгновенно обвели комнату, задержавшись на Элеоноре.
— Что здесь происходит? — его голос был низким и хриплым от напряжения.
— Она! — Оливер тыкнул пальцем в сторону Элеоноры. — Она была здесь! Подслушивала!
Грей медленно закрыл окно, его движения были усталыми, но точными. Он повернулся к ним.
— Ты привёл её сюда? — в его тоне не было упрёка, только констатация факта.
— Нет! Она сама… Я застал её в коридоре! Джонатан, они знают! Они нас просчитали!
Грей на секунду зажмурился, словно собираясь с мыслями. Потом взглянул на Элеонору.
— Мистер Доминик Блэквуд был в доме Темплтона, — сказал он ровно. — Он почти взял меня. Значит, вы догадались. — В его голосе прозвучало что-то вроде усталого уважения. — Но если вы здесь одна… значит, мистер Себастьян либо ищет брата, либо уже поднимает тревогу. Времени нет.
Он шагнул к Оливеру, вытащил из-за пазухи тёмный, увесистый свёрток и сунул ему в руки.
— Держи. Это твоя жизнь. Мы уходим. Сейчас. Через сад.
— А она? — Оливер сжал свёрток, его взгляд на Элеоноре стал диким. — Она всё расскажет!
— Она идёт с нами, — коротко бросил Грей, подходя к Элеоноре. — На время. Пока не скроемся. Я не причиню вам вреда, мисс, если вы не будете сопротивляться.
Он протянул руку, чтобы взять её за локоть. Элеонора отпрянула, её спина упёрлась в край стола. Её рука нащупала на столешнице что-то тяжёлое и твёрдое — массивную бронзовую пресс-папье в виде глобуса.
— Не подходите, — сказала она, и её голос впервые за вечер дрогнул.
Грей лишь покачал головой, как взрослый на каприз ребёнка, и сделал ещё шаг. В этот момент Оливер, одержимый паникой, внезапно рванулся вперёд, чтобы схватить её с другой стороны.
Элеонора инстинктивно отшатнулась. Её локоть с силой задел высокую этажерку с медалями и раритетными книгами, стоявшую рядом со столом. Хлипкая конструкция качнулась, несколько тяжёлых фолиантов с грохотом рухнули на пол, а сама этажерка, описав дугу, с оглушительным треском повалилась на паркет, разбивая стеклянную витрину и поднимая облако пыли.
Грохот был таким, что, казалось, задрожали стены.
В наступившей оглушительной тишине все трое замерли, поражённые внезапно учинённым хаосом
И тогда за дверью библиотеки послышались быстрые, тяжёлые шаги. Не один человек — двое.