Глава 1

На КПП охранник отводит взгляд, когда я прикладываю пропуск к сканеру. Не смотрит на меня. Не смотрит на мой живот. Я прохожу через турникет и слышу, как он что-то говорит в коммуникатор, но слова тонут в гуле вентиляции, и я не разбираю.

Раньше он здоровался. Первые три месяца, когда я ещё могла скрывать, затягивала пояс, носила свободные халаты, приходила раньше всех и уходила позже, чтобы никто не видел, как пуговицы на блузке натягиваются на округлившемся животе. Тогда он улыбался, желал хорошего дня, иногда спрашивал, как прошла ночь. Теперь он отводит взгляд, и я знаю, что он думает. Все думают одно и то же.

На четвёртом месяце форма перестала застёгиваться. Я помню тот день: стою перед зеркалом в раздевалке, тяну ткань, пытаюсь свести края, но они расходятся, оголяя живот, который уже не спрятать. Тогда я ещё надеялась, что никто не заметит. Глупая надежда. Взгляды, которые раньше скользили мимо, начали задерживаться. Сначала любопытные, потом понимающие, потом тяжёлые, осуждающие.

В лифт я захожу одна, но на втором этаже дверь открывается, и внутрь заходит женщина из отдела биоэтики. Я не помню её имени, хотя мы работаем в одном здании уже три года. Она улыбается той улыбкой, которую я ненавижу больше всего: любопытство, приправленное жалостью. Я видела эту улыбку сотни раз за последние месяцы.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает она.

— Хорошо, — отвечаю я.

Хорошо, что меня вышвырнули из собственного проекта. Хорошо, что обо мне сплетничают все, кому не лень. Хорошо, что я ношу под сердцем ребёнка мужчины, который исчез в ту же ночь. А во время обмена энергией забеременеть вообще практически невозможно. Но невозможно не равно нулю. И это мой случай.

— Это хорошо, — кивает она, и лифт открывается на её этаже. — Берегите себя.

Двери закрываются, и я остаюсь одна.

На шестом этаже я выхожу и сразу сталкиваюсь с доктором Харисом. Он выходит из своего кабинета с планшетом в руках, и я узнаю обложку файла. Мой проект. Точнее, уже не мой.

— Кайяна Бонье, — говорит он, и его голос звучит так, будто он рад меня видеть. — Зайди на минуту.

Я захожу. Он садится в кресло, и я вспоминаю, что это кресло когда-то было моим. Теперь он сидит в нём, раскладывает перед собой мои отчёты, мои гипотезы, мои данные, и я смотрю на его руки, которые перебирают чужие бумаги, и чувствую, как жетон под халатом впивается в грудь.

— Ты же понимаешь, Алиана, — говорит он, откидываясь на спинку. — Положение обязывает. Нестабильные образцы, риски для плода…

— Я понимаю, кайн Харрис, — перебиваю я.

Я слышала это уже столько раз, что могу повторить дословно. Временное решение. Мы же не можем рисковать. Вы же понимаете.

Он поднимает брови, удивлённый тем, что я не даю ему договорить. Три месяца назад он не мог отличить биополе монстра от помех сканера. Я помню, как он стоял у монитора и смотрел на данные, которые я собирала два года, и не понимал, что видит. Теперь он докладывает о «своих» успехах на общих собраниях, и никто не вспоминает, чьи это были данные.

— Временное решение, — подтверждает он, и я киваю, чтобы не смотреть на его лицо.

— Я всё поняла, кайн, — говорю уверенно и выхожу, не дожидаясь, пока он скажет что-то ещё.

В кофе-поинте я беру стакан, но пить не хочется. Сажусь за столик у окна, смотрю на свою ладонь, лежащую на животе, и чувствую, как внутри шевелится ребёнок. Он любит двигаться в это время, как будто знает, что сейчас тихо, что никто не смотрит, что можно напомнить о себе.

— Алиана.

Я поднимаю голову. Мара стоит напротив, держит в руках чашку, мнётся, оглядывается по сторонам. Мы работали вместе три года, пока меня не перевели в бумажный отдел, в ту самую комнатку без окон, где я теперь сортирую чужие отчёты и исправляю чужие ошибки. Она тогда ничего не сказала. Просто смотрела, как я собираю свои вещи, и молчала.

— Привет, — говорю я.

Она садится напротив, ставит чашку на стол, вертит её в руках.

— Тут такое говорят, — начинает она, и я знаю, что сейчас будет. — Что ты спала с начальством, чтобы проект получить. А когда забеременела, тебя и подвинули.

Я смотрю на неё и думаю, что если бы я действительно спала с начальством, то сейчас не сидела бы в бумажном отделе. Если бы я спала с начальством, я была бы сейчас дома, с пособием и хорошими рекомендациями.

— Ты же знаешь, как тут, — добавляет Мара, и в её голосе я слышу что-то похожее на извинение. — Все сплетничают… Прости, что не разговаривала с тобой. Это ведь правда?

Я лишь поджимаю губы, не желая на это отвечать.

— Я не держу зла, мне пора, — оставляю нетронутый стакан кофе, в очередной раз словно пытаясь сбежать от ситуации и замираю, увидев в коридоре мужчину в полном обмундировании.

Его взгляд останавливается на моём животе, а я перестаю дышать.