Глава 10

Мягкий свет свечей создавал причудливые тени на стенах обитых шелком. Я стояла посреди просторной комнаты, которая напоминала королевский люкс из исторических фильмов – с массивной кроватью под балдахином, антикварной мебелью и хрустальными люстрами, мерцающими в полумраке. Я не помнила, как оказалась здесь и почему. Словно время сделало скачок, пропустив несколько страниц сценария моей жизни. Платье облегало тело, как вторая кожа – светлое, с серебристыми переливами, оно ловило каждый проблеск света и отражало его тысячей крошечных звезд. Волосы были распущены, падая на плечи тяжелыми светлыми волнами. Я не узнавала себя, непривычно женственную, почти неземную в этом сиянии. – Ты прекрасна, – глубокий голос за спиной заставил вздрогнуть. Обернулась и увидела Александра Сергеевича в идеально скроенном смокинге, с бокалом шампанского в руке. Его обычно строгий взгляд сейчас был наполнен чем-то, чего я раньше не замечала – темным, глубоким, почти хищным желанием. – Как и всегда, мой коллега прав, – второй голос, бархатистый и чувственный, принадлежал Феликсу Островскому. Он появился из тени, словно материализовавшись из полумрака. На нем также был безупречный смокинг, а в руке тоже был бокал с шампанским. Это неправильно. Они мои боссы. Они подозреваемые. Они могут быть причастны к аресту отца. Я не должна быть здесь с ними. Не в такой интимной обстановке и они не должны на меня так смотреть. Но вместо того, чтобы произнести это вслух, я услышала свой собственный голос, странно низкий и томный: – Чего вы хотите? – Разве это не очевидно, Ева? – Пушкин сделал шаг вперед, оказавшись так близко, что я почувствовала тепло его тела. – Мы хотим тебя. С того самого момента, как ты вошла в наш кабинет. – И мы всегда получаем то, что хотим, – добавил Островский, приближаясь с другой стороны. Я оказалась между ними – двумя мужчинами, которых должна была разоблачить, но которые сейчас вызывали во мне совсем другие чувства. Уйди. Немедленно уйди отсюда. Это ловушка. Но мое тело не слушалось разума. Вместо этого я почувствовала, как внизу живота разливается жар, как учащается дыхание, как кожа становится чувствительнее и все вокруг ярче. Пушкин первым коснулся меня, его пальцы легко пробежали по шее, убирая волосы в сторону. Его губы, неожиданно мягкие для такого жесткого человека, прикоснулись к обнаженному плечу, вызывая волну мурашек. – Такая нежная, – прошептал он, и его дыхание обожгло кожу.– Ева-Королева, теперь буду называть тебе именно так. Островский подошел спереди, его глаза, темные, с золотистыми крапинками, впились в мои. – Мы знаем, кто ты, Ева, – произнес он, и на мгновение мое сердце остановилось от страха. – Знаем, чего ты на самом деле хочешь. Его рука скользнула по талии, притягивая ближе, и я ощутила, насколько он возбужден. Эта близость, вместо того чтобы испугать, только усилила мое собственное желание. Остановись. Подумай об отце. О своей миссии. Ева! Но мысли путались, растворяясь в ощущениях. Когда Островский наклонился и его губы встретились с моими, я ответила на поцелуй с жадностью, которой сама от себя не ожидала. Его требовательный язык, исследовал мой рот, в то время как руки Пушкина скользили по спине, находя молнию платья и медленно опуская ее вниз. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, когда платье соскользнуло с плеч, задержавшись на бедрах. Пушкин развернул меня к себе, не давая Островскому углубить поцелуй, в их руках уже не было бокалов с шампанским. – Моя очередь, – произнес он, и его губы завладели моими, более напористо, почти грубо. Я растворялась в их прикосновениях. Четыре руки ласкали мое тело, они покрывали поцелуями шею, плечи, спину. Островский опустился на колени, помогая платью соскользнуть к щиколоткам, оставляя меня лишь в кружевном белье. Его губы прошлись по животу, вызывая дрожь предвкушения. – Вы… не… не должны, – прошептала, но мой голос звучал неубедительно даже для меня самой. – Но ты хочешь этого, – ответил Пушкин, пальцы мужчины нежно обхватили мой подбородок. – Не отрицай, Ева. Мы видим тебя насквозь. – Всегда видели, – подтвердил Островский, поднимаясь и снова прижимаясь ко мне сзади, в то время как Пушкин не отрывал своих глаз от моих. Я ощущала их обоих – жар их тел, твердость их возбужденных членов, силу их желания. И это было неправильно, безумно, опасно и невероятно возбуждающе. Пушкин подхватил меня на руки и понес к огромной кровати. Кровать с бордовым балдахином. Балдахин? Откуда в моих фантазиях балдахин? Он уложил меня на прохладные шелковые простыни, и Островский присоединился к нам, уже без пиджака, с расстегнутой рубашкой, открывающей вид на его грудь с татуировкой, которую я разглядеть не могла. – Мы знаем твой секрет, Ева, – прошептал Феликс, склоняясь над моей грудью. – Знаем, зачем ты здесь на самом деле, – добавил Александр, его рука скользнула между моих бедер, накрывая промежность, а я сама чувствовала, насколько белье промокло от моих соков. Они знают. Они всё знали с самого начала. Это ловушка. Беги ева! Но паника тонула в волнах удовольствия, когда их руки и губы исследовали каждый сантиметр моего тела. Когда Островский целовал мою грудь, ловко избавившись от лифчика. А Пушкин, сняв трусики и раздвинув бедра, ласкал обнаженную плоть. Мои собственные руки цеплялись за них, а из горла вырывались стоны и крики Все плыло перед глазами, вот уже мужчины были раздеты, мы были переплетением тел, желаний, запретных фантазий. Я готова была отдаться им обоим, по очереди и одновременно, утонуть в удовольствии, которое заставляло меня забыть обо всем: об отце, о миссии, о долге, о страхе. – Скажи, что хочешь нас, – потребовал Александр, нависая надо мной, его глаза потемнели от желания. – Скажи, что всегда хотела, – прошептал Феликс, его губы у моего уха, его руки на моей груди. – Я хочу вас, – выдохнула я, сдаваясь окончательно. – Обоих. Всегда хотела. Пушкин наклонился, его губы почти коснулись моих. – И мы тебя, Ева. Но что ты готова отдать взамен? В этот момент лицо Пушкина стало меняться, приобретая зловещие черты. Его глаза потемнели, став почти черными, а на губах заиграла жестокая усмешка. – Твоего отца? – прошептал он, и его голос словно эхом отразился от стен комнаты. – Твою душу? – добавил Островский, и его лицо также исказилось, став похожим на театральную маску. – Твою жизнь? – они произнесли это одновременно, их голоса слились в один пугающий хор. Комната начала вращаться, свечи замерцали сильнее, а затем внезапно погасли, погружая всё в темноту. Я почувствовала, как падаю куда-то в бездну, и закричала… …И проснулась, резко сев на кровати, с колотящимся сердцем и прерывистым дыханием. Простыни были смяты и влажны от пота, ночная рубашка сбилась, обнажая бедра и грудь. Сон. Всего лишь сон. За окном только начинало светать. Часы показывали 5:13 утра. Я провела дрожащей рукой по лицу, все еще ощущая прикосновения губ Пушкина и Островского на своей коже, их руки на своем теле. Господи, о чем я только думаю? Это мои боссы. Возможные преступники. Люди, которые могут быть причастны к аресту отца. А я вижу сны, в которых занимаюсь с ними сексом? Встала с кровати, чувствуя, как подгибаются ноги. Между бедер все еще пульсировало от неудовлетворенного желания. Сон был настолько реальным, что тело отреагировало так, словно все происходило на самом деле. Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Я не могу испытывать влечение к ним. Это всего лишь защитная реакция психики. Ничего более. Это мое долгое воздержание после болезненного разрыва с женихом. Тихонько прошла в ванную, стараясь не разбудить Василису, спящую в соседней комнате. Включила холодную воду и подставила под струю лицо, надеясь смыть остатки сна и неуместного возбуждения. В зеркале отражалось мое лицо – растрепанное, с лихорадочно блестящими глазами и припухшими, словно от поцелуев, губами. Соберись, Ева. Это просто сон. Ты не хочешь их. Ты не можешь их хотеть. Твоя задача – найти доказательства их преступлений, а не фантазировать о том, как они раздевают тебя в номере люкс и имеют одновременно или поочередно. Но внутренний голос звучал неубедительно. Потому что где-то глубоко внутри я знала правду. Что, если они действительно невиновны? Что, если все это время я охотилась не на тех людей? Опустила голову и крепко зажмурилась. Нет, я не должна сомневаться. У меня есть цель. И никакие эротические сны не заставят меня свернуть с пути. Держись, папа. Я не подведу тебя. Но образы из сна продолжали мелькать перед глазами, пока я готовилась к новому дню – дню, когда мне предстояло встретиться с Пушкиным и Островским и сделать вид, что я не представляла их обнаженными всего несколько часов назад. Добро пожаловать в ад, Ева. День пятый. И он обещает быть еще более мучительным.