35. Здравствуй, Москва

После всех приключений на базе Хубсугул, после общения с родными в Мурэне, Арат возвращался в Москву со странным чувством потери. Он снова и снова вдруг ощущал себя испуганным мальчиком из степи, где ему были известны все законы той простой жизни, попавшим в воронку чужого мира, именовавшего себя цивилизованным.

А ведь ему казалось: этот этап он прошел еще на этапе работы Нью-Йорке. Он теперь дипломат, аспирант, Полномочный Представитель страны. Что с ним? Где он снова себя потерял? Неужели молчание Марины так его раздавило?

Не отвечала, не прочла его сообщения. Так быстро забыла? Обиделась? Снова придумала что-нибудь новое?

Ну, здравствуй, Москва!

Этот древний, по меркам современного мира, город отличается от юного Нью-Йорка, как два разных полюса Земли. Вы пытались найти белых медведей в Антарктиде? А пингвинов в Арктике? Они вас не поймут. А ведь снег и лед везде одинаковые.

Казалось бы, у всех мегаполисов мира столько общего! Огромные города, потоки машин, пробки, светодиодные поля огней. Улицы, высокие сверкающие здания. Но ощущения ошеломительно разные.

Когда он впервые приехал в Москву, был подавлен ее темпом жизни, восхищен количеством снега, изумлен масштабами города. Привык, правда, быстро. Ему тогда было семнадцать. Совсем еще мальчик, щенок.

Теперь двадцать три. Стал ли он старше, умнее, сильнее? Еще вчера думал – да. Теперь выяснилось – ни капли. Снова кажется себе просто одним из толпы: несчастным, потерянным, маленьким.

В Нью Йорке прятаться ему было значительно проще. До тебя там просто никому нет дела.

А что он есть, если убрать все наносное? Сейчас с Арата вдруг слетела вся шелуха, растворилось то, кем он хотел быть и казаться. Потрескалась маска невозмутимости. Облез весь дипломатический лоск, так долго им шлифованный. Он не был здесь всего несколько месяцев: лето и осень. Что с тех пор изменилось? Внешне он все тот же Арат. А внутри… А внутри, словно пустой сосуд. Потряси его посильнее – и услышишь лишь невнятный шум песчинок, чудом уцелевших от всей его невозмутимой целостности.

Если бы Марина сейчас его видела – осунувшегося, потерянного, обмороженного, ставшего вроде бы даже меньше ростом – она бы его пожалела, наверное. Но ее рядом не было, она была там, в Нью-Йорке. С Георгом. Молчала. Арат же никак не мог сорваться к ней, а жить с половиной сердца было не просто тяжело и неприятно – мучительно больно.

Единственное, что его сейчас снова утешало, не давало совсем уж рассыпаться – это семья. На этот раз Маринина. Его приняли как родного, без лишних вопросов и предисловий. Как Марининого мужчину, практически жениха, что вдохновляло и поддерживало неимоверно. Он совсем им не лгал, зачем? Они просто не спрашивали. А может, знали что-то тайное, сокровенное, чего и сам он не знал. Во всяком случае, многомудрая Лиза улыбалась ему совершенно искренне, девчонки, племянницы Марины, немедленно полюбили такого веселого дядю, да и Андрей почти не хмурился, натыкаясь ночью в коридоре на несчастного гостя.

В его мысленной сокровищнице ценностей семья стояла на отдельном алтаре, как Святыня, как нечто незыблемое. Плоскость этого мира если и стоит на вселенском слоне, то имя ему – род человеческий.

Здесь была самая настоящая семья, такая, какой хочется любоваться, в которой можно греться. Любящая и терпеливая мать. Отец, готовый защищать своих чад от всего мира. И три очаровательных девочки. Такие разные и такие прекрасные. Соня – серьезная, с книгой в углу. Аленка – постоянно бегающая и скачущая. И четырехмесячная Катюшка, у которой как раз резались зубы.

Судя по мяуканью за стенкой и красноречивому шипению Лизы, не спавшей всю прошлую ночь – вот прямо сейчас.

Арат не выдержал, подскочил, спать все равно уже не получалось. Слишком много мыслей. Поднялся, на носочках неслышно вышел в коридор. Мяуканье переместилось на кухню. Прошел следом.

Лиза виновато посмотрела на гостя:

– Разбудили мы все же?

– Нет. Не спится. Можно мне?

– Что?

– Мы полялякаем.

– А ты умеешь? – Лиза безропотно позволила забрать у себя младенца.

– Я люблю детей, – совершенно по-кошачьи мурлыкнул Арат. Кажется, он даже немного вибрировал. – Маленькие солнышки. Невероятные, такое счастье.

– Серьезно? – Лиза стиснула зубы и прикусила себе язык, потому что желание рассказать ему про Марину было совершенно нестерпимым. Сдержалась только потому, что понимала: во-первых, сестрица убьет ее и будет права. А во-вторых, им это ни капли не поможет, потому что сегодня уже тридцатое декабря, и вылететь в Нью-Йорк он никак не успеет.

Арат, осторожно уложивший уже практически племянницу на сгиб руки, не заметил смятения Лизы.

– Иди спать, – предложил он, с мягкой улыбкой заглядывая в лицо внезапно замолчавшей Катюши. – Если что, я позову. Не бойся, я правда умею с детьми.

Лиза прикусила губу, а потом кивнула. Не справится Арат – так она хоть полежать успеет. В тишине. Ушла. Постояла в коридоре: "Боже, да он что-то там ей напевает! Невероятный мужчина".

Лизе очень нравился парень ее сестры. Беда только в том, что Марина сама не знает, что хочет. Упустит ведь такое чудесное чудо – и всю жизнь жалеть будет.

Хотя теперь не упустит. Поймала она своего монгола в такие сети, из которых, похоже, он и сам не уйдет. Ну, пусть тренируется, ему полезно. Ему еще понадобится и терпение, и выдержка.

Лиза повернулась на бок и уткнулась носом мужу в плечо. У ее Андрея, кажется, выдержки и упрямства хватило бы на всю жизнь, но это Лунин.

Монгол был другим: не такой прямой, не такой упертый. Скорее, пойдет в обход, вот только куда его заведет та кривая… Додумать эту, несомненно, важную мысль Лиза не успела, провалившись в сон.

Проснулась под утро от тихого стука в дверь, а потом от возмущенного рева, сравнимого по децибелам со звуками Иерихонской трубы.

– Лиза, кажется, мы голодные.

Лиза глянула на часы. Зажмурилась. Посмотрела еще раз. Три с половиной часа! Она спала целых три с половиной часа! Кажется, впервые с момента выписки из роддома. Неудивительно, что Котенок так дико орет. А в теле зато небывалая бодрость.

Больше трех, благослови Всевышний монгола и Марину, сюда его приславшую, часов! Подскочила, выхватила у него из рук дочь даже с некоторой ревностью, улыбнулась виновато, закрывая перед носом парня дверь. Только потом сообразила, что не поблагодарила. Ничего, у нее еще будет время… попросить Арата опять понянчиться с Котенком.

***

Канун Нового года в России – событие, сравнимое разве что только со свадьбой. Люди бегают по магазинам, тащат в пакетах килограммы мандаринов, достают с полок последние банки соленых огурцов, до этого так старательно спрятанные от домочадцев. Мужья бегают и ищут подарки для жен, сметая с полок парфюмерных магазинов и стеклянных ювелирных витрин все то, что не успело продаться и за год. Жены, купившие подарки еще в сентябре, делают вид, что не понимают, куда испарились их благоверные, а сами из последних сил заворачивают в красивую бумагу коробки и перевязывают их бантами. На каждом углу продают елки.

Москва сверкает огнями так, что глазам больно. И снег, столько снега, что Нью-Йорк бы попросту вымер, выпади там хотя бы дневная московская норма.

– Ненавижу праздники, – бормочет Лиза, одной рукой придерживая Котенка, а другой тыкая вилкой в картошку в мундире. – Но оливье люблю. Арат, ты любишь оливье?

Арат, уткнувшийся в телефон и быстро-быстро набиравший сообщение для упорно молчавшей Марины, растерянно поднял на нее глаза.

– Я? – задумался и явно не о том салате. – Тоже ненавижу оливье по праздникам.

Лиза поперхнулась от смеха.

Он попытался сфокусироваться, ощущая, что ляпнул вновь что-то не так:

– Мы по праздникам меньше теряем рассудок. Хотя в Америке вообще все праздники – сплошное безумие. С индейками и прочими атрибутами. Лучше оливье, – и снова ушел за экран телефона, забыв попрощаться.

– А дома у вас ваши праздники, ну, что там в Монголии? – Лиза настойчиво пыталась вытряхнуть Арата из шкурки.

– … Новый год, как у всех, еще мой день рождения.

– Ух ты, национальный праздник всей Монголии?

Он, казалось, совсем не заметил иронии.

– Угу. Монгол бахархалын едер. День рождения Чингиз Хана. Матушку угораздило сделать подарок отцу. Всю жизнь теперь страдаю. Седьмого ноября, можно не спрашивать.

– Уныленько прозвучало. Даже прискорбненько. Соболезную.

Он нетерпеливо поерзал на стуле. Весь вид его говорил: "Все? Я могу быть свободен?"

Обычно на этом месте положено начать расспросы о детстве, спросить про оценки и смело переходить на погоду. Лиза еще только начинала. Не успела.

– Собирайтесь, – сказал вдруг Андрей, возникший в проходе на кухню. – Я больше не могу видеть эту скорбь монгольского народа. И Москву эту безумную ни видеть, ни слышать уже не хочу. И радио ваше дебильное. Поехали.

– Куда, не в Нью-Йорк? – голос Арата.

– Не успеем уже. Поразвлечься есть способы лучше. В деревню, на волю, в пампасы. Будем топить печь, ставить елку и жарить картошку.

Арат тяжко вздохнул. Да какая там воля! Марина молчит, это пуще всех клеток с наручниками держит его, словно на цепи. Вынимает всю душу, опять выворачивает. Зачем она так? Снова с Георгом? Реванш? Что там происходит, в Нью-Йорке? В нынешнем веке та "степь", по которой девица могла убежать от мужчины, растянулась на все континенты. Там, за океаном, русская девушка спряталась и не выходит на связь. А бросить здесь все и лететь догонять он не может.

Он просто солдат на большом политическом фронте. Страна приказала – он встал под ружье и ей служит. Экзамены не сданы, и никому совершенно нет дела до всей этой его канители с любвями.

Уж лучше – в Пампасы.

Лиза только головой покачала: эк его плющит! Вкрадчиво позвала:

– Арат, а ты не мог бы с детьми погулять? Пока мы собираемся?

– Мог бы, – тут же согласился Арат. – Прямо со всеми, комплектом. На площадке. Одевай детей.

Предложение было более, чем заманчивым. Лиза уложилась в рекордные сроки.

Когда за монголом закрылась дверь, она задумчиво сказала мужу:

– Из него выйдет прекрасный отец. Наверное, нужно ему рассказать.

– Не вздумай, – рявкнул Андрей. – Марина сама разберется.

– А если нет? Если получится… как у нас?

– Не получится. Твоя сестра не из тех, кто может удержать в себе такое. Будь уверена, она беднягу дожмет. Лиз…

– А?

– Сколько у нас тех вещей?

– Сколько? – заинтересовано спросила Лиза.

– Нисколько. Детей нет. Гостей нет…

– Звучит невероятно заманчиво. Но ты же не спринтер, неповторимый мой муж.

– Я вообще практикую все виды воздействий. Проверим?

– Открой же мне новые грани, – он потерлась лбом о могучее плечо мужа.

С ним не соскучишься. Пятый десяток, а сущий ребенок. Хотя в семействе Луниных все были такие: ее свекровь в свои восемьдесят бегала весь день на каблуках и гоняла, как пуля, на джипе, говоря, что стареть ей просто некогда. Андрею тоже это делать было некогда, зато он никогда не уставал ее удивлять. Всегда открывал эти самые грани. Человек – хаос, человек – приключение. Ее муж – самый нужный и самый любимый.