36. Кульбит

В Москве белый день, Марина в этот раз отлично посчитала разницу во времени.

Очень хлопотный день, в ожидании Нового года. В семье Выгодских этот праздник всегда отмечали особенно. Куча традиций и ритуалов, годами отточенных и соблюдавшихся досконально. Сегодня у них наряжают красавицу-елку. Ту самую, знаменитую, с целой летописью из игрушек. Кому это надо? Шаманство.

Подарки, умопомрачительные запахи кухни, стол, шампанское, гости.

Новогодняя Москва, белая, прекрасная, как молодая невеста.

Еще совсем недавно Марине казалось, что Новый год по-русски – это глупо и расточительно. Елки везде одинаковы поздравления эти – лишь лицедейство и фальшь. Как и все эти "традиции". Одно лишь ей нравилось в этом всеобщем безумии: отличная возможность заработать в преддверии праздников, а во время них выспаться.

Праздничный акт полной праздности.

В Новогоднюю ночь Марина обычно отсыпалась, так сказать, делала подарок самой себе. Десять, нет! Двенадцать часов сна – это просто волшебство какое-то! И никаких мандаринов с оливье не нужно. Даже индейки.

Что на нее нашло в этом году? Отчего ей так хочется домой? Ответ понятен: там тот, кто ей так нужен. Не из-за беременности. Просто – нужен. И сейчас, и завтра, и всегда.

Она трусила невероятно, нырнула в завесу молчания, спрятавшись, растеряв всю свою эту смелость. Как мышка.

Как ему рассказать? Происходившее все было слишком… предательским. Он ведь спрашивал, предупреждал. Он доверился ей, рассчитывая на ее предусмотрительность. И вот – получите. Кто она после этого?

В том, что Арату совсем ни к чему эта новость, Марина не сомневалась. Стоило вспомнить его там, в эпицентре переговоров московских. Блестящий молодой дипломат в куче памперсов? Он, не выспавшийся от младенческих криков, сидит на заседаниях какой-то там ассамблеи ООН?

Невозможно.

Делала вид, что ее нет в эфире. Ужасно она занята, ох уж эта работа.

Вот только Марина уже не могла без его голоса. Мучительно нужно дотянуться, соприкоснуться с ним, услышать такое родное и так нужное ей сейчас тихое простое – "Малыш".

Очень некстати вспомнилось, что у него всегда и везде находилась куча друзей, приятелей и просто "старых знакомых". И с чего она вообще взяла, что он там скучает? Поди, и дома-то его нет, где-то тусит в каком-нибудь баре. Веселится.

В последний тот раз, когда Марина взяла его трубку, еще в Монголии, он был бодр и весел.

В последний тот раз… Слово "последний" не хотелось ни слушать, ни даже читать.

Он снова звонил.

Телефон надрывался, упорно сверля ее совесть. Окошко с его аватаркой – роскошным зверьком, сидящим на пушистой ветке кедровой – упорно мерцало. Раз, другой.

Десятый, пятнадцатый. Пятьдесят шесть сообщений. Прочитать их нельзя. Просто невозможно, потому что в голове каша, потому что… страшно.

Соболь, прости.

Швырнула телефон на стол, даже не заметив, что вдребезги, добрела до кровати, упала на спину и тупо уставилась в потолок. Слезы текли из глаз сами по себе, без малейшего усилия. Ну правильно, сейчас она наревет еще один Аппер залив, может быть, даже и вместе с Гудзоном. Подсолит, наконец, эту пресную лужу слезами.

Да сколько можно страдать! Ты же – планета! Ей вдруг стало тошно от самой себя. Поднялась, вытерла слезы и сказала самой себе: вот сейчас он перезвонит, а она возьмет трубку и скажет все как есть.

А там будь что будет. Она же – планета.

Но он не перезвонил ни через час, ни через два, ни даже ночью. Это уже потом она увидела, что ее телефон скончался в муках. Нашла пафосный золотой в стразах телефончик, подарок от компании-заказчика. У каждой приличной фотомодели таких игрушек ящики. Марина терпеть не могла все это золотье, но выбирать не приходилось. Включила зарядку. Набрала номер – по памяти. Тишина. Как и не было такого номера, даже гудков отчего-то не было. Даже мерзкой этой бабы, вещавшей о недоступности самого недоступного мужчины в этом мире. Просто тихо. Как на кладбище.

Абонент недоступен.

Тут уже Марину обуял самый настоящий страх.

Это Москва, детка. Там вообще-то не любят чужаков. Мигрантов не любят, в том числе и монголов. А вдруг что-то случилось? Вдруг его побили? Ограбили? Забрали в полицию? Вдруг… нет, про другую женщину думать она не будет, и без того тошно.

Набрала Лизу, потом ее мужа. Та же картина. "Абонент недоступен".

Позвонила отцу.

Нет ответа. Москва рухнула? Провалилась под землю с кремлевскими башнями наперевес?

Мама. Точно. Она все расскажет. Еще бы вспомнить, когда ей в последний раз Марина звонила. И найти сто причин оправданий. Оно того стоит.

– Мама?

Молчание, секунд десять. Она всегда умела держать паузу.

– Привет, Марусь. Прости, что молчала, смотрела в окно: не сдох ли кто в нашем лесу.

– Давно у вас вырос лес за окном? На Басманной матерые волки?

Шутит. Хороший знак, трубку уже не повесит.

– Не знаю. Проверять не тянет. Что-то случилось?

– Скоро Новый Год, а я не могу даже дозвониться до вас. Папа не отвечает, Лиза молчит.

– Она занята своим гостем.

Ох, и умела она читать Маринкины интонации. Словно открытую книгу. Пропустила слова об отце, не заметив, и поймала главное.

– Гостем?

– Да, и весьма интересным. Лиза в восторге. Надеюсь, Андрей тоже. Очень надеюсь…

– А… С Новым годом, мам. Я не уверена, что дозвонюсь, ты же знаешь – на праздники связи вечно нет.

– Передам отцу непременно. В Америке просто вообще очень трудно со связью, я помню, Марусь. И мы тебя поздравляем. Желаю тебе… Нет, пожалуй, при встрече. Пока.

***

Марину снова захлестнула волна лютых страхов.

Она боялась всего: потерять Арата, потерять карьеру, потерять разум. И чем только она думала, когда его к Лизе отправила? Они ведь так похожи: умные, ироничные, всезнающие. С сестрой у него гораздо больше общего, чем с Мариной. Тут только секс, он сам говорил, да и нечего ей больше ему предложить.

Да, Марина умом понимала, что только в постели они идеальны подходят друг другу. Но на сексе едином прочных отношений не построишь. А Лиза… умна, интересна, красива, отличный характер и ниже Марины на голову. Да что уж говорить, она и сама на его месте выбрала бы ее старшую сестру!

От таких мыслей тряслись руки и старенькая спортивная сумка вываливалась из рук на каменный пол аэропорта. Боже, как же это глупо! Марина, ты клиническая идиотка. Летишь в Москву тридцать первого декабря. В слезах и соплях. Потратив тот самый внезапный "подарок судьбы" – весь доход за Рождественские открытки, так недолго ее радующий, до самого распоследнего цента, купив самые последние из возможных билетов, на самый неудобный и дорогой рейс. Тридцать два часа, три мучительные пересадки и минимум багажа. Лиссабон, Мадрид, Будапешт и только после – Москва.

И к чему? Пожалей меня, Арат, я не виновата, мне было так страшно? Скажи, что ты меня хоть немного любишь! Потому что я без тебя жить не могу и не хочу. Мы знакомы всего третий месяц, а меня всю выворачивает от мысли, что ты можешь забыть про меня.

А еще я, кажется, совсем так немножко беременная. Самую малость.

Да, Марин, ты просто мастер красноречия.

Что ты ответишь, Арат? Явно в восторг не придешь, да?

Да, ты честен и добр. Не бросил в болезни, не бросишь и сейчас. А ведь у тебя тоже жизнь, планы, карьера.

Никак нельзя взваливать это на него. Сама, Мариш, сама. Ты – планета, ты помнишь? Сказать нужно, тут Лиза права. Просто предупредить, рождение человека – не рядовое событие.

Арат, ты почти что отец. О Господи, Марина – мама?

Уже в самолете Марине отчаянно захотелось вернуться в Нью-Йорк

Нужно было поднять тогда трубку, не трусить. А еще лучше прочесть его письма в мессенджере и ответить весело и кратко: "Вау! Кажется, я беременна, поздравляю."

И дать себе эту отсрочку. Не видя его, снова спрятавшись за океаном. Никакого монгольского взгляда – прямо в душу раскосыми этими его глазами. Только буквы экрана, который всегда можно выключить. Теперь – поздно. Счастливый папаша пропал из эфира, где он – неизвестно, что с ним – не понятно. Проблема.

Она прилетит, доберется до дома Луниных, зайдет в их квартиру и скажет:

"Представь, Арат, я такая дура, что лично приехала сообщить тебе такую вот новость. Сюрприз!"

Марина засмеялась и утерла злые слезы. Соседка на правом кресле подозрительно на нее покосилась.

Как все глупо повернулось! Словно всю ее жизнь завалило снегом, тем самым, октябрьским. Нет, московским. Таким, что засыпало все к чертям, что сугробы до пояса, и вообще все замело белой пеленой. Надо было сразу тогда понять: снег, да еще и в октябре – вестник чего-то невероятного, невозможного.

Жалеет ли она?

Марина прислушалась к себе. Жалеет ли? Нет. Ни о чем. Ни на грамм. Пусть сейчас ей плохо и страшно, пусть она загибается от неизвестности, пусть ревет едва ли не каждый день. Но променять это все на пустую постель, пустое сердце и "первую и третью субботу месяца" – немыслимо, недопустимо.

Тогда зачем она плачет? Поздно уже, дело сделано. Как там Лиза вещала (она ведь тот еще оракул): из двух нитей сплелось уже нечто. Кажется, рукавички. Или носочки. Маленькие такие. Пинетки.

Марине давно не шестнадцать. Двадцать пять. Почему бы и нет? Да и вообще… от Арата же.

"Я хочу ребенка, – отчетливо поняла Марина. – Очень сильно хочу. Именно этого. Именно от Арата. С раскосыми глазами и хохолком черных волос."

Обмякла в кресле, прикрыла глаза. Все хорошо, она справится. Просто начнется новый этап ее жизни. Кульбит.