39. Возвращение залетной птицы

Дорога была очень трудной. Марина никогда еще так не уставала от пути. С самого детства привыкла жить "на чемоданах" и всегда испытывала лишь приятное возбуждение от состояния сборов и перемещения в пространстве. Казалось, что дорога – это часть свободы. Закрыл одну дверь и, пока ты не открыл другую – ты свободен.

Теперь все было иначе. Как будто вышла в космос, а войти забыла. Болталась между небом и землею, никаких опор, никакой смены дня или ночи. Пусто в душе, голове и физически больно.

Москва. Полупустой аэропорт. Посмотрела на свою фотографию в Российском паспорте и посмеялась: такая там девочка – юная, трогательная, ну, просто ребенок. Из зеркала туалета на нее смотрела совершенно другая Марина. Синяки под глазами в половину лица, худая, дико уставшая. И как такой показаться родителям? Хотя… У нее же диплом и вообще-то работа на двух работах. Не жалость должна вызывать – уважение. Как там Лиза сказала: "Теперь ты – планета!".

Что дальше? Улетая поспешно, почти истерически Марина думала о чем угодно, только не о плане действий.

Идиотка! Ладно, поедет к родителям. В конце концов, повод есть, мама явно выразила тот факт, что они очень-очень скучали. А она вот такая, уставшая вся и замотанная, бросила неотложные свои дела, сорвалась и примчалась. Осталось поверить в это все самой. Благо дорога не близкая, Марина успеет пропитаться этой светлой идеей. Заодно и узнает там у них, куда же пропали Лунины.

Лизин телефон она помнила отлично, на сообщения ей та не отвечала, а звонить Марина не рискнула. Запросто может сейчас поругаться с сестрой, причем в режиме монолога. Ни один Арат того пока не стоил. Ну, по крайней мере, ей бы очень так хотелось думать.

Новогодняя Москва была прекрасна, как открытка. И такая же чужая. Питер она любила больше. Приезжая когда-то к родителям мамы, долго себе представляла, как будет там жить. Не сложилось. Нью-Йорк она тоже не любила. Жила, двигала плавникам, как рыба в быстром течении, но не любила. Что такое вообще любовь? Вот это, что сейчас ее рвало на кусочки, как голодный зверь, и страшило? Или то, что тянуло домой? Приближаясь туда, она вдруг все острее понимала: а ведь тянуло!

Так странно!

От метро прогулялась пешком. Надо бы взять хорошую привычку эту у Арата – придумывать планы. Начать можно прямо сейчас.

Третий этаж, стальная дверь в их бокс. Те же замки. Мягко вставила ключ, повернула. Открыла. Дома действительно никого не было. Что они тут, сговорились?! Вошла на кухню – тут все по-прежнему. Пахнет Новым годом, полный холодильник восхитительных явств, и еще столько же – она помнит – в холодном шкафу под широким подоконником. Схватила пару пирожков, восхитительно вкусных. Как же их не хватало ей в Нью-Йорке! Упала на уютный кухонный диванчик и уснула. Бесконечная усталость последних дней навалилась бетонной глыбой.

***

Под пушистым теплым пледом она вновь ощутила себя ребенком. Так спокойно и тепло, и пахнет вкусно! Просыпаться совсем не хотелось. Но придется.

Медленно села, неохотно открывая глаза.

За столом напротив сидел отец в очках и с электронной книгой, сосредоточенно ее читая. Стол был накрыт на троих. На часах было уже девять вечера. Она проспала тут весь день без тревог и сновидений. Уже за это за одно можно было возвращаться в их старую квартиру на Басманной. Тихо шелестела газовая колонка. Мама колдовала у плиты, что-то тихонько напевая.

Отец поднял на нее взгляд. Только он умел смотреть вот так вот на Марину: с невозможной нежностью и сарказмом одновременно. Хотелось сразу залезть на ручки и пробормотать оправдания. Хотя он никогда не судил, лишь говоря дочерям: "Всегда приползайте".

– Поспала? – отец отхлебнул чай из своей неизменной чашки и внимательно посмотрел на дочь поверх очков.

Марина кивнула, с трудом разлепляя глаза.

– Ты надолго? Внезапная ты наша залетная птица!

Залетная… Если бы мама знала, насколько может быть права…

– До пятого. Я надеюсь. Если не выдернут раньше.

– Кстати, какими ветрами? – мама подошла к столу, опершись о него руками. Невысокая, особенно в сравнении с долговязой младшенькой, и как она умудрялась на всех смотреть сверху вниз?

И снова Марина чувствовала себя школьницей, прятавшей под ковром дневник с "позорящей их семью четверкой". Ничего не менялось. И правильно.

– Ты же сказала тогда. Я подумала…

– Ясно. Давайте-ка ужинать. Ты голодна?

Марина снова кивнула.

– Худая какая, ты там в Америке случайно не коробки в порту разгружаешь?

– Хуже. Подрабатываю рикшей на Бродвее, конечно. Ночами.

Отец улыбнулся.

– Лиза сказала, что у тебя диплом, и ты очень занята. Что рисуешь?

Лиза, Лиза, везде Лиза!

– Я до нее так и не дозвонилась, – Марина потянулась за горячими плюшками, пододвигаемыми мамой. Нигде и никогда она больше не ела таких, м-м-м…

– Ясное дело. Они как всегда уехали на Новый год в деревню.

– Пейзажи рисую. И когда уехали?

– Тридцатого сорвались, – мама смотрела на Марину насмешливо через изящную оправу очков. Таким взглядом зоолог смотрит на лягушку в банке. – Подхватили детей, Беса забрали, Лиза схватила этого своего… нового поклонника. У нее их уже целая коллекция. Скоро монгольский гость будет носить ей тапочки, писать стихи и присылать открытки – все, как обычно.

Да, мама всегда была величайшим манипулятором, Марина это знала. Мать дергала за веревочки, дочь послушно дергалась. Как и сейчас. Моргнула беспомощно, перевела взгляд на отца.

– Ужинай. Завтра туда едет Вася. Я позвоню ему, если захочешь, к ним присоединиться – подхватит. Тебе ведь ужасно нужны красивые зимние пейзажи, ведь так?

Папа как обычно нашел быстро выход и составил план эвакуации. Чтобы без жертв и без трупов. Спасатель!

– Да, я…. Спасибо.

Он улыбнулся, протягивая Маринке очередную горячую плюшку. Как с ним спокойно! Будто от одного его взгляда притихла буря в сердце. Рядом с папой можно смело оставаться ребенком, он все решит, все придумает, все… спланирует? Как Арат. За него можно спрятаться. Как за Арата.

Конечно, потом она вспомнит еще мамины слова о поклонниках и про тапочки вместе с открытками, будет ворочаться в постели всю ночь и к приезду соседа готова будет уже просто бежать пешком в эту проклятую деревню пусть даже через всю Москву и по сугробам. Все потом. А сейчас они просто семья, так давно не сидевшая за одним столом. Непростые, но очень любимые люди. Родители.

***

Утром ее разбудила мама. Она сидела в кресле напротив Марининой кровати и задумчиво смотрела в окно на идущий снег. Марина села, хлопая глазами.

– Знаешь, у меня есть для тебя кое-что, – мама протянула ей шкатулку размером с детский кубик.

Марина осторожно открыла резную крышку и ахнула: на атласной подушечке в центре шкатулки лежал ослепительно красивый елочный шар. Тяжелый серебряный шар с миленьким ангелом, ладошкой подпирающим толстую щеку. Филигранный орнамент, тонкая работа. Сколько стоил подарок родителей – было страшно даже подумать. Они не были людьми богатыми, но всегда свято чтили традиции. Значит, это подарок с историей. Марина притихла, приготовившись слушать.

– Когда-то, уже очень очень давно ко мне пришла мама, – лицо матери осветилось такой мягкой, непривычно нежной улыбкой. – Перед Новым годом, Рождества тогда никто просто не праздновал. И подарила мне… шарик. Нет, не этот, не думай. Другой, ты видела его на елке, он там был. Для тебя всегда.

Да, елка в доме у Выгодских была особым ритуалом. На ней висело целое состояние – антикварные игрушки в семье собирались лет триста. И каждое светлое и важное семейное событие добавляло игрушку на елку. В память, чтоб не забылось. Рождение детей, свадьбы, победы. Маринин личный ангел там тоже висел – в честь рождения Марины.

– В этот год я вышла замуж. И свою елку начала с этого самого шара. Потом, когда родители умерли, мне в наследство достался весь сундук с игрушками. К моей уже елке. Держи. Мне кажется отчего-то, что твоя пора настала. Если нет – просто спрячешь его до той самой, своей елки. А я буду верить, что когда нас с отцом уже не будет, вы подарите своим детям такие подарки и вовремя.

Какая елка? Она не знала, что с ней будет уже завтра. Какая семья, какие традиции? Родители бесконечно отстали от жизни – с ее темпом, с ее безумием. Сидят в этом самом своем мирке с елками, никуда не спешат, ничего не видят. А она сейчас готова биться головой об стену, снова и снова вспоминая о тапочках Лизы, проклиная себя за идею познакомить сестру с Аратом.

Теплая рука прикоснулась к ее щеке, осторожно вытирая слезы. Марина очутилась вдруг в теплых объятьях, сейчас ей так нужных.

– Ну-ну, Маруся, взрослеть всегда больно. В любви – каждый сам за себя! И запомни: если вдруг ты находишь в пыли свой алмаз – бейся насмерть. Никому не отдавай, слышишь – никому. И никаких сомнений. Лучше ругать себя за свершенное, чем всю жизнь жалеть о несделанном.

Мама качала ее на руках, будто в детстве. Жесткая, умная, властная она была потрясающей матерью. Марина хотела бы быть для своего ребенка хоть чуточку такой же. Готовой убить каждого, кто не так взглянет. Да, им с сестрой от нее доставалось, частенько им было несладко. Но мама есть мама, и она прекрасна.

– Одевайся, Муренок, завтрак уже на столе, папа тебя отвезет к дому Васи. У тебя еще час. Вооружайся и вперед. Не пропадай больше, слышишь? Мы всегда с тобой.

Зареванная, обнятая и поцелованная в лоб Марина потопала собираться. На войну – биться насмерть за свое счастье, за Соболя, за право на свою елку.