43. Отлет

Марина не хотела улетать. Все ее существо этому противилось. Как же так, она только-только снова нашла его – своего Соболя, и вновь расставание? А Арат отчаянно не хотел ее отпускать. Знал уже: вдали от него она с упоением вечно выдумывает какой-то другой мир, параллельный реальному и враждебный лично ему, Арату. А еще она прячется. Вместо того, чтобы просто позвать его помощь. Он никогда еще так не боялся того, что может родиться в ее голове. И что ей сказать, как убедить в том, что все будет хорошо? Нужна была сказка. Как малому дитю, чтобы добро победило и стало не страшно идти спать в темную комнату, где под боком нет папы и мамы.

– Знаешь, Малыш, что важнее всего для меня как монгола?

Она качнула головой, взглянув на него испуганно. Еще не успела уехать, а уже начала придумывать. Ох, Боже, дай ему силы. Поцеловал ее в лоб, усадив на колени.

– Семья, дети. В Монголии дети – величайшее чудо и счастье. Благословение свыше. Знак силы рода. Никогда такого не бывало, чтобы от ребенка отказывались. В Монголии нет детских домов. Нет сирот. Любой рад стать родителем, дать свое имя, растить свое продолжение.

Марина смотрела… странно. Он не знал, поняла она или нет. Очень хочется верить…

– С самых древних времен так водилось. Китайцы подбрасывали детей, просто их отправляя пешком прямо в степь, лишь указывая, куда им идти. Никому из маленьких людей в наших краях не дадут остаться безродным. Никогда. Дети – это счастье. Просто знай: я очень хочу этого ребенка. И, наверное, даже рад, что все вышло вот так.

Он был искренним сейчас: все переварив, уложив и спланировав, Арат уже считал ее ребенка своим. Практически имя придумал.

Марина внимательно выслушала, слабо улыбнулась. Значит, не так уж она и виновата, если он рад. Значит, все еще может быть ладно? Уткнулась ему в плечо, а он обнимал ее так крепко, словно хотел навсегда оставить себе. Не хотел отпускать.

Но это было совершенно невозможно: уже нужно прощаться. Поцеловались в последний раз, молча и как-то отчаянно, расплели пальцы – и она растворилась, войдя в терминал посадки по зеленому коридору.

Марина заняла свое место, прикрыла глаза. Она ничего не сказала Арату, чтобы он не переживал, но с самого утра ей было по-настоящему дурно. Потели виски, кружилась голова, ныл живот. Она скорчилась в кресле, сжимая зубы. Было страшно. Раньше она любила летать, но теперь совершенно никакой радости не ощущала. Самолет уносил ее от Арата. От близких, родных. Туда, в пустой и прожорливый чужой город, где ее никто больше не ждет.

"Хочу домой", – билось у нее в голове. А где он, дом? Яхта? Или родительская квартира? Или просто внутреннее состояние покоя? Как же хотелось домой!

Пошатываясь, она пробралась в туалет и там очень ясно поняла причину своего дурного самочувствия.

У нее начались месячные. В самолете, как это частенько с ней бывало и раньше. Не будет никакого ребенка. Она снова всех обманула. А он сказал: "Я очень хочу".

Снова сложилась пополам, на этот раз – от отчаяния. Теперь-то что делать? Хотелось выть, но кругом были люди, чужие. Нельзя, не поймут. Надо брать себя в руки.

Уроки, полученные на съемочной площадке рядом с Алексом, ей сейчас очень пригодились. Глубокий вздох, искусственная улыбка, ровная спина. Ты модель, помни, Марина. На тебя смотрят. Ищут изъяны, ждут ошибок. Не дай им радоваться твоим слезам.

***

Нью-Йорк снова встречал непогодой. Снег с дождем или дождь со снегом – просто крайне промозгло и сыро.

Белоснежная и нарядная красавица-Москва на этом фоне выигрывала как никогда. Здесь же все было не так, раздражало и ранило. Самым же главным проклятьем в Нью-Йорке сегодня была пустота. Дырка в сердце.

Больше нет рядом лукавой улыбки, звериной походки, маленького рюкзачка и неизменного толстого свитера. Тихий голос, манера всегда прятать смех, голову наклоняя к плечу. Непокорные жесткие волосы с запахом сена, едва пробивающимся через горьковатый и легкий аромат мужского парфюма. Доехав городским транспортом к выходу на свою пристань, Марина не чувствовала больше рук и ног.

Ее уже ждали.

Внезапно. Ах да, она и забыла, месяц оплачен. Ее персональный "лодочник" Боб улыбался во всю челюсть и о чем-то болтал всю дорогу. На яхте было тепло: все уже подключено и работало. Словно волна теплой заботы, что дотягивается до нее через океаны и континенты. Очень приятно и так незаслуженно.

Едва доползла до душа, взирая там на последствия своей катастрофы. Увы и увы. Переоделась в пижаму, перестелила белье и упала без чувств. Сквозь тяжкий сон слышала звук входящих звонков телефона. Звонки сверлили ее бедный слух, настойчиво, неотвратимо, практически больно. Пришлось подниматься: тот, кто настроен настолько решительно, не мог быть случайным разносчиком пиццы или рекламы.

Георг? Вот и что за талант такой у этого мужчины: проявляться в самый неподходящий момент.

И не отстанет ведь, вот в чем в чем, а в упорстве по достижению целей равных ему просто не было.

– Да, я услышала.

– Правда? Не может этого быть. Ты давно прилетела?

Откуда он знает? Ее этот "выход в космос" был выходкой пусть и безумной, но никаких личных договоренностей и пунктов контракта Марина не нарушала. Никакими счетами, доступными ей для "имиджевых расходов", не пользовалась (никогда и ни разу). Отследить ее он не мог. Так откуда?

Пауза в разговоре затягивалась.

– Не напрягайся напрасно, я приезжал позавчера и вчера, и первого января я здесь был. Многократно пытался тебя разыскать. Только лодочник твой за приличное вознаграждение было обмолвился, что ты очень срочно уехала. К родителям? Что-то случилось?

– Просто… соскучилась. Я не успела заехать к ним тогда…

Звучало умопомрачительно глупо. Георг ведь все понял. Зачем она врет? Словно бы в подтверждение этих ее трусливых мыслей в трубке очень громко вздохнули.

– Знаешь, нам очень нужно встретиться. И поговорить, наконец.

– Я очень устала. Давай завтра, можно?

– Завтра было можно вчера. А сейчас я стою на палубе яхты и с тобой разговариваю. Боюсь, что игнорировать этот факт у тебя больше теперь не получится.