49. Швейцария

Съемки в Швейцарии должны были занять у Марины, естественно, не полгода – это она тогда ляпнула просто со злости. Чтобы Арат по возвращению не искал ее в Нью-Йорке. А уж она всеми силами постарается не попадаться ему на глаза. Нью-Йорк большой, как-то же три года они умудрялись друг друга не знать! Если жить только по маршруту работа-съемки-яхта, то, наверное, все получится.

Ей было так тоскливо и холодно, что сил не оставалось вообще ни на что. Словно оцепенела. Двигалась, разговаривала, улыбалась механически, как заведенная кукла. А внутри постоянно прокручивала: “А если бы все было по-другому? Если бы не было всей этой истории с ребенком? Или… если бы она все же была беременна? Он бы выбрал ее?”

Арат никак не желал покидать ее мысли. Почему же она все никак не может его отпустить? Думала – сильная. Воображала – свободная. А оказалось – нужна ей та свобода, если рядом нет человека, с которым тепло? И никакая сумма на счете уже не радует, если даже в месс написать некому. Ну, можно Лизе, конечно. Но с сестрой Марина не разговаривала больше, боялась. Сбрасывала ее звонки. Она знала прекрасно все то, что сестренка ей скажет, и уже прямо сейчас готова была с ней во всем согласиться.

Да, дура. Да, сама виновата. Но у него ведь и вправду карьера, в которую никакие Марины не вписываются. И тапочки эти вдобавок. А Марина… Марина только все ему портит.

Что же, она испортила, сама и исправила. Вернула ему… ту самую свободу, но, кажется, словно поломанную, в трещинах. Как будто вещи в комиссионку сдала. Очень сильно б/у.

Вот вам ваша свобода, мистер Арат. Немного потрепанная. Тут пятно – это от новогодней солянки. Тут дырка – это Марина ее немного повредила зубами, когда вы “сражались” в Москве. Тут, как видите – след помады. Ничего, отстирается.

Сидела в самолете (рейс UA 134 Нью-Йорк – Цюрих, время в пути семь часов пятьдесят минут), закрыв глаза, и разговаривала с ним. Представляла. Мысленно выходила за него замуж. Рожала ему ребенка… детей. Двух. Нет, трех. Потом засыпала с ним рядом, на широком и крепком плече.

Ничего этого больше не будет. Ни-ког-да и ниг-де.

Сама виновата. Ты сама во всем виновата, Маришечка Выгодская.

Даже прекрасная, волшебная зимняя Швейцария не вызывала у нее ни малейшего восторга, лишь раздражение: кому вообще в голову взбрело устроить фотосессию в купальниках на фоне заснеженных гор? Форменный идиотизм, пошлость и больная фантазия. И ладно бы это придумал Алекс – тут еще понять можно, хотя этому гению подобное в голову бы никогда не пришло, а незнакомый фотограф, неизвестные лица вокруг – зачем все это?

Девушек-моделей всего было шестеро. Домиков только четыре. Марине и еще одной девушке из Германии повезло: им, как самым опытным и известным моделям, достались крошечные избушки, зато персональные. Всего лишь спальня, кухня и санузел. Деревянные стены, дощатые потолки. Марина-художник внутри попыталась было пискнуть от эстетического восторга: какие фактуры, какие линии, но Марина-с-дыркой-в-груди только мрачно отметила, что есть полы с подогревом – это уже хорошо. Все прочее – просто издержки.

Остальных девушек разместили по двое, фотографа, осветителя, гримеров, костюмеров и прочих очень важных людей поселили в основном комплексе, где были и бассейн, и сауна, и даже столовая зона.

С самого первого кадра всем стало понятно: красиво и просто не будет. Сказать, что процесс не задался – это, в общем-то, ничего не сказать. Несмотря на опыт, Марина никак не могла “поймать” образ. Ни взгляд ее, ни фигура, ни изгибы фактурного тела фотографу “как-то не виделись”. Впрочем, ему вообще “виделось” мало: молоденькие и неопытные девчонки к вечеру первого дня просто рыдали от усталости и от обиды. Марина и “немка” держались. Переглядывались, закатывали глаза, качали головами – понимали друг друга без слов. Молчаливая поддержка Барбары успокаивала. Доказывала, что это не Марина нещадно лажает, а просто все плохо.

Второй день был еще хуже. Измученные фотомодели дергались, нервничали, зато саму Барбару фотограф неожиданно начал расхваливать. Она в самом деле была очень красивой: высокая брюнетка с чуть раскосыми, “русалочьими” глазами на пару лет старше Марины.

Барбара говорила в основном по-немецки, а Марина этого языка совершенно не знала. Английский брюнетка понимала ровно настолько, чтобы выполнять указания фотографа, отвечала простыми, немного ломаными фразами. Но вести диалог у нее получалось с трудом.

Интересно, откуда она? На чистокровную немку не слишком похожа, слишком тонкое лицо. Еврейка? А впрочем, какая разница?

На самом деле Марине было уже все равно. Внутри холодно, пусто, надрывно. Солнце не грело, лишь только слепило глаза. Утро не радовало, всего-навсего открывая новый пустой день. Хотелось напиться, но девушка знала, что это не выход. Хотелось заплакать, но слезы все, очевидно, закончились. Казалось, закончилась сама жизнь, ускользнула, утекла сквозь пальцы.

Незнакомый и неприятный ей фотограф требовал, чтобы Марина улыбалась. Она улыбалась. Ему, конечно, не нравилось, он кривил губы и качал головой. Его настроение настолько соответствовало Марининому, что девушка как никогда его понимала и даже не злилась.

В отличие от своей партнерши.

– Сукин ты сын, – услышала Марина бормотание брюнетки и не поверила своим ушам. – Хоть бы сам понимал, что тебе надо, ублюдок.

Русская? Неожиданно усмехнулась и шепнула:

– Вот ведь козлина-то, да?

Барбара смешно вытаращила глаза и тоже засмеялась.

– Русская?

– Ну да.

И дальше все пошло как по маслу. Словно присутствие соотечественницы вдруг что-то поменяло. Словно они сразу стали сообщницами.

Улыбки искренние, позы непринужденные. Снег стал белее, и ветер подул, не такой и холодный.

– Предлагаю нам выпить глинтвейна и отметить это дело, – бодро предложила Барбара, она же Варя, когда швейцарское солнце соизволило закатиться за горные вершины. – За знакомство.

– А давай, – улыбнулась Марина. – В баре?

– Вот еще. У меня в домике есть своя кухня. Сама и сварю, я в этом профи. Разве швейцарцы сумеют сварить настоящий русский глинтвейн?

Варя была очаровательна. Красивая, утонченная, элегантная, такая уверенная в себе – в ней было все то, чего не хватало Марине. Ей так хотелось научиться у нее быть такой.

– Варь, а тебе сколько лет?

– Двадцать восемь уже. А тебе?

– Двадцать пять.

– Выглядишь младше, – Варя кинула на нее лукавый взгляд. – Можно нескромный вопрос?

– А попробуй.

– У тебя что-то случилось? Глаза грустные. Такая красивая съемка: вокруг горы, снег, романтика… а ты холодна, как снежная королева. Нет, как несчастная Герда.

– А… да. Кая я потеряла. Ты угадала.

Отчего-то с Варей было очень легко разговаривать. Особенно на русском. Русский язык словно создан для того, чтобы изливать душу.

– Ничего, это тоже пройдет, – тихо сказала Варя. – Все проходит, Марин.

Была в ее голосе мягкая грусть.

– Тоже… теряла?

– Да. Но мне повезло. У меня сын остался.

И тут слезы хлынули из глаз сами, хотя Марина плакать и вовсе не собиралась. Ей минуту назад еще было почти хорошо. Практически даже спокойно. Уж рыдать точно причин не было.

– Так, приехали, – Варя села рядом с Мариной и погладила ее по плечу. – Расскажешь? Или просто нужно поплакать?

– Я его очень люблю, – жалобно выдавила из себя Марина, глядя на новую знакомую огромными мокрыми глазами. – Не могу без него, очень плохо. И ребенка никакого не было.

– Он бросил тебя? Изменил?

– Нет, это я… Я его бросила.

– И зачем?

– Я и так ему все испортила. Он – дипломат. Ему нужно строить карьеру, понимаешь? А тут я – такая дура вся истеричная. Еще и беременность эта: он хотел на мне жениться, но ему это не было нужно, понимаешь? Он хороший, но между нами вообще только секс. Не любовь. Я ничего не могу ему дать, совершенно.

– Так, стоп-стоп, – Варя бесцеремонно прервала Маринины всхлипы. – Я ничего не поняла. Он хотел жениться, но ты его бросила? И теперь горько плачешь?

– Ну да.

– Он тебя не любит, а ты любишь?

– Наверное.

– Он точно тебя не любит? Вот так и сказал?

Марина вдруг замолчала. Она вспомнила, как Арат ее лечил на яхте. Вспомнила танго – всю эту оду доверию и нежности после. В памяти остро всплыла их ночь в Национале полная откровений и безмолвных признаний. А как же его слова, когда она примчалась к нему через полмира: что он не может без нее, что ему очень нужно видеть ее лишь своей? Врал? Он с ней всегда предельно честный?

Что Марина наделала?

– Так, – Варя смотрела насмешливо и понимающе. – Маленькая Герда ошиблась, наломала дров?

– Я не знаю, – мучительно выдохнула Марина.

– То есть ты просто взяла и решила, что вы с ним не пара?

Себе признаваться было очень трудно. Мучительно. Да, решила. За двоих. Кивнула молча головой.

– Мась, я не знаю, что там у вас произошло. Просто… хочешь совет? Я работаю моделью почти восемь лет. Я знаю этот мир изнутри.

– Хочу совет, – отозвалась Марина.

– За глянцевой картинкой прячется больная спина, убитый желудок и искалеченные ноги. Сейчас мы молоды и красивы. Но чуть позже у нас начнутся проблемы с кожей и волосами от макияжа и тонн лаков для волос. А потом, когда появятся морщины, у нас будет выбор: или упасть с этого конвейера, или колоть ботокс и подтягивать кожу. И знаешь… я бы сейчас все отдала, чтобы вдруг в моей жизни случился мужчина, который взял бы меня за руку и сказал: "Ты моя. Я тебя никуда не пущу". И увез бы меня домой… туда, где снег, где тепло огня. Твой мужчина – он увез бы тебя?

Марина покачала головой. Нет. Арату некуда ее везти. У него ничего не было, лишь чужая квартира и самое начало карьеры. Он – гений, это несомненно. Но ему так нужно время, чтобы твердо встать на ноги! Он и сам говорил, что ничего пока дать ей не может. Возможно, через десяток лет он будет богат и известен, только рядом с ним встанет другая. Та, которая его по-настоящему достойна.

– Мой мужчина… еще очень молод, – хрипло сказала она. – Даже младше меня. У него вся жизнь впереди. Я только мешаю. Один раз я чуть все не испортила, чуть не запорола ему переговоры. Не хочу так. Хочу, чтобы он был счастлив.

– А ты? Кто ты сама?

– Я – планета, – вдруг вспомнила она слова Лизы. – Я…

И замолчала. А ведь все было не так, как она придумывала, сама себя жалея. У нее есть яхта. И контракты. И работа. И диплом. Что это за мещанство – ожидать, что муж должен тебя содержать? Она и сама – планета. Выжила одна в Нью-Йорке – вдвоем бы тоже выжили.

– Пока ты молодая и красивая, пользуйся этим. В конце концов, получи образование. Купи квартиру. Люби. Люби так, словно это последние твои дни.

– Ты знаешь, а у меня есть образование, – неожиданно сказала Марина, криво улыбнувшись. – Я художник. Неплохой, наверное. И работа есть, настоящая, помимо съемок. И яхта есть. И любовь… была. Самая что ни на есть настоящая. 152e1bc

– Вот видишь. Может, еще не поздно? Позвони ему. Позови. Скажи, прямо и просто, что любишь. Расскажи, что ошиблась. Ошибаться не стыдно, Марин. Стыдно – никак не пытаться исправить ошибки, малодушно их не признавая. А если ничего не выйдет – все равно живи. Жизнь одна. Второй у Марины не будет. Как думаешь, он тебе вообще ответит?

Марина вздрогнула. Арат – ответит. Он всегда отвечал ей. Даже в тот день на переговорах пошел за ней. Ревнуя, сомневаясь, не веря пошел.

А сейчас если она позовет, что он скажет?

Варвара смотрела на Марину спокойно и молча. В ней все же была восточная кровь, и от этого новая эта подруга казалась Марине почти родной. Что она пережила, эта женщина с мудрой улыбкой и усталыми глазами? По каким стеклам прошла босиком? Марина не знала. Но сейчас была очень признательна ей.

Варин глинтвейн был совсем не таким, как у Арата. И это было правильно. Все, к чему прикасался лишь Соболь, становилось особенным. Настоящим. Без единой фальшивой ноты. Надо просто ему позвонить и попросить прощения за все. Даже если вернуть ничего нельзя – она научится быть счастливой без него.

Он бы так и хотел.

Вернулась в свой номер задумчивая, тихая и умиротворенная. Словно на сломанную руку наложили гипс. Боль осталась, но была уже привычной, ноющей. Не пульсировала отчаянием и безнадежностью. Достала телефон и набрала сообщение:

“Прости меня за все. Я тебя люблю”.