Глава 16. Агния

Я плотно закрываю за собой дверь и, придерживая тяжелую, пышную юбку двумя руками, торопливо ступаю по мягкому ковру, в котором завязают каблуки. Меня трясет. Я больше не могу улыбаться всем им и терпеть Цербера, играющего со мной как с куклой.

На протяжении последних двух недель каждое мое утро начиналось с надежды — я ждала Игоря. А вечером я умирала от отчаянья, потому что истекал очередной день, а я так и оставалась в плену у Цербера.

Настал день свадьбы, и он теперь мой муж. Все кончено, если Князев не пришел и не помешал Церберу сделать меня своей женой. Возможно, с Игорем что-то случилось. Или его план провалился. Не знаю, но от этого не легче.

Я сажусь перед гримерным столиком и отдираю от высокой прически ненавистную фату. Вся эта невестина бело-зефирная нежность так неуместна, когда мое тело осквернено им.

Смотрю на себя в красивом макияже, но такую несчастную и почти мертвую, и стараюсь не разреветься. Мой персональный ад запустился по новому кругу. Сегодня же ночью Цербер вновь изнасилует меня, чтобы я побыстрее родила ему монстра.

Роняю лицо в ладони и реву. Не могу больше. Не могу. Я хочу бежать из этого снятого им на два свадебных дня дворца. Хочу быть подальше от всех этих лицемеров в бальном зале, и главное — подальше от самого Цербера.

Стук в дверь. Громкий, повелительный.

— Минутку, — кричу я, поспешно подтирая под глазами салфеткой.

Ждать он не намерен. Дверь распахивается, и входит Цербер. Смотрю на его отражение в зеркале. Цербер — чудовище шиворот-навыворот. Высокий, голубоглазый и темноволосый, в дорогом костюме от «Версаче», но абсолютно гнилой и уродливый внутри.

Подходит ко мне и укладывает руки мне на плечи. На его безымянном пальце поблескивает ободок обручального кольца.

— Все хорошо, любимая? — спрашивает он, чмокнув меня в макушку. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?

— Я в порядке, — бормочу я, терпя его касания из последних сил.

—Иди сюда, — он тянет меня за руку и заставляет встать.

Ноги трясутся, и я спотыкаюсь. Он придерживает меня за талию, а потом прижимает к себе.

Цербер поглаживает пальцем мою скулу. От него пахнет мерзко-сладким ароматом табака и ванили с примесью крепкого алкоголя. Он перестал нюхать «снежок», но пьет не просыхая. Когда Цербер пьян, он становится до омерзения сентиментальным. Целует мой живот и плачет в колени, распуская сопли и измазывая меня своей слюной.

Я пытаюсь отстраниться, но он только крепче прижимает меня к своему пышущему жаром корпусу.

— Я банкрот, Агния, — хрипло проговаривает он. — Все, что оставалось, я вложил в эту свадьбу. Дом, тачки, мотоциклы и другую недвижимость арестовал банк. Фирма прогорела, все накопления ушли в уплату долгов. Я теперь реально никто, но это временно.

— Что ты будешь делать? — спрашиваю я, чувствуя, как у меня кружится голова от первой порции мести, которую я только что проглотила.

Это все Игорь. Оставаясь в тени, он продолжает наносить Церберу удары. Нужно еще немного подождать. Затаиться. Стерпеть.

— Я заработаю еще больше, не переживай, — он прикладывается губами к моей шее. — Все теперь будет по-другому. Да, я все проебал и к тебе относился по-свински, но я все исправлю. Заработаю, построю для тебя дом. Я буду любить тебя нежно. Будет херова туча нежности. Ты такая красивая, Агния, и ты родишь мне сыновей.

Его болезненные поцелуи продолжают клеймить мои шею и грудь, а непослушная рука уже развязывает тугую шнуровку на моем платье.

Цербер стонет и пытается разжать кончиком языка мои плотно сжатые губы. Я уворачиваюсь от глубокого поцелуя.

— Олег, не сейчас, умоляю, — я пытаюсь отпихнуть его. — Потом, сейчас нас гости ждут. Пойдем уже в зал.

— Ты права, мой ангел, — нехотя отпускает меня, и я замечаю вставший член, распирающий брючину. — Нас ждет дивная брачная ночь, а пока пойдем. Первый танец молодых пропустим, — ухмыляется Цербер.

Он берет меня за руку и выводит из гримерной. Мы идем в главный зал. Теперь я тоже Цербер.

Он вводит меня в огромный зал с большой сверкающей люстрой на потолке. Гости, эти лицемерные сволочи, которые пока не подозревают, что Цербер стал никем, начинают рукоплескать нам.

Замечаю, как мама отчитывает за что-то Никиту, а он хнычет и пытается вырваться из ее рук. Мне хочется заступиться за брата, но Цербер крепче сжимает мою руку и тащит в центр, прямо под ту самую люстру.

Рафа тоже здесь. Стоит рядом с мамой и смотрит на нас. Смотрит на меня.

На нем нарядный темный костюм с галстуком-бабочкой, положенном по дресс-коду. Его виноватый взгляд как острый нож. Какой смысл в этом сострадании, если оно никак не помогает? Молчаливое согласие.

Ночами я все еще фантазирую о том, как Рафа врывается в нашу спальню и стреляет в Цербера. На нем киллерские черные перчатки, и он наставляет на хозяина пистолет с глушителем. Закрывает лицо спящего Цербера подушкой и прожимает спусковой крючок.

— Ты восхитительна, малышка, — шепчет Цербер, медленно кружа меня по залу. — Ты моя, Агния. Я обещаю, что не будет больше «снежка». И я буду с тобой нежен. Ты будешь кончать по многу раз за ночь, моя маленькая принцесса.

Оглушительный грохот, будто двери снес с петель локомотив, крики и стрельба, от которой заложило уши. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

В зал врывается отряд бойцов с тараном. Пара из них направила вверх дула автоматов и произвела в потолок по короткой очереди. По залу проносится волна всхлипов и истеричных женских криков.

— Оставайтесь на местах, и тогда все будет хорошо, — басовито орет главарь, чье лицо скрыто черной балаклавой, и я узнаю голос Лекса.

Вижу, как Рафа тянется к левому боку. Там, под пиджаком, пистолет. Я чуть заметно качаю головой, и его рука останавливается на полпути.

Гости застыли на местах, а наши конвоиры рассеялись по залу, сторожа пленников.

Я смотрю на вход. На улице метель, и снежные хлопья залетают внутрь. В этом белом, сверкающем ореоле в помпезном дворце появляется Игорь Князев.

Своей неспешной походкой смертельно-больного человека он приближается к нам и встает рядом с Лексом.

— Что тут, блядь, происходит? — ревет Цербер, загородив меня собой. — Какого хера вы делаете на моей свадьбе?

— Ты совсем не помнишь меня, Олег? — довольно спокойно спрашивает Игорь.

Цербер прищуривается и пристально всматривается в лицо своего заклятого врага. Его перекашивает от презрения, а наглость с отголосками былой вседозволенности делает его уверенным в своей правоте. И неважно, что этот зверь окружен автоматчиками, готовыми в любой момент сделать из него решето.

Я точно знаю, что каждую ночь на протяжении этих десяти лет Игорь просыпался в холодном поту и представлял перед внутренним взором лицо своего убийцы, а Цербер даже не помнит человека, у которого отнял жизнь.

Душа Игоря ушла вместе с семьей, а передо мной сейчас стоит лишь пустая оболочка, которую держит в этом мире только маниакальное желание отомстить. Он пустит Церберу кровь и просто пропадет, как хлопья снега, растаявшие на ботинках.

— А это ты, — хрипло проговаривает Цербер со своей мерзкой, наглой ухмылочкой. — Потрепала тебя жизнь. Реально как из могилки вылез. Впрочем, я скоро это исправлю и заново тебя туда зарою, претенциозный ты мудак.

— Уверен, что силенок хватит, Олег? — снисходительно улыбается Игорь, для которого юродства Цербера — это пустой звук.

—Уверен! — рявкает Цербер, сжав кулаки до белых костяшек. — Это ты убил моих родителей и пытался отнять у меня Агнию. И все, чтобы отомстить за свой херов бизнесок. Я тебе за это яйца оторву и сожрать их заставлю. Ты ничтожество, Князев! Жалкий, ни на что не способный слизняк. Таких, как ты, надо жестко выдавливать из больших дел. Упивайся-упивайся своим триумфом, пока прячешься за спинами своих мальчиков с автоматами. Я восстану из пепла и уничтожу тебя. Тебе придет капитальный пиздец, и случится это очень скоро!

— Бизнесок, говоришь, — Игорь сжимает руку в черной кожаной перчатке в кулак. Этот жест такой скупой для человека, который столько ждал этого момента, но для меня он сродни обрушенным стенам чертова дворца. — Ты думаешь, я убил стольких людей просто потому, что ты меня разорил?

— А что, нет? — рявкает Цербер, и по его взгляду я понимаю, что он даже не понял, во что вылилось его развлечение.

Уничтожил человека и даже этого не заметил. В этом весь Олег Цербер. Омерзительное чудовище.

— Из-за тебя, избалованного мажора с задатками бандюгана из девяностых, я лишился не какого-то там бизнеса. — Глаза Игоря стали яркими, блестящими и вновь живыми. Так их преобразил гнев. — Ты отнял у меня самое дорогое. По твоей вине я потерял жену, маленькую дочку и нерожденного ребенка. Ты помнишь, как я пришел к тебе и почти на коленях умолял не отнимать у меня все? А ты сидел за своим огромным столом, пил виски и ухмылялся…

— По моей, да? — ревет Цербер и делает шаг вперед.

На него тут же обращаются дула сразу двух автоматов. Он застывает на месте, зажимает живот руками и начинает хохотать. Хрипло, мерзко, словно ловит очередной приход от «снежка».

— Лекс, успокой его, — приказывает Игорь, который больше не намерен терпеть больную клоунаду Цербера.

Лекс подскакивает к Церберу, выхватывает из-за пояса нож и его массивной рукоятью бьет Цербера по лицу. Удар настолько сильный, что я слышу хруст. По моему телу проходит приятная дрожь. Это почти оргазм.

Цербер зажимает нос и рот ладонью. Сквозь подрагивающие пальцы сочится кровь и капает на светлый ковер мелкой росой. Это всего лишь первая ее порция. Будет больше. Она вся выйдет и смоет часть нашей боли.

Цербер убирает руку от лица, сплевывает на пол зуб и улыбается нам безумной кровавой улыбкой. Он засовывает в рот пальцы и отрывает еще один зуб, который еле держится, и кидает его к моим ногам.

— Это ты сам во всем виноват, — шипит он зло, разбрызгивая красную вязкую слюну. — Потому что ты, блядь, слабый и никчемный. Жена бы все равно ушла от такого импотента, да и детей, наверное, нагуляла от мужика, который может нормально оттрахать. Какого хера ты вообще явился сюда со своими мальчиками, без которых ничего из себя не представляешь, а?

— Я — твоя кара, Олег, и пришел, чтобы заставить тебя платить по счетам. Ты мне за все ответишь. На колени! — голос Игоря отражается от стен и подобно волне накрывает меня с головой. Два слова. Они только что вернули меня к жизни.

— Я никогда не встану на колени перед таким ушлепком, как ты, — цедит Цербер, шмыгая кровоточащим носом, и самодовольно ухмыляется, демонстрируя пустоты в зубном ряду.

— Ты в этом уверен? — спрашивает Игорь, у которого за все эти годы наросла броня, защищающая от провокаций этой сволочи. — У тебя остался всего один человек, которым ты дорожишь. И ее жизнь теперь зависит только от того, насколько послушным и исполнительным ты можешь быть.

— Ты бабу мою не вмешивай, — наглость Цербера меркнет на глазах. Бросает на меня быстрый, испуганный взгляд и начинает тараторить в попытках умаслить того, кто точно не намерен делать поблажек. — Давай разберемся по-мужски, между собой. Или ты не мужик?

— Лекс, давай, — командует Игорь, чье лицо преобразилось и стало молодым и привлекательным. Страдания Цербера — это эликсир, которым невозможно пресытиться.

Лекс подходит ко мне, хватает за руку и приставляет к виску холодную сталь пистолета. Цербер бросается к нам, но Лекс угрожающе качает головой и сильнее вжимает дуло в кожу.

— Последний шанс, Олег. Покажи, как сильно ты любишь свою молодую жену. Я досчитаю до трех, и, если на счет три, ты не встанешь на колени, Лекс вышибет ей мозги.

Цербер смотрит на меня, а я изо всех сил делаю испуганный вид. На самом же деле мне тяжело сдержать улыбку — сейчас я увижу, как эта мразь встанет перед нами на колени.

— Пожалуйста, Олег, — беззвучно проговариваю одними губами, в момент включившись в наше маленькое садистское представление.

— Раз, — выкрикивает Игорь, но Цербер, продолжает стоять, не отрывая от меня взгляд. — Два. Ну же! Лексу осталось только прожать спусковой крючок. Секунда, и ее не станет. — Три.

Цербер грузно падает на колени. Усмиренный зверь сверлит Игоря взглядом и трясется от гнева, которому не может дать выход.

— Отпусти ее, — голос Цербера дрожит, потому что он задыхается от бешеного сердцебиения. — Она хорошая, светлая девочка. Агния ребенком была, когда начались наши разборки. Давай оставим это между нами.

— Иди сюда, Агния, — зовет Игорь, поманив меня рукой. — Насладись этим зрелищем вместе со мной.

Лекс, как по команде, отпускает мою руку, и я медленно иду к Игорю. Это пьянящая прогулка над пропастью, и я хочу запомнить каждый шаг.

Встаю рядом со своим спасителем и впервые смотрю в глаза Цербера без страха.

— Верно, Олег. Она хорошая, светлая девочка, которой ты, гнида, сломал жизнь. Проси у нее прощения, тварь. Ползай у нее в ногах и умоляй простить.

Для Цербера мой поступок хуже пули. Он безумно вращает глазами и сжимает кулаки в бессильной злобе. Трясет головой и хрипло дышит, словно на его шее сейчас затягивается невидимая удавка.

— Ася, что происходит? Он тебя запугал? Или подкупил? — Цербер сейчас цепляется за воздух, отказываясь принимать убийственную правду.

— Я ненавижу тебя, — выкрикиваю со слезами облегчения на глазах. — Ненавижу всем сердцем. Ты насиловал меня, истязал, издевался. Игорь пришел и спас меня.

— Ты что себе позволяешь, курва? — выкрикивает Цербер побагровев. — Быстро вернулась и встала рядом со своим мужем!

Я вздрагиваю от ора, который заставлял меня трястись от страха почти целый год, но продолжаю стоять и смотреть ему в глаза. Это лучший момент. Игорь берет меня за руку и одобрительно сжимает мои пальцы.

— Я тебя, сука, своими руками прибью, а потом и любовника твоего, — орет Цербер так громко, что у него вздуваются вены на шее.

Он вскакивает на ноги и бросается ко мне. Я в ужасе делаю пару шагов назад и натыкаюсь спиной на руку Игоря, который пытается уберечь меня от Цербера.

«Сейчас он меня убьет», — бьется в голове.

Хлопок, перекрывший окружающие нас стенания и всхлипы. Воздух становится густым из-за насыщенного запаха крови. Цербер застывает на месте. Так нелепо выглядит, словно его схватила чья-то огромная рука и прибивает к земле.

Глаза Цербера широко распахиваются, рот открывается, и из него доносится булькающий хрип. Я опускаю взгляд и вижу огромное красное пятно, расплывающееся на белой рубашке и напоминающее чудовищную хризантему.

Он как в замедленной съемке оседает на колени, а потом и вовсе заваливается на спину. Мой ночной кошмар громко хрипит и закатывает глаза.

Рафа. Мы смотрим друг другу в глаза. Теперь я вижу настоящего Лешу: освободившегося от гнета сломавшего его человека.

Он медленно опускает пистолет с дымящимся дулом. Рафа в шоке. Он только что убил зверя. Запоздало, но искупил свою вину. Теперь он не немой, глухой и слепой свидетель. Отныне он мой спаситель.

И все же верный слуга бросается к бывшему хозяину и падает на колени, оказавшись в луже крови, которая растекается под вздрагивающим телом Цербера. Рафа осторожно подсовывает ему под затылок руку и приподнимает голову Цербера. Тот громко хрипит, а по подбородку стекает струйка крови.

— Простите меня, Олег Владимирович. Я просто не мог и дальше смотреть, как вы ее обижаете. Это же не по-людски. — Рафа плачет, а потом истерично орет в пустоту: — Вызовите уже скорую! Нельзя же так, — шепчет он, а потом принимается повторять одно и то же слово: — Простите, простите, простите…

Я смотрю в широко открытые глаза Цербера, и у меня в голове горит только один вопрос. Почему Рафа решил выстрелить Церберу в спину? Он бы мог пустить пулю в голову и сделать это убийство милосердным, но вместо этого выбрал для любимого хозяина агонию.

К моим белоснежным туфлям неспешно подбирается целое кровавое море. Оно окружает меня и пропитывает подол, который касается пола. Я как завороженная наблюдаю, как белые кружева становятся мокрыми и грязновато-красными.

— Ты теперь свободна, Агния, — говорит Игорь, не сводя с Цербера алчущего взгляда. — Мой план был другим, но ничего уже не поделать.

* * *

Он хватает меня за руку и швыряет в стену. Я вскрикиваю и хватаюсь за плечо — сустав горит, и вся рука начинает неметь.

Я жмусь к твердой поверхности спиной, вся съёживаюсь в комок и закрываю голову работающей рукой. Левый глаз заплыл, и я, быстро моргая вторым, смотрю, как он нависает надо мной — огромный и пульсирующий гневом.

Я шмыгаю разбитым носом, задыхаясь от кровавых сгустков и вони табака с примесью ванили.

— Не надо, — ору я, но из моего рта с надорванными, кровоточащими уголками не выходит даже жалкого писка.

— Что, думала, отделалась от меня? — рычит он, хватает меня за шею и впечатывает затылком в стену. — Отныне все будет еще жестче, Агния.

Я, закашливаясь, вцепляюсь в его запястье. Расцарапываю кожу ногтями, пытаюсь разжать железные пальцы, но он давит все сильнее. Открытым ртом я хватаю последние порции кислорода, вытаращиваю слезящиеся глаза.

— Агния, проснись, — настойчиво просит голос. Он другой: мягкий, уверенный и абсолютно спокойный. За него можно зацепиться как за спасательный круг. — Ну же проснись, солнышко. Это всего лишь сон.

Меня подбрасывает на чем-то пружинящем и словно выплевывает из темноты. Я распахиваю глаза и вытираю тыльной стороной кисти мокрые ресницы. В комнате почти светло — на больших часах, наполняющих комнату мерным тиканьем, шесть утра.

Я прикладываю руку к груди и пытаюсь унять сердце, которое вот-вот сокрушит грудную клетку. Моя пижама пропиталась потом, и я дрожу от липкого, холодного озноба.

Денис, стараясь меня не касаться, накрывает мои плечи своим пледом.

— Принести тебе воды, Ася? — участливо спрашивает мужчина.

— Да, — киваю я и обнимаю свои коленки, притянутые к подбородку.

Он быстро встает с матраса, который лежит рядом с моей кроватью. Нет, не рядом, а на расстоянии вытянутой руки. Денис выходит из комнаты, а я стараюсь дышать по схеме: вдох-выдох. Медленно — пытаюсь прочувствовать, как поток воздуха проходит через тело.

Слышу шаги босых ног, и стараюсь не закричать. Я еще не отошла от недавнего кошмара. Мои ощущения от него настолько реальны, что я стучу зубами от страха. Я вновь побывала в его плену. И так каждую ночь.

Вернувшийся Денис протягивает мне стакан воды. Руки трясутся, и я проливаю часть жидкости на себя. Пью мелкими глоточками, клацая зубами о край.

— Как ты, Ась? — Денис садится на колени на своем дежурном матрасе.

— Нормально, — киваю я и ставлю стакан на тумбочку. — Мне нужна еще одна сессия. Прямо сегодня. Я совсем не сплю из-за кошмаров. У тебя есть на сегодня окно?

— Ася, — улыбается он мягко. — Я не могу больше быть твоим психотерапевтом. Мы встречаемся, и это неэтично.

— Ты спишь на полу и даже не касаешься меня, — вздыхаю я, съедаемая острым чувством вины. — Что это за отношения? Не понимаю, зачем тебе это нужно.

Я поднимаю на него наполнившиеся слезами глаза. В Денисе все прекрасно: он чуткий, нежный, с отличным чувством юмора.

— Можно? — мягко спрашивает Денис, положив свою большую кисть с красивыми пальцами на кровать, рядом с моим бедром.

Я киваю и кладу свою руку рядом. Он осторожно подсовывает теплые пальцы под мою ладонь. Едва касаясь меня, водит по моей холодной коже пальцем другой руки. Он не дотрагивается до меня, не спросив разрешения.

Между нами нет ничего плотского, присущего всем нормальным парам. Ни секса, ни объятий, ни поцелуев. Мы даже не спим в одной постели. Каждую ночь Денис проводит на матрасе у моей кровати.

— Ася, зато я рядом с тобой. Не всякие отношения строятся исключительно на интиме. Я буду ждать сколько нужно. И знаешь почему?

Я залипаю на его теплую, успокоительную улыбку.

— Почему? — спрашиваю, заглянув в смеющиеся, искристые голубые глаза.

— Так случилось, что я влюбился в самую восхитительную женщину в мире. Она красивая, добрая и нежная. Я люблю ее смех, ловлю взглядом каждое движение. Я хочу прожить с ней всю жизнь. Даже если придется до старости спать на матрасе, — Денис все же теряет серьезность на последней фразе и улыбается еще шире.

— Ты часто влюбляешься в пациенток? — спрашиваю я, положив подбородок себе на колени.

— Ты первая, но противостоять было нереально.

Денис оставляет легкий поцелуй на своих пальцах и прикладывает их к моей руке.

Через силу улыбаюсь ему. Мне хочется быть счастливой. И сделать счастливым его. Я хочу почувствовать, что такое нормальные интимные отношения, происходящие по взаимному согласию. И не могу. Прошел уже целый год, а Цербер все меня не отпускает.

Я утыкаюсь носом в колени и смотрю в светлеющий сад за окном.

— Агния, я могу записать тебя к своей коллеге. Она очень компетентна, тоже работает с женщинами, пережившими домашнее насилие. Мне позвонить?

— Я не знаю, Денис. — на глаза опять наворачиваются слезы. — Я привыкла к тебе.

— Асечка, ты мне доверяешь?

Я вскидываю на Дениса глаза. Последние восемь месяцев я его пациентка, а полтора месяца назад мы начали отношения. Денис — единственный человек, которому я доверяю. Он помог мне оформить опеку над Никитой, когда мама сдала его в приют, чтобы не раздражал нового мужа.

Я больше не хочу иметь с этой женщиной ничего общего. Когда она лишилась всех спонсоров и оказалась отрезанной от благ богатой жизни, то быстро вышла замуж за вовремя подвернувшегося престарелого толстосума.

— Да. Скажи мне, как все забыть? Что сделать, чтобы выкинуть его из головы? Я думала, что мне станет легче, когда нас разведут. Игорь помог с этим, но Цербер не уходит. Он словно врос в меня.

— Ася, тебе нужно посмотреть своему страху в глаза, и понять, что бояться больше нечего. Страх в твоей голове, и просто нужно увидеть, что он беспочвенен.

— Я не могу этого сделать, — в ужасе мотаю головой.

— Ася, в таких казенных домах долго не живут. Ты должна поехать туда и увидеть его, пока еще можешь. Ася, ты должна понять, что угрозы больше нет. Сегодня как раз приемный день, и у меня выходной.

— Ты поедешь туда со мной? — спрашиваю с надеждой.

— Агния, я отвезу тебя и буду ждать в машине или коридоре. А к нему ты должна пойти одна. Он все понимает, все осознает, но может только моргать, отвечая «да» и «нет».

—Я не уверена, что смогу, — вновь отгораживаюсь от шоковой терапии.

— Ты сможешь, Ась. Ты сильная, — Денис пальцем рисует сердечко на простыне рядом со мной. — Я в тебя верю.

— А ехать далеко?

— Дальнее Подмосковье. Часа полтора, — прищурившись, отвечает он.

— Дашь мне немного времени на сборы? — делаю прыжок веры в ледяную воду.

— Конечно. — Денис медленно, без резких движений поднимается на ноги. — Я пока приготовлю нам завтрак. Чего ты хочешь, Асечка?

— Только чай, спасибо, — отвечаю из вежливости, потому что понимаю, что не смогу влить в себя даже глоток воды.

Денис уходит, а я иду собираться. Я открываю шкаф и двигаю вешалки на штанге. Сейчас почти весь мой гардероб состоит из темной и закрытой одежды — я ненавижу свое тело, и мне хочется его максимально прикрыть.

В глубине, скрытое чехлами с верхней одеждой, висит одно-единственное яркое платье — напоминание о счастливой жизни, которая у меня когда-то была. Это платье как сон или мечта: цвета сладкой розовой ваты и с пышной юбкой длиной до колена. Денис подарил мне его на счастливое будущее.

Я сажусь перед гримерным столиком — крашусь впервые за долгое время. Рисую на своем лице свежесть и беззаботность. Наношу много консилера, хайлайтера и невесомых персиковых румян.

Я завиваю и надушиваю волосы, одеваюсь в непривычно светлое платье и встаю на каблуки.

* * *

Я до боли напрягаю глаза, стараясь в тусклом свете эпилептически мигающей люминесцентной лампы рассмотреть на одной из множества обшарпанных дверей нужный номер.

Мне нечем дышать — весь кислород остался снаружи, а здесь только затхлая, смердящая смесь хлорки, лекарств, какой-то пригоревшей еды и болезни. Я никогда не знала, как пахнут лежачие больные, но лишь переступив порог, сразу поняла, что так пахнет скорая смерть. Медленная и мучительная. Совсем не милосердная.

Я осторожно иду по коридору, стараясь не наткнуться на персонал, который возит каталки, противно дребезжащие колесами, или кого-то из здешних пациентов. Сюда привозят умирать. И он тоже здесь.

Я резко шарахаюсь к стене, чтобы дать дорогу дедушке. Он словно сошел с военной фотокарточки: очень старенький, тощий как палка. Медленно едет на маленькой тележке и курит вонючую сигарету. Дедушка отталкивается от пола старыми ботинками, надетыми на руки, а культи, оставшиеся от ног, спрятаны под куском одеяла. Он смотрит на меня бесцветными глазами. Во взгляде удивление. Этот человек, еще сохранивший крупицы рассудка, не понимает, зачем я здесь — я непохожа на постоялицу дома смерти, и посетители тут бывают раз в никогда.

Как Цербер может быть здесь? Он же такой большой и сильный. Я помню, как ему ничего не стоило обездвижить меня. Меня начинает трясти от воспоминаний. Мое тело помнит, каково это, когда тебя вжимают в скользкую, мокрую стену или край умывальника, а потом начинают грубо раздирать твердой, огромной штуковиной. Быть женщиной — ужасно, потому что ты принимаешь в себя все, что сильный, похотливый самец хочет втиснуть внутрь твоего тела.

Наконец, я нахожу нужную дверь. В этом месте мой тщательно убаюканный страх не просто поднимает голову, а становится почти животным. Мне стоит огромных усилий просто удержать себя на месте и не сбежать.

Как же я буду? Я же останусь наедине с этим монстром. И некому будем меня защитить. А вдруг с ним не все так плохо? Вдруг он встанет и схватит меня как в тех самых кошмарах?

Я зажимаю горящие виски пальцами и стараюсь убедить себя в том, что парализующий страх живет только у меня в голове.

Ну же, Агния, давай. Иначе ты так и будешь трястись всю жизнь и чувствовать его в себе каждую ночь.

Я толкаю незапертую дверь и вхожу в крошечное, меньше тюремной камеры, помещение. Мне в нос сразу ударяет густой запах человеческой мочи. Мой мозг отказывается воспринимать то, что видят глаза. Окружающее пространство мелькает словно кадры калейдоскопа, и я выхватываю новую реальность кусками.

У стены узкая койка с панцирной сеткой. На ней простыня со штампом и тощая подушка. Все серое и застиранное, а сверху небрежно брошено тонкое синее одеяло.

Рядом с койкой примостилась маленькая фанерная тумбочка и такой же стул, которому давно место на помойке.

В центре тускло освещенная дневным светом стоит инвалидная коляска, а в ней — человек с сильно ссутуленными плечами. Из-за этой спины колесом он кажется совсем щуплым. Это не может быть Цербер. Я совсем не узнаю его в этом тощем, как палка, человеке с нелепо торчащими коленками — они вздёрнуты, потому что коляска слишком низкая для его роста.

Я медленно обхожу его и встаю напротив. Эти руки делали мне больно. Они творили со мной все. А теперь ссохлись так, что напоминают кости, покрытые желтоватой пергаментной кожей. Пальцы, которые он вталкивал в меня снова и снова, скрючены и поджаты так сильно, что ногти крепко впиваются в ладони.

Как это возможно? Как здоровое, обшитое мышцами тело могло превратиться в это, потеряв больше половины веса?

Я всматриваюсь в его лицо. У моего бывшего мучителя красивые, правильные черты. Были когда-то. Теперь они стерты мученической, больной гримасой. Рот открыт, передние зубы выпирают, а мощная нижняя челюсть словно задвинулась и вросла в шею. Из уголка рта тянутся ниточки слюны — она стекает на небрежно повязанный слюнявчик, который весь в пятнах.

И на этом жутком, застывшем в искаженной гримасе лице живые и полные боли глаза. Не такие яркие, как после приема «снежка», но в них есть осмысленность. Он узнал меня. Пожирает взглядом. И все. Больше ничего не может сделать.

Я столько раз представляла, что именно скажу ему, когда приду сюда, а сейчас в голове пусто, и я выдаю сухое и банальное:

— Здравствуй, Олег.

Его правая рука начинает дрожать, а изо рта вылетает тихий стон.

— Ты, наверное, думаешь, что я пришла сюда, чтобы сказать, что я не держу на тебя зла, потому что ты глубокий инвалид? Ведь таких немощных и убогих принято прощать. Но такого не будет, потому что ты сделал меня таким же чудовищем. Я не прощу тебя никогда и пришла, чтобы убедиться, что мне больше ничего не грозит. А еще чтобы показать, что тебе не удалось меня сломать, что я продолжаю жить. Знаешь, почему Игорь дождался дня свадьбы? Ну же, мне сказали, что ты можешь моргать в ответ. Давай договоримся, если «да», моргни один раз. «Нет» — два.

Смотрю на него не моргая, до мокрых уголков глаз. Новый Цербер, абсолютно мне незнаком. Он даже не может проглотить собственную слюну. Мне должно быть его жаль, но я улыбаюсь. Это происходит само. Улыбка застыла на моем лице, словно ее прорезали ножом.

Моргает. Дважды.

— Хочешь, расскажу? — Я подхожу чуть ближе и морщусь от запаха давно немытого тела. — Он хотел, чтобы тебя предала именно жена. Помнишь, как ты меня называл? Херова избалованная мажорка. Ты говорил, что на таких, как я, не женятся. Ты бы ничего не почувствовал, если бы ванильная принцесса, которую можно только трахать между делом, пошла против тебя. Но ты взвыл, когда тебя предала жена. В тот момент ты понял, что потерял все, да?

Он моргает. Один раз. И я замолкаю, размахиваясь для нового удара.

— Твои дети. Ты хотел сыновей, а там были девочки. И даже их я убивала, до обморока сидя в горячей ванне. Твои ублюдки были для меня как раковая опухоль. Ты не представляешь, как я обрадовалась выкидышу. Я ревела от счастья, что мне удалось избавиться от этого бремени.

И вновь приближаюсь к Церберу. Запах мочи и других телесных выделений нестерпим. Его волосы сбриты — остался только небольшой ежик. И я прекрасно вижу, как по скальпу бегают вши. Должно быть, это медленная пытка, когда ты не можешь даже почесаться.

Я, преодолевая отвращение, склоняюсь к нему и тихо спрашиваю у самого уха:

— За тобой плохо ухаживают, да? Игорь постарался быстро нас развести, чтобы у тебя не осталось родственников. А без них и твоих денег ты попал в этот казённый дом скорби. Если бы не Игорь Князев, я бы вынуждена была за тобой ухаживать, но он избавил меня от этого. Скажи, они тебя бьют?

Моргает. Я жду второго раза. Его нет.

— Ты помнишь, что делал со мной? Я надеюсь, что да, потому что единственное, что у тебя есть — это воспоминания. Ты помнишь, как вталкивал это в меня, — указываю взглядом на его пах. Под штанами бугрится что-то странное и раздутое. Возможно, памперсы. — Ты засовывал свой грязный член в мое тело, не оставив неоскверненным ни единого отверстия, в которое мог втиснуться. — Я замолкаю, потому что ком в горле мешает говорить. Делаю над собой гигантское усилие и четко произношу свой главный вопрос: — Они издеваются над тобой? Делают всякое?

Полный боли стон, и глаза, бешено мечущиеся в глазницах. Взгляд останавливается и упирается в меня. Моргает. Один раз.

Я вновь плачу. Мои слезы очистительные. Я этого хотела. Как же я этого хотела. Столько времени жаждала его страданий. Я так надеялась, что однажды мне хватит сил, чтобы взять с кухни нож и воткнуть ему в шею. Я не смогла. Рафа смог. Он хотел как лучше: обезвредить, а не убить, но внезапно обрек босса на страдания, хуже которых нет.

— Каково это, когда в тебя что-то запихивают помимо твоей воли? Ты теперь понимаешь, каково мне было все это время? Понимаешь, как я боялась тебя? Понимаешь, как больно мне было? Как это было унизительно? Понимаешь меня теперь, жалкий ты ублюдок?

Смотрит на меня, и я вижу, как из уголка глаза соскальзывает слезинка. Она похожа на каплю глицерина. Моргает. Один раз.

— И ты думаешь, мне тебя жаль? Нет, не жаль. Я пришла, чтобы сделать тебе еще хуже. Я так старалась сегодня ради тебя. Мне хотелось, чтобы ты увидел меня молодую и красивую. Чтобы доживал свои скудные дни, зная, что я счастлива с другим. Да, я не одна. Он не такой, как ты. Он настоящий мужчина. Я с ним впервые испытала оргазм.

Я касаюсь губами его щеки. Это все равно, что целовать смердящий разлагающийся труп. Денис прав: здесь долго не живут.

Цербер трясется и мычит, бешено моргая. Хочет сказать что-то, но мне это не интересно.

Я увидела все, что хотела. Сказать мне больше нечего. Я резко разворачиваюсь и, громко стуча каблуками, выхожу из комнаты, захлопнув за собой дверь. Почти бегу по коридору. Несусь к новой жизни, эмоциям и свету.

Выскакиваю на улицу и иду по больничному скверу. Воздух кажется мне таким вкусным. По телу больше не гуляет очистительный адреналин — он выгорел и осталась приятная, опустошающая усталость.

Перед пропускным пунктом притормаживает такси. Я почему-то останавливаюсь, чтобы узнать, кто из него выйдет.

Дверь резко распахивается, и я не могу поверить своим глазам. На меня стоит и смотрит Рафа. Совершенно другой Рафа с не такой прямой спиной и без своей фирменной выправки, но зато с живыми глазами. Он получил свободу: буквально и фигурально.

— Леша, — выкрикиваю я, не стесняясь, и бросаюсь к нему.

Первое мое объятие за целую вечность. Прижимаюсь нему и реву, уткнувшись носом в плечо. Рафа гладит меня по волосам, и некоторое время мы стоим вот так, словно он вернулся с войны, а я ждала его полжизни.

— Я писала тебе письма в колонию. Ты не отвечал, — всхлипываю я, отлипнув от бывшего шефа охраны Цербера.

— Прости, Агния, я не мог. Много раз пытался, но так и не смог найти слов, чтобы вымолить у тебя прощение, — он вновь смотрит на меня взглядом побитой собаки.

— Но ты спас меня, — возражаю я.

— Я сделал это, только когда он тебя сломал. Я бы мог остановить его, но все убеждал себя, что он хороший, а ты этого хочешь, — горячо чеканит Рафа, сжимая челюсти до обострившихся скул.

— Я благодарна тебе за тот выстрел, — шепчу я, глотая слезы. — Ты защитил меня от него. Спасибо тебе. Спасибо.

Он обхватывает мое лицо ладонями и целует в лоб. Я реву в голос — от него вновь пахнет химозной клубникой.

— Ты бросил курить? — задаю я тупейший вопрос.

— Да, за несколько недель до освобождения.

— Когда ты вышел? Почему не позвонил, не сказал? — вновь принимаюсь допытываться я.

— Я не знал, как тебе в глаза смотреть, Ася, — упирает взгляд в ремешки моих туфелек. — Но я постоянно перечитывал твои письма. Они очень поддерживали меня.

— Присядем? — показываю на скамейку под чахлым деревцем.

Он кивает, и мы устраиваемся так, чтобы быть друг напротив друга. Рафа достает из кармана пачку «Орбита» и протягивает мне.

— Спасибо. Я не хочу, — улыбаюсь я. — Ты его приехал навестить, да?

Он молча кивает, сжав пачку в кулаке. Я прекрасно знаю, что Рафа мучится из-за своего поступка. В действительности он ничего не изменил для меня — меня уже не починить, — а своего любимого хозяина обрек на страдания, да и сам просидел в тюрьме почти год.

— Да. Ты уже видела Олега Владимировича?

Даже сейчас он обращается к Церберу почтительно. Хотя нет, не к нему — к тени Цербера.

— Да, и тебе не надо туда идти. Ты ничем не поможешь, — Я понимаю, что меня сейчас опять прорвет и резко меняю тему: — Там было очень плохо?

— Я должен, Ась, я виноват перед ним, — Рафа касается пальцами моей руки. — А что до тюрьмы, то там было хорошо. Там я примирился с собой. Работал руками в мастерской. Это прочищало мозги и помогало не сойти с ума. А еще там я познакомился с чудесной женщиной.

— Правда? — улыбаюсь я сквозь слезы.

— Да, Ира работала медсестрой в лазарете колонии. У нее двое мальчишек. Буду помогать растить.

— Так это же прекрасно. Ты заслужил быть счастливым, Леш.

— Нет, Агния, но я постараюсь искупить свою вину, — качает он головой.

В сумочке надрывается сотовый. Должно быть, Денис меня потерял.

Вытаскиваю девайс и смотрю на дисплей. Незнакомый номер.

— Да, — отвечаю я с опаской.

— Агния Алексеевна Вересова? — спрашивает уверенный мужской голос.

— Да, — киваю я, поймав на себя обеспокоенный взгляд Рафы.

— Меня зовут Константин Авдеев. Я поверенный Игоря Валерьевича Князева. Я звоню, чтобы сообщить вам, что в течение полугода вы должны вступить в наследство.

— Игорь умер? — спрашиваю я, не в силах отойти от шока, который просто согнул меня пополам. — Когда?

— Игоря Валерьевича не стало неделю назад. Обширный инфаркт. Примите мои соболезнования. Когда мы можем встретиться, чтобы я все вам объяснил, и мы могли начать оформление бумаг?

— Пока не знаю, перезвоню вам позже. — проговариваю немыми губами и сбрасываю вызов.

— Он умер, да? — спрашивает Рафа глухим голосом.

— Да, — киваю я. — Игорь теперь с семьей. Ему уже не больно.

Я поднимаю глаза и смотрю в небо. Чистое, голубое, бескрайнее. Оно пронизано ниточками, которые тянутся ко мне. Красная нить — жизнь Цербера, и я смотрю, как эта нить растворяется в облаках: меркнет на глазах и скоро совсем исчезнет, как и серебристая ниточка Игоря, сверкнувшая яркой вспышкой. Линия Рафы пунктирная, но набирающая четкость и полноту. Мы с ним всегда теперь будем связаны крепким узлом.

А свою тонкую, трепещущую на ветру ниточку я вижу, связанной с Денисовой, крепкой и надежной.

Меня зовут Агния. Не избалованная мажорка. И не ванильная принцесса. Агния. Или Ася, но для самых близких. Я не его вещь и не девочка для битья. Я не просто тело, в которое можно повтыкать. За спиной у меня бездна боли, а впереди — надежда. Я прошла долгий путь. Цербер ломал меня, а я отчаянно сопротивлялась. Я пережила своего мучителя, его родителей и детей. И сейчас я обещаю себе, что буду вновь счастлива и любима как женщина.