Глава 15. Агния

Один, два, три, четыре, пять…, двадцать шесть…, сорок…, девяносто…, девяносто девять, сто.

Я, почти теряя сознание, вцепляюсь пальцами в нагревшиеся бортики ванны. По лицу струится пот, и меня бьет ледяным ознобом. Сердце колотится так, что колет в груди. Надо еще.

Лишь бы не отключиться.

Я тянусь к смесителю, поворачиваю переключатель влево до упора и подливаю в ванну горячей, парящей воды. Она рассеивается по дну и охватывает попу и живот волной огня. Я закусываю костяшку пальца, стараясь вытерпеть еще чуть-чуть. Голова кружится, а в глазах темнеет.

Прислушиваюсь к себе. Низ живота тянет. Немного, но все же. Вечером надо повторить.

Я крепко держусь за край защитного прозрачного экрана и с трудом поднимаюсь на дрожащие ноги, которые едва держат вес тела. Стараясь не рухнуть, ступаю на пушистый коврик, почти не чувствуя его под ногами. Кожа на ступнях размокла и противно ноет.

Зависаю перед большим зеркалом. От груди и ниже я — вареный рак, и только колени, которые торчали из воды, остались белыми.

Еще никогда мне не было так противно собственное тело, даже когда Цербер вторгался в него снова и снова. Внутри меня растет паразит. Его отродье, от которого меня постоянно тошнит.

Встаю в профиль и ужасаюсь тому, как быстро он растет. Я кладу руки на живот, который у меня всегда был не просто плоский, а впалый. Теперь он вздутый. Совсем скоро я почувствую, как оно шевелится.

Даже если завтра Цербер сдохнет от нового сердечного приступа или передоза, уже поздно для аборта.

— Ты будешь совсем как он, да? — спрашиваю, болезненно тыкнув пальцем в плотную кожу над пупком. — Конечно, да. Ты же его. Такой же упрямый. Никак не хочешь оставить меня. Я тебя никогда не полюблю. И тебе лучше вообще не рождаться.

Я замолкаю и зажимаю себе рот ладонями. Реву, задыхаясь от судорожных, парализующих горло всхлипов. Все это ночной кошмар, который стал моей подлинной жизнью. Я так мечтаю проснуться без Цербера рядом и этого в животе.

Никакой кармы нет. Его ничего не берет. Цербер выживает снова и снова. Он сдох. Его сердце остановилось почти на минуту, но приехала скорая, и врачи вернули моего истязателя с того света. Этот зверь полежал в больнице пару недель и вернулся, чтобы снова мучить меня.

Цербер перестал насиловать меня. Но он лапает мое тело все так же грязно. Постоянно нянчится с этим чертовым животом, словно нашел новый фетиш. А еще этот скот заставляет меня трогать его. Возбуждать руками. Вчера меня стошнило прямо в процессе — уж не знаю почему: из-за отвращения или токсикоза.

Я оборачиваю вокруг себя полотенце и возвращаюсь в спальню. Пока я мучила себя, сидя почти в кипятке, на гримерном столике появился очередной огромный, помпезный букет, от запаха которого к горлу подкатывает тошнота. Я беру его, открываю окно и скидываю на дорожку. С удовольствием наблюдаю, как композиция расплющивается и разлетается на отдельные элементы.

Я надеваю легинсы и мешковатое худи длиной почти до колен. Стараюсь касаться себя по минимуму. Единственное, чего мне хочется, — это забиться под одеяло и уснуть, но, если я не спущусь, Цербер сам придет. Или пришлет Рафу, чтобы тот уговорил меня спуститься.

Выхода нет.

Рафа. Он почти меня спас. Я бы не стала отсиживаться в машине. Я бы завела мотор и уехала, оставив всех их позади. Но его ребенок в животе не дал. Он удержал меня подле своего отвратительного папаши.

Я замазываю консилером синяки под глазами. Расчесываю чуть влажные волосы и собираю их в высокий хвост. Я делаю все это по инерции. Отныне я — просто живой инкубатор, к которому нельзя применять физическую жестокость. Когда я рожу, он заберет ребенка и вырастит свою точную копию, даже если в нем и будет что-то хорошее. А меня опять будет насиловать. Если мне удастся спровоцировать выкидыш, он сделает нового монстра.

Я медленно иду по коридору, а потом так же неспешно спускаюсь по лестнице — оттягиваю момент встречи с ним.

Цербер сидит за большим кухонным столом и пьет травяной чай. Ему запретили даже кофе после остановки сердца. Если бы я только знала, где достать его любимый веселый порошок, я бы подсыпала его в чертов чай. Или бы уговорила занюхать немного прям так. Уверена, что Цербер хочет дозу.

Иногда я чувствую себя настолько загнанной в угол, что почти готова пойти на нечто очень мерзкое. Я уже несколько раз порывалась спровоцировать его на секс. Хороший способ вызвать выкидыш и новый сердечный приступ.

Я слишком слабая для такого. Меня трясет, когда я представляю, что он вновь вонзит в мое тело свой отвратительный член.

— Доброе утро, принцесса. — Цербер вскакивает на ноги и бросается ко мне, мерзко улыбаясь.

Я сканирую взглядом его лицо, отчаянно ища новые признаки болезни. Каждый раз, когда мы вместе, я жду, что мой мучитель рухнет на пол и сдохнет. И мне жаль, что я не увидела, как он испускал дух в первый раз.

Цербер сильно похудел: даже как-то сдулся, перестав напоминать почти двухметровую мышечную гору. Его взгляд без постоянного допинга утратил шизоидную ненормальность, а радужки сменили цвет: из темно-синих превратились в пожухло-голубые, словно у дохлой рыбы. Скулы жестко очертились из-за ввалившихся щек, покрытых трехдневной щетиной.

— Привет, — бормочу я, создавая картонную иллюзию жизни.

— Как вы себя чувствуете?

Он кладет руку мне на живот, и я вздрагиваю. Тяжелая ладонь прожигает сквозь ткань худи.

— Хорошо, — киваю.

— Агния, я же уже сказал, что ничего плохого больше не будет, — он хочет казаться спокойным, но уже сейчас переходит на повышенные тона, и глаза загораются злостью. — Прекрати уже трястись и вздрагивать. Ты беременна и должна быть спокойна.

— Я спокойна, — сбивчиво бормочу я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мое плечо.

— Смотри у меня, — цедит сквозь зубы и сажает меня на соседний стул. Чувствую себя куклой на чаепитии.

Цербер грузно плюхается на стул и принимается рыться во внутреннем кармане пиджака. Достает оттуда маленький пластиковый футляр и высыпает на ладонь несколько таблеток. Закидывает их в рот и запивает остатками чая.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, видя, как его лоб покрывается каплями пота.

— Не надейся, Агния, — усмехается он. — Не сдохну больше. У меня же есть ты и он, — указывает на мой живот, скрытый под худи. — И перед УЗИ, мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что? — я замираю, почувствовав тянущую боль внизу живота. Какую мерзость он еще придумал?

— Иди сюда, Ася, — хрипло проговаривает он, обхватывает мою талию руками и пересаживает на свои колени, обтянутые темными брюками.

Цербер прижимает меня к себе и целует в шею. Я начинаю трястись так сильно, что стучат зубы. Одной рукой он плотно обхватывает мои плечи, а другой шарит под кофтой. Поглаживая живот, проводит кончиком языка по ключице. А потом переключает свое похотливое внимание на мою грудь: больно сжимает ее и щиплет соски.

— Мамка, — шепчет у моего виска. — Тебе так идет быть беременной. Ты секси.

Я делаю глубокий вдох, но легкие наполняются только сладким смрадом табака и ванили. Зажимаю рот ладонью, стараясь унять тошноту.

— Олег, не сейчас, — умоляю я. — Нам же надо ехать.

— Вечером, крошка, — резко убирает от меня руку. — У меня для тебя кое-что есть.

Опускаю взгляд: он держит на раскрытой ладони маленькую бархатную коробочку.

— Что это? — спрашиваю я, хотя уже привыкла, что Цербер пытается показаться хорошим, заваливая меня подарками.

Дорогие вещи и гурманская еда уже давно не приносят мне радости.

— Открой, — просит он, зарывшись носом в мое плечо.

Отщелкиваю тугую крышку. На черной подложке деликатно сверкает кольцо с крупным бриллиантом коньячного цвета. Цербер молча снимает его с держателя и хватает меня за руку. Почти силой нанизывает украшение на мой безымянный палец.

— Мы женимся в следующем месяце, — как всегда ставит перед фактом. — Нужно сделать это быстро, пока живот не так виден.

Я не удивлена, и уж тем более не рада. Его сумасбродные выходки стали почти нормой жизни.

— Ты сказал, что на таких избалованных сучках, как я, не женятся, — холодно отвечаю, борясь с желанием немедленно снять с себя то, что свяжет нас еще крепче.

— Я шутил, принцесса, — сильно сжимает мою руку, чтобы я поняла, что отказ невозможен.

— Что, если я не хочу? — спрашиваю, внезапно почувствовав, что совсем не боюсь, что он убьет и меня, и то, что скоро зашевелится внутри.

— Чего не хочешь? — рявкает Цербер зло. На щеку летят мелкие капельки его слюны.

Он прижимает мои руки к телу и поверх, словно смирительной рубашкой, обхватывает своими.

Мне жарко и нечем дышать.

— Тебя. Ребенка. Свадьбы, — выдаю слова по одному, на каждом теряя внезапно появившуюся смелость.

— Решила, что я стал слабым и теперь тебе можно безнаказанно открывать рот и нести все, что в голову придет? — угрожающе шипит он, и у меня начинают неметь пальцы на ногах. — Думаешь, я не придумаю, как наказать тебя, Агния?

— Олег, ты делаешь мне больно, — мямлю я, чувствуя, как его руки сжимают меня все сильнее.

—Я делаю тебе больно? — издает хриплый смешок. — Это ты делаешь мне больно своей свинской неблагодарностью. Твои слова — плевок в морду. Под меня роют, это правда. Но можешь не надеяться, что избавишься от меня.

Он хватает меня за скулы и жестко вдавливает кончики пальцев в мякоть щек. Дышит тяжело, обжигая меня своим дыханием.

— Кто роет? — спрашиваю, замерев и стараясь не вдыхать вонь, которая идет от его желтоватых, прокуренных пальцев.

— Неважно, принцесса. Важно, что это касается не только меня и тебя, но и всех моих близких. Эта гнида убила моих родителей. И знаешь, что случилось с твоим любимым дядей Ильдаром, который так выгодно тебя мне продал? Сейчас будет шок-контент. Я узнал об этом буквально час назад.

— Что? — спрашиваю я, обмякнув в его руках, которые смиряют меня как скотину.

— Его нашли болтающимся под потолком. Типа самоубийство…Но кто знает?

«Дядя Ильдар мертв», — звенит в ушах.

Мне его не жаль— он продал меня этому монстру как вещь. Скорее, я оглушена внезапной и непонятной расплатой, которую понес некогда дорогой мне человек. Тряпка. Он так и не набрался храбрости хотя бы попытаться вымолить прощение и просто слабовольно покончил с собой. А я живу. И эта жизнь хуже смети.

— Правда? — пытаюсь убедиться, что не ослышалась.

— Я тебе никогда не вру, — добившись нужного эффекта, он чуть ослабляет удушающую хватку. — Если я вдруг перестану вас защищать, то пизд*ц и тебе, и твоей мамке блаженной, и братишке. Я вкладываю огромные деньги в вашу охрану, так что скажи мне «спасибо» за это.

Я молчу. Я любила семью. Защищала их до последнего. Делала это, позволяя ему терзать себя снова и снова. Но эта любовь умерла, когда я поняла, что моей родной маме плевать на меня — ей проще закрывать на все глаза и дальше жить сыто и обеспеченно.

И все же мне жаль Никиту. Он всего лишь ребенок и ни в чем не виноват.

— Спасибо тебе, Олег, — выдавливаю я механически. У меня больше нет сил притворяться.

— Агния, не забывай, что вы все живете, пока я благосклонен. И Рафа тоже. Он еще не получил от меня пулю в лоб только потому, что сторожит тебя и ребенка. А если ты решишь уйти, я его в цемент живьем закатаю за то, что прыгал на меня с пистолетом.

Я сглатываю слезный ком. Можно предположить, что Цербер врет, но его родители действительно погибли при странных обстоятельствах, а Рафа все чаще упоминает какого-то Князева. Я не хочу, чтобы на моих руках была вся эта кровь.

— Хорошо, — киваю я как кукла с поломанным шейным шарниром.

— Будь хорошей девочкой, заботься о моем ребенка, и все будет путем. Поняла?

— Поняла, — соглашаюсь я, готовая потерять сознание от его звериного запаха и парализующей близости.

— Пойдем, пора ехать. Хочу знать, как там сын.

Он отпускает меня, и я еле сдерживаюсь, чтобы не броситься прочь.

Цербер поднимается на ноги, хватает меня за руку и тянет за собой. В этой поездке в медцентр, меня успокаивает только дно: в машине будет Рафа. Во мне еще живет надежда, что если будет совсем плохо, то он за меня вновь вступится.

Рафа курит у машины. У его ног уже накопилось множество затоптанных окурков. В моей голове крутится один и тот же фильм. Я почти как наяву вижу, что Рафа выхватывает из кобуры пистолет — я знаю, что он там, под пиджаком — и всаживает Церберу пулю в лоб. Он же снайпер. Я вижу это в красках. В ушах звенит от выстрела. Я чувствую брызги соленой, горячей крови на своем лице.

Пока Цербер садится в машину, я успеваю поймать взгляд Рафы. После новости о том, что я выращиваю в себе паразита, в нем появилось еще больше теплоты. Он почтительно открывает для меня дверь «Джипа» и ждет, пока я устроюсь внутри, и только потом садится за руль.

— Есть какие новости по этому мудаку? — спрашивает Цербер, прибив Рафу своим волчьим взглядом.

Они постоянно говорят о каком-то Князеве. Я пыталась выспросить у Цербера, кто этот человек, но он только свирепеет и рычит, что это не мое дело. Я вся превращаюсь в слух. Я еще не поняла, друг мне этот таинственный Князев или нет, но он определенно сильнее Цербера, и мне нужна любая информация.

— Как сквозь землю провалился, Олег Владимирович, — рапортует Рафа, и в его голосе я впервые не слышу привычной твердой уверенности.

— Я тебе огромные бабки плачу за качественную охрану, а ты не можешь найти какого-то сраного лузера? — вскипает Цербер, и я вжимаюсь в дверцу, преодолевая рефлекторный порыв закрыть голову руками.

Каждый раз, когда он начинает орать, я зависаю, окаменев от ужаса.

— Я работаю, Олег Владимирович, делаю все, что могу. Дайте еще немного времени. Возможно, он умер и закопан в безымянной могиле как бродяга.

— Я тебе голову откручу, если к концу недели ты ничего не нароешь, — шипит Цербер угрожающе, хватает меня за талию и притягивает к себе. — Скажи спасибо, что тут Агния, иначе я бы тебя поучил, как нужно делать свою блядскую работу!

— Спасибо вам, Агния Алексеевна, — на полном серьезе отзывается Рафа.

— Ты еще ерничать здесь будешь, урод? — продолжает орать Цербер, брызжа слюной.

Мое сердце колотится в горле, а ладони мокрые от пота.

— Олег, он ничего такого не имел в виду, — бормочу я, схватив его за рукав. — Успокойся, у тебя же сердце, тебе нельзя нервничать.

Я стараюсь выгородить Рафу, прикрыв свою тревогу о нем беспокойством о Цербере. Тот замолкает и впивается в меня безумным взглядом.

— Ну прости, принцесса. Нервы ни к черту. Не трясись.

Он обнимает меня и целует в щеку. Когда Цербер так близко, собственное тело прекращает меня слушаться. Его запах тяжелый и тошнотворный. От звуков голоса тянет забиться под стол как во время бомбежки. Но хуже всего — прикосновения. Мне хочется вопить от ужаса, когда он трогает меня.

— Все хорошо, — бормочу я как мантру, стараясь не встречаться с Рафой взглядом.

* * *

Он крепко держит меня за руку и ведет по извилистому светлому коридору, словно я психбольная или заключенная. Еще недавно мне просто хотелось, чтобы этот монстр прекратил меня насиловать. Но с его ублюдком в животе и этими вызывающими нервный тик нежностями стало еще хуже. Теперь его частичка во мне всегда, и от нее не скроешься и на минуту.

Знал бы Цербер, что я методично вытравливаю его ребёнка, регулярно сидя в кипятке. Он бы меня убил. Или привязал к кровати на весь срок беременности.

На пороге кабинета, пахнущего антисептиками и ужасом, меня переклинивает. Он несильным тычком в поясницу заталкивает меня внутрь и сам входит следом.

— Мы на УЗИ, — рявкает Цербер, придерживая меня за плечо.

— А вы кто? — спрашивает миловидная брюнетка, посмотрев на него поверх очков в тонкой оправе.

— Муж, — следует ответ, и я вздрагиваю, задев чертово кольцо, которое, кажется, сдавливает палец почти до боли.

— За дверью подождите, — бросает она, глядя в монитор компьютера и клацая пальцами с короткими ногтями по клавиатуре.

— Ага, разбежался, — с неприкрытой агрессией гаркает Цербер. — Я хочу все знать и видеть. Буду присутствовать. Я плачу вашей шарашкиной конторе немалые бабки за услуги и имею право!

Она смотрит на него ошарашено, молча кивает и тихо обращается ко мне:

— Снимите все, что ниже пояса, Агния Алексеевна, и ложитесь на кушетку.

Я боялась этого момента. Все это время я тешила себя надеждой, что это ошибка и у меня просто киста или миома, или еще какая страшная болезнь, меняющая тело, а сейчас узнаю точно, что там внутри нечто живое.

— Чего встала, Агния? — угрожающе шипит Цербер и рывком стаскивает с меня легинсы вместе с трусиками.

Он сажает меня на кушетку и, опустившись на корточки, снимает с меня кеды со всей прочей одеждой, которая комом застряла в районе щиколоток.

Я ложусь на кушетку с чувством, будто меня сейчас начнут резать на живую. Врач просит меня согнуть колени и накидывает на ноги простыню. Теперь хоть не так унизительно.

У нее теплые руки и деликатные касания, но я все равно вздрагиваю, когда она вводит в меня похожий на член датчик, обтянутый презервативом.

Она водит им внутри меня, и я впиваюсь пальцами в края кушетки. Мне не больно, но мерзко и хочется реветь от беспомощности.

Цербер делает этот момент еще хуже — берет меня за руку и легонько сжимает мои пальцы.

Пытка датчиком продолжается, врач молчит и все более сосредоточенно смотрит в монитор, где одни невнятные черно-белые помехи.

— Что-то не так? — наконец спрашивает Цербер, который только и ищет на кого бы сорваться.

— Вроде бы все хорошо, но… — она зависает на полуслове и опять устремляет сосредоточенный взгляд в монитор.

— Да что там, блядь? — рычит Олег Цербер, покраснев и оскалившись.

— Кажется, плода два, — проговаривает доктор, испуганно посмотрев на него.

— В смысле? — не врубается Цербер, а я вздрагиваю так сильно, что датчик впивается в меня, заставив ойкнуть от боли.

— Двойня у вас, — поясняет она, глядя на мое похоронное лицо. — Хотите послушать сердцебиение?

— Нет, — выкрикиваю я, зажимая уши ладонями.

— Хотим, — рявкает Цербер и сильно стискивает мои пальцы.

Она освобождает меня от внутреннего датчика и прижимает к животу наружный. Кабинет наполняется учащенным, захлебывающемся сердцебиением. Двойным и таким громким, что у меня сразу начинают пульсировать виски. Оно везде и деться некуда.

Я лежу и глотаю слезы, которых так много, что они затекают в уши. Их двое. Сразу несколько паразитов внутри меня.

— Молодец, Агния, — воодушевленно бормочет Цербер, собирая слезы с моих щек бумажной салфеткой. — Сразу два сына. Я знал, что ты меня не разочаруешь.

Он, что подумал, это слезы радости?

Наконец этот мерзкий, сводящий с ума шум стихает. Цербер сдирает с моих ног простыню, и я подскакиваю, не понимая, что он задумал.

— С детьми все хорошо? — рявкает Цербер, перегнувшись через меня и угрожающе нависнув над несчастным врачом.

— Да, оба плода хорошо развиваются, но многоплодная беременность сложная, и женщине нужна особая забота в этот период, — ее голос из спокойного превратился в визгливый.

— Это и так понятно, — обрывает ее Цербер и цедит зло и ядовито: — А теперь вышла и оставила нас вдвоем.

Она не спорит и быстро покидает собственный кабинет. Это облегчение, когда монстр вдруг выпускает тебя из своих лап. Жаль, что я не могу просто встать и уйти.

Цербер склоняется надо мной и целует в живот. Его щетина колет кожу, а близость и звериный запашок вызывают тошноту.

— Спасибо тебе, Агния, — хрипло шепчет он, похотливо шаря по моему телу руками. — Я люблю тебя. И детей. Я найду этого мудака и замочу его. Я позабочусь о вас. Ты только их береги, а я уж поставлю всех раком.

Цербер поднимает с пола мою одежду и неуклюже натягивает на меня трусики и легинсы, то и дело прищипывая кожу пальцами. Он продолжает гладить мои бедра и живот и покрывать их слюнявыми поцелуями.

Я просто реву, пока он лапает меня и неуклюже одевает как куклу или труп.

Он помогает мне спуститься с кушетки, и мы выходим из кабинета. Цербер оплачивает услугу, бросив пачку купюр на стойку, и мы уходим.

Я отчаянно глотаю прохладный воздух открытым ртом. Нос заложен, а припухшие глаза почти ничего не видят из-за слезной пелены.

У него в кармане разрывается вибрацией телефон. Цербер недовольно вытаскивает айфон, принимает вызов и гаркает:

— Что-то срочное? — из динамика раздается взволнованный женский голос, но я не могу разобрать слов. — Как заморозили счета? Приеду и всех выебу!

Он молча хватает меня за руку и тащит к машине.

— Возьми ее и отвези домой, — рычит мой мучитель, запихивая меня на заднее сиденье как вещь. — Головой отвечаешь. Я на фирму. Там какая-то жопа.

— Все сделаю, Олег Владимирович, — рапортует Рафа и заводит мотор.

Я выдыхаю с облегчением, когда мы уезжаем, а Цербер остается позади.

Меня трясет от еще одной неожиданной новости. Если у него не будет денег, то с Цербером можно будет справиться.

— Как ты, Ася? Как дела у малыша? — спрашивает Рафа необычайно теплым голосом.

Из зеркала заднего вида на меня опять взирают собачьи глаза.

— Это нормально, — отвечаю безучастно, передернувшись от слова «малыш».

— Он не обижает тебя? — внезапно спрашивает Рафа срывающимся голосом.

Его руки крепко, до белых костяшек, сжимают руль. Теперь он мой защитник. Я растекаюсь по спинке, облокотившись затылком о подлокотник. Рафа — единственный человек, с которым мне хоть как-то спокойно.

— Нет, во мне же его гадость, — морщусь я, стараясь не думать о том, что прямо сейчас во мне растет пара монстров.

— Ты полюбишь ребенка, — уверенно обещает Рафа. — Он же и твой тоже.

Я вскипаю. Что он, вообще, понимает? Это не в его животе растет паразит.

— Твоя жена когда-либо была беременна? — давлю я в ответ, не позволяя топтаться на моих мозолях.

Да, я теперь такая. Жалю в ответ тех, кто так же слаб, как и я.

— Да, — голос его глухой и какой-то замогильный.

— И что стало с ребенком? — не унимаюсь я.

Молчит. Смотрит на меня через зеркало и беззвучно шевелит губами. На смуглом лбу проступили крупные капли пота, а зрачки расширились от боли, которая разрывает его изнутри.

— Нам пришлось выбирать, — Рафа сбавляет ход, чтобы мы ни во что не врезались. — Либо сохранить беременность, либо начать химию. Ребенок бы убил ее еще быстрее. Я уговорил сделать аборт.

Мне горько. Даже у смертельно больной женщины был выбор. А у меня нет.

Рафа резко бьет по тормозам, и я влетаю грудью в спинку переднего сиденья. Нам наперерез неожиданно свернул черный микроавтобус и встал, перегородив путь. Рафа сигналит, требуя освободить дорогу, но ничего не происходит.

По моей спине пробегает противный холодок. Я инстинктивно забиваюсь в угол и почти перестаю дышать.

Я смотрю на черную громадину, ожидая как минимум взрыва. Двери медленно разъезжаются, и раскачивая микроавтобус, на дорогу выскакивает десяток громил.

Все они огромные и в чем-то типа брони, а лица скрыты черными балаклавами.

Рафа оборачивается ко мне и что-то говорит. Я не слышу — в ушах оглушающе стучит собственный пульс.

Он наклоняет спинку водительского сиденья и тянется ко мне, но останавливается, увидев дуло автомата, просунутое в приоткрытое окно со стороны водителя.

Я смотрю на черный кусок смертоносного металла. Не молюсь. Не пытаюсь защитить голову или тем более живот. Я просто жду, прижав трясущиеся руки к коленям.

— Выходите оба, иначе расстреляем машину, — басит захватчик, постучав костяшками пальцев по стеклу.

— Со мной делайте, что хотите, только девушку не трогайте, — спокойно и уверенно говорит Рафа. Это не просьба, а его требование.

—Я сказал, вышли оба, — повторяет отморозок в балаклаве, проигнорировав слова моего защитника.

— Агния, все хорошо, — обращается ко мне Рафа, не оборачиваясь. — Нужно выйти. Сначала я, потом — ты. Они тебя не тронут.

Я тянусь к нему, чтобы схватить за рукав и заставить остаться, но Рафа уже снаружи и закладывает руки за голову.

Немыми пальцами я отщелкиваю замок и тоже покидаю мнимую безопасность салона. Встаю рядом с Рафой, понимая, что они обступили нас со всех сторон и готовы открыть огонь на поражение. Мне не страшно умереть, но я боюсь, что головорезы начнут нас пытать.

Один из захватчиков подходит ко мне тяжелой поступью и хватает за плечо.

— Пошла в машину, — толкает меня к автобусу, зияющему черным провалом салона.

— Не смей ее трогать, — орет Рафа и бросается на человека с автоматом.

Другой отморозок размахивается и бьет его прикладом по голове.

Рафа безвольной куклой падает на асфальт лицом вниз. На его бритом затылке расплывается кровавое пятно. Я вскрикиваю и закрываю рот руками.

Теперь я одна. Я пытаюсь помочь: порываюсь встать на колени и прощупать пульс, но чужие пальцы больно сжимают плечо.

— Не трогайте, — кричу я срывающимся голосом. — Не убивайте его! Я пойду сама. Не буду сопротивляться.

— Ты и так не будешь, — усмехается в ткань, закрывающую нос и рот, басовитый амбал и дает своим головорезам знак.

Двое бандитов хватают меня за руки и, как игрушку приподняв над землей, тащат к автобусу. Я кручу головой, чтобы хоть последний раз увидеть Рафу. Наконец мне это удается. Он кажется не человеком, а какой-то бесформенной кучей, валяющейся на дороге.

Меня запихивают в темный салон, в котором воняет концентрированным потом, сигаретным дымом и чем-то металлическим. Конвоиры сажают меня на сиденье и зажимают с двух сторон своими плечищами так, что я не могу лишний раз пошевелиться.

Я вглядываюсь в то, что меня окружает до боли в глазах, но в салоне очень темно, окна зашторены плотной тканью, а их лица скрыты почти полностью, и поблескивают только белки глаз.

Единственное, что я знаю наверняка, — мы быстро куда-то едем. Меня то и дело подбрасывает на ухабах. И еще я знаю, что меня везут подальше от города, чтобы убить за темные делишки Цербера. И, наверное, я не отделаюсь так легко и безболезненно, как его родители.

И все, что у меня есть в момент, когда от ужаса шевелятся волосы на всем теле, — это его дети. В фильмах часто показывают, что героиня начинает бороться ради нерожденных детей, что они придают ей сил. Я не чувствую импульса, побуждающего их защищать. Никакого материнского инстинкта — только желание избежать собственных боли и мучений.

Машина резко тормозит. Вот и все.

Амбалы, которые стерегут меня, подскакивают почти синхронно и вновь поднимают меня на ноги.

— Нет, нет, — кричу я, обезумевшая от животного страха. Меня ведут на бойню, где, перед тем как убить, изнасилуют всем скопом. — Не надо, прошу вас. Пожалуйста, я беременна. Не надо. Не трогайте меня.

Я рвусь из крепко держащих меня рук из последних сил. Но они в разы сильнее и совершенно не обращают внимания на мои трепыхания.

Меня выносят из фургона, и я зажмуриваюсь, ослепленная ярким дневным светом. Холодно, и мне на волосы каскадом падают крупные хлопья снега. Они прилипают к ресницам и засыпают глаза. Красиво. Это последнее, что я увижу перед смертью.

Они тащат меня к обычному коттеджу. Такие обычно снимают для корпоративов. Я упираюсь и прошу меня отпустить, но им плевать на мои тараканьи дерганья и мольбы.

Меня вталкивают в дом, где тепло и приятно пахнет деревом. Мне хочется плакать оттого, что в этой светлой гостиной я ненадолго и следующая остановка — это мрачный подвал, где меня начнут пытать.

— Садись, — рявкает тот, что пониже, указав мне на массивный деревянный стул в центре комнаты.

— Не надо, — бормочу я. — Не трогайте.

Мне казалась, что после жизни с Цербером мне уже ничего не страшно и я готова к смерти, но теперь понимаю, что не хочу умирать.

— Села быстро, — орет он, и я буквально падаю на стул, потому что дрожащие ноги больше не держат.

— Что вы будете со мной делать? — спрашиваю срывающимся голосом.

Он достает из кармана штанов две черные кабельные стяжки. Хватает меня за руку, прижимает запястье к подлокотнику и притягивает его к поверхности грубым куском пластмассы.

Я пытаюсь дотянуться до вазы, которая стоит на кофейном столике, но она слишком далеко. Головорез хмыкает, хватает мою вторую руку и тоже фиксирует ее на подлокотнике. А потом без каких-либо объяснений разворачивается и идет к выходу.

— Что со мной будет? — хрипло выкрикиваю я.

— Жди, — бросает он через плечо и уходит, громко хлопнув дверью.

Я трясусь и никак не могу унять бешеное сердцебиение. Я одна. Они просто оставили меня здесь. Ненадолго. Это просто отсрочка казни.

Я смотрю на входную дверь и не смею даже моргать. И когда она открывается медленно, словно это фильм ужасов, я непроизвольно вскрикиваю.

Вместо головорезов на пороге появляется вполне обычный мужчина. Он высокий, очень худой и в темной пальто.

Незнакомец неспешно подходит ко мне, останавливается, почти коснувшись носами своих ботинок моих кед, и протягивает руку. Мягко дотрагивается до моего подбородка пальцами, облаченными в черную кожаную перчатку. От него пахнет мандаринами. Господи, почему от убийцы пахнет Новым годом?

Меня вновь обливает холодным потом, желудок проваливается в черную дыру, и меня накрывает приступом дурноты, который уже не получается сдержать. Я скрючиваюсь и исторгаю себе на колени порцию жидкой рвоты, пахнущей желчью.

Мужчина достает из кармана нож-бабочку, взмахивает им, освобождая лезвие, и я вжимаюсь в спинку стула. Зажмуриваюсь и слышу, как с тихим щелчком рассекается пластик.

Мои руки свободны. Я открываю глаза, и мы какое-то время смотрим друг на друга. Его глаза кажутся мертвыми — они лишены выражения и даже цвета.

— Тебе ничего не грозит, Агния. — протягивает мне упаковку влажных салфеток. — Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу поговорить.

Я с трудом открываю упаковку и выдергиваю салфетку. Оттираю рот от горьковатой рвоты и рассматриваю его украдкой. Он не старый, но абсолютно седой. Такое бывает?

— О чем? — выдавливаю я, и мой голос похож на мышиный писк.

Мне плохо. У меня болит живот и кружится голова. Чтобы не потерять сознание, пытаюсь сосредоточиться на единственно доступном мне действии: оттираю себя от желтоватых пятен.

— Кого ждете, Агния? — спрашивает он, глядя на мой живот, обтянутый мокрым от растаявшего снега худи.

— Я не знаю. Срок маленький, — отвечаю я сухо, не желая прикрываться его детьми.

— Ты знаешь, кто я такой? — спрашивает мужчина, снимая пальто и бросая его на кресло.

— Нет, — мотаю головой.

Комната крутится вокруг меня, и я вцепляюсь пальцами в подлокотники, чтобы удержаться на месте.

— Держу пари, ты обо мне слышала. — Он засучивает рукава своей белой рубашки, и я замечаю застарелые шрамы на запястьях. — Меня зовут Игорь Князев. И я хочу крови твоего мужа. И это не фигура речи. Я заберу ее всю, до капельки.

Я молчу, потому что слова комом встали в горле. Я столько раз представляла, что скажу человеку, который ненавидит Цербера так же сильно, как и я, но сейчас в голове пустота. И лучше слов говорит мой взгляд затравленной жертвы.

Он подходит к растопленному камину и кидает туда несколько щепок. Пламя вспыхивает красными всполохами. Князев двигается очень медленно, словно в нем не хватает жизни, чтобы сделать хоть что-то резко и напористо. Он берет плед из высокой горки в металлическом держателе и укрывает им мои ноги.

— Я уже пообещал, что не причиню тебе вреда. Но скажи, Агния, почему ты с ним? Почему решила родить этому монстру ребенка. Увековечить его гнилую кровь в веках. Ради его денег и власти? Так я разорил сегодня его фирму. Власти не будет, и денег тоже. А кто он без них? — спрашивает Князев, сжав пальцы в кулаки, а потом сам же отвечает на свой вопрос: — Никто.

— Нет, — отвечаю, пытаясь осознать, что власти Цербера надо мной скоро придет конец.

— Попей, — Князев протягивает мне бутылочку воды. — Так значит ты не Золушка, повстречавшая на балу маньяка? Ты Красавица, которая нашла свое Чудовище? Это любовь, Агния?

Я отвинчиваю крышку и делаю пару глотков прохладной воды. Тошнота усиливается, и я поспешно убираю горлышко ото рта.

— Нет, — смотрю в его глаза, которые ожили и загорелись мстительным огнем. — Я ненавижу его так же сильно, как и вы. Или сильнее. Он взял меня силой, и насильно сделал этих детей. Растоптал меня как личность, не оставив ничего от меня прежней. Я теперь жалкая дрянь, которая выживает, подчиняясь ему.

— Не сильнее, девочка, — грустно усмехается Князев и садится на пол напротив меня, подобрав под себя ноги. — Он когда-то был моим конкурентом. Более успешным, стоит сказать. Обанкротил меня в ноль. Моя жизнь в момент из сытой и успешной превратилась в сущий ад. Жена ушла, забрав с собой дочку. Не выдержала постоянных атак коллекторов, которые какими только гнусностями не угрожали и ей, и ребенку. Я бы все сделал, лишь бы они оставили мою семью в покое, но эти ублюдки продолжали доставать их, даже когда мы развелись. Однажды она не выдержала. Открыла газовый вентиль на даче и легла вместе с ребенком в детской. Знаешь, у меня были темные волосы тогда, но, когда я взял на руки тело своей дочки и почувствовал, что оно холодное, я поседел. Я до сих пор помню это ощущение на своих руках. И все это случилось из-за того, что Олег Цербер решил развлечься.

— Мне так жаль, — шепчу я, глотая слезы.

— Ты еще не услышала худшую часть истории, Агния, — Князев проводит ладонью по лицу и замолкает, готовясь озвучить нечто еще более ужасное. Левую половину его лица перекашивает нервный тик. — Вскрытие моей жены показало, что она была на втором месяце беременности. И я даже не знаю, знала ли она сама об этом. Мы очень хотели сына до всего этого.

— Что теперь будет? — спрашиваю я, четко понимая, что убить меня вместе с детьми — это самое логичное, что он может сделать, чтобы причинить Церберу боль.

— Месть — блюдо, которое подают со льда. Я пытался уйти к ним, а потом сам же перебинтовал вскрытые вены. Решил, что пока не задавлю эту гниду, не сдохну. Мне понадобилось десять лет, чтобы стать сильнее его. Чтобы все спланировать и организовать.

— Это ты убил родителей Цербера? — Я неожиданно для себя перехожу на «ты», чувствуя больное притяжение к этому убитому Цербером человеку.

Да, он мертв — остался там, вместе с семьей. А тут лишь оболочка, алчущая мести.

— Да, и я пока забрал только две жизни.

— Убьешь меня, да? — не таясь смотрю ему прямо в глаза.

— Я не такой, как он, и убивать тебя не стану. Даже учитывая, что ты носишь ребенка зверя. Тем более, теперь я вижу, что ты можешь сделать ему очень больно. Ты будешь жить счастливой жизнью, но сначала сполна насладишься его агонией. Я дам тебе возможность доказать, что ты на моей стороне. Дам выбор, которого не дал он.

— Я все сделаю, только убей его, — почти умоляю я.

— Мы с тобой одной крови, Агния. — Он протягивает мне кулак, и я толкаю его своим слабым кулачком. — Я тебя здесь не держу, и когда он придет за тобой, ты можешь даже рассказать, кто тебя забрал. Это уже неважно. Но если твоя ненависть к Церберу — не спектакль, подыграй мне и скажи, что тебя похитили просто люди в масках. Тогда я приду и освобожу тебя.

— А что будет с детьми? — спрашиваю я, не понимая, как он может просто отпустить меня с двумя ублюдками своего заклятого врага в животе.

Князев тяжело вздыхает и молча сканирует меня тяжелым взглядом из-под насупленных седых бровей. Поднимается на ноги, своими неуверенными, шаткими шагами доходит до камина и берет в руку кочергу. Ворошит ее заостренным концом недогоревшие деревянные обрубки, покрытые белесым пеплом, и опять поворачивается ко мне.

— Так у тебя двойня? — задумчиво спрашивает Князев.

— Да, — киваю я, стараясь не дотрагиваться до очертившегося живота.

— Я сделаю вид, Агния, что это только твои дети. И тебе очень советую думать, что они исключительно твои. Они никогда не увидят своего биологического отца. Да, генетика — это вещь сильная, но если ты пересилишь себя и полюбишь их, то, возможно, сможешь воспитать нормальными людьми.

— Я их не хочу, — бормочу я и позволяю слезам свободно политься из глаз.

Сейчас, когда я почти свободна от Цербера, я не чувствую облегчения, потому что в каком-то смысле он навсегда останется со мной. Эти дети будут похожи на него. Будут смотреть на меня его глазами. Как таких полюбить?

Князев присаживается рядом со мной на корточки и гладит по спутанным волосам. Он делает это через силу, будто давно забыл, каково это — проявлять к кому-то доброту.

— Агния, ты должна быть сильной. Часто неважно, чего мы хотим. Жизнь — такая штука, что приходится делать что-то вопреки желаниям. Я не хотел жить без своей семьи, но мне пришлось. И тебе придется привести в мир этих детей. Но у нас с тобой есть одно утешение на двоих. Мы увидим, как сдохнет человек, который почти сломил нас, забрав самое дорогое.

— Что я должна сделать, чтобы помочь? — спрашиваю, подняв на него почти слепые от слез глаза.

— Немного, просто чуток подыграть мне сегодня и спокойно ждать конца Цербера. — Князев достает из кармана рацию и нажимает кнопку. — Лекс зайди к нам.

Пару минут спустя дверь открывается, и тяжелой поступью в гостиную входит один из амбалов. На нем нет маски, и он смотрит на меня сосредоточенным взглядом из-под сдвинутых косматых бровей. Неухоженная черная борода делает его похожим на медведя.

— Какие будут дальнейшие указания, Игорь Александрович? — басит он, и я узнаю в пришедшем своего конвоира.

— Лекс, Агния, — указывает на меня, — теперь с нами. Ты будешь ее ангелом хранителем. С ее головы и волос не должен упасть. И когда Цербер придет за ней, выпусти Агнию с каким-нибудь наемником которого не жалко. Вероятно, он пойдет на расходный материал. Объект должен подумать, что вот-вот ее потеряет, но не усердствуйте особо. На самом деле Агнии ничего не должно угрожать. Сейчас и вплоть до дня икс. Понял меня?

— Так точно, Игорь Александрович, — отзывается Лекс, продолжая пялиться на меня. — Исполню все в точности.

— Агния, — Князев вновь обращается ко мне. — Я сейчас уеду, и ты сделаешь вид, что этой встречи никогда не было. Делай так, как говорит Лекс. Все будет хорошо.

Он хлопает меня по плечу и уходит. А я смотрю Князеву вслед, готовая побежать за ним и умолять забрать меня прямо сейчас, не отдавать Церберу.

Вместо этого, я сижу на своем стуле деревянной марионеткой и не знаю, как вести себя дальше. Лекс потерял ко мне интерес и просто ходит по комнате взад-вперёд. Наконец он достает такую же рацию, как у Князева, и рявкает приказ:

— Пусть новичок зайдет к нам на огонек.

Мужские шаги на крыльце, и на пороге появляется здоровый бритый наголо парень, с громким чавканьем жующий жвачку. Он встает передо мной и сально ухмыляется.

— Значит так, — хрипло рычит Лекс. — Сидим здесь и ждем, пока явится объект. Как будет на позиции, выведешь ее из дома с пистолетом у виска. Только на всякий случай патроны вытряхни, чтобы случайно голову ей не прострелить, — переводит взгляд на меня и тоже дает инструкции: — А ты не забывай, что боишься нас. До усрачки просто. Надеюсь, ты хорошая актриса, малая.

— Я помню, — киваю я и морщусь от рези в горящий огнем мочевом пузыре. — Можно мне в туалет?

— Клозет на втором этаже, — фыркает бородатый. — Давай пошустрее. Думаю, объект быстро принесется.

Я встаю на немые ноги и плетусь к лестнице, пока эти двое нагло рассматривают меня. Хватаюсь за перила и чуть ли не вешу на них, словно мне уже далеко за восемьдесят. Тело ощущается мешком с ватой.

Я запираюсь в ванной, сажусь на унитаз, и пока опорожняется переполненный мочевой пузырь, шепчу в ладони, не в силах поверить, что это почти конец:

— Спасибо, спасибо.

Мой взгляд падает на внутреннюю часть трусиков — там капельки крови. Низ живота скручивает болезненными спазмами. Сейчас не время — нужно довести до конца план Князева. Я не должна опять упасть в обморок и все испортить.

Я скручиваю с рулона побольше туалетной бумаги и подкладываю эту подушечку в трусики. Наскоро умываюсь холодной водой и спешу обратно.

— Приготовься, он подъезжает, — делает мне знак бородатый главарь.

Пол подо мной плывет. Я боюсь, что Цербер увидит меня и все поймет: каким-то неведомым образом считает информацию о Князеве и моем предательстве. Пячусь вглубь гостиной, пока не натыкаюсь на кресло.

— Бери ее, и выходите, — рявкает верзила, которому плевать, что со мной происходит. — Девчонкой не прикрывайся, держи рядом. Патроны вынул?

— Да, — кивает «новичок» и хватает меня за плечо. — Пошла.

Он держит меня за капюшон худи и открывает дверь. Как только мы оказываемся на крыльце, в мой висок упирается холодный металл.

Я сухо сглатываю, и по щеке сбегает одна-единственная слеза, которую подхватывает холодный ветер.

Цербер стоит перед нами, метрах в трех. Позади него валяется красный мотоцикл и мотоциклетный шлем с белым черепом.

— Чего ты хочешь? — орет он моему фейковому захватчику. — Денег? Я дам тебе, сколько хочешь. Только ее не трогай.

Он боится. Да он чертовски напуган. Не думаю, что за меня, просто не хочет терять своих ублюдков.

— Я хочу, чтоб ты сдох, — отвечает «новичок» и встряхивает меня для убедительности. — Ты мою фирму по миру пустил.

— Мужик, — Цербер делает навстречу нам несколько осторожных шагов с выставленными вперед ладонями, — я тебя не помню, но мы все разрулим. Ты только в девочку мою стволом не тычь.

— Стой там, мудак, — орет головорез, потрясая пистолетом у моей головы. — Еще шаг, и мозги ей вынесу.

— Стою, — отзывается Цербер и сцепляется со мной взглядом. Там мольба не бросать его. Паршиво, должно быть, будет сдохнуть в одиночестве.

Раньше я хотела, чтобы он откинулся от инфаркта, но сейчас мне нужно, чтобы Цербер дожил до мести Игоря.

— Вот и…, — не успевает договорить мой «захватчик», когда у меня закладывает уши от громкого хлопка.

Мне на лицо брызжут горячие, густые капли. Их так много, что они попадают в рот и заливают глаза. Словно душ, но с металлическим привкусом.

К моим ногам бесформенной кучей шлепается тело наемника. Вместо головы у него кровавое месиво, от которого во все стороны растекаются красные ручейки, прокладывая в рыхлом снегу канавки.

Я вскрикиваю и шарахаюсь в сторону, видя, как кровь заливает мои кеды. Меня хватают руки, которые я узнаю из тысячи. Цербер прижимает меня к себе и шепчет:

— Все хорошо. Ты в безопасности. В доме кто-то еще есть?

— Нет, там были только мы, — бормочу я, отплевываясь от чужой крови.

Замечаю вдали черную фигуру. Она быстро приближается к нам. Человек с закрытым лицом и снайперской винтовкой наперевес. И я не знаю, друг это или враг.

Очередной бандит бросает винтовку рядом с трупом и стаскивает с головы балаклаву. Рафа… Рафа! Жив. Господи, он жив. И он только что убил ради меня человека.

— Агния, ты в порядке? — спрашивает он, коснувшись моей мокрой, замерзшей руки.

На его виске приклеена пластырем повязка, а левый глаз полностью заплыл кровью. Как он может так метко стрелять после такого удара по голове?

— Все хорошо, — бормочу я, пока Цербер прижимает меня к себе и гладит по животу.

— Проверь дом. Ася говорит, что там пусто, но мало ли, — приказывает Цербер.

— Так точно, Олег Владимирович, — рапортует Рафа и ныряет в дом.

— Они не обидели тебя? Как дети? Они трогали тебя своими грязными руками? — засыпает меня вопросами Цербер, шаря по моему телу руками и взглядом.

— Все хорошо, — киваю я. — Рафа в порядке?

— В порядке. Что ему будет? Башка крепкая, молодчика этого четко снял. Сейчас он вернется и домой поедем.

Домой. Это не мой дом. И скоро я оттуда вырвусь.

Я вымученно улыбаюсь ему и висну у Цербера на руках. Я не хочу прикасаться к нему, но на меня накатили такие слабость и усталость, что иначе я бы села на снег рядом с трупом.

— Не смотри туда, — Цербер обнимает меня и поворачивает спиной к тошнотворному зрелищу.

Я и не смотрю. Я наблюдаю за капельками крови, которые часто падают на снег. Кап-кап-кап, все больше и больше. Мои светлые легинсы в момент пропитываются теплой бордовой жидкостью. Голова сладко кружится, и сознание медленно соскальзывает в черную дыру.

— Агния, ты что? Не смей умирать, — доносится откуда-то издалека.

Меня это уже совсем не волнует…

Мое тело легкое как воздушный шарик. Кажется, что стоит подпрыгнуть, и зависнешь над землей. Мне хорошо. Я не чувствую его рук на своем теле. Не слышу больше голоса.

Я вдруг понимаю, что стою обнаженная перед большим зеркалом во весь рост. Мой живот снова нормальный, а тело чистое от ссадин и синяков, словно Цербер никогда его не касался.

Впервые за последние полгода я улыбаюсь. А потом принимаюсь хохотать. Искренне и заливисто. Он больше никогда до меня не доберется. Никогда.

Вдруг свет заменяется густым мраком, словно чья-то невидимая рука выкрутила лампочку. Я шарю в нем руками, пытаясь зацепиться хоть за какую-то опору.

Что-то хватает меня. Лапает грязно, царапает живот, пытаясь пролезть внутрь.

Я кричу, но звука в этом кошмаре нет, как я ни напрягаю связки — только боль, холод и темнота. Это что-то тащит меня по мрачному коридору, мигающему тусклым светом. Я вырываюсь — хочу обратно в ту комнату, где мне было хорошо, но это нечто непобедимо. Оно как Цербер.

Моргаю. На меня летит белый потолок, в носу запах аптеки или больницы, а в ушах звенит. Я пытаюсь сглотнуть, но во рту сухо.

— Пить хочу, — шепчу я, царапая горло.

— Сейчас, доченька, — слышу подрагивающий мамин голос.

— Мам, — растягиваю в улыбке сухие как бумага губы.

Она подсовывает под мой затылок руку и приподнимает мне голову. К моему рту прислоняется пластиковый стаканчик. Я жадно пью прохладную и такую вкусную воду. Хочу опустошить океан, но давлюсь и проливаю часть воды на себя.

— Тебе много нельзя, малышка, ты после операции, — мама убирает стаканчик и вытирает своей рукой мой мокрый рот. В нос ударяет запах пудры от «Герлен». — Все будет хорошо, солнышко. У вас еще будут детки.

— А с этими что? — спрашиваю, пытаясь засунуть свободную от капельницы руку под тяжелое одеяло.

— Солнышко, — мама запинается, и мне на щеку падает ее слезинка, — твои детки стали ангелами. Держись, моя хорошая.

Тело ватное и тяжелое, но я собираю все силы, что есть, и откидываю край одеяла. Судорожно ощупываю живот. Он еще не плоский, но точно пустой. Я не столько чувствую это рукой, сколько просто знаю.

Щиплю собственное бедро, чтобы убедиться, что не сплю. Больно. Мне просто повезло, да? Или это вознаграждение за мои мучения в горячей ванне? Или что-то было в воде, которую мне дал Князев? Возможно, он сжалился надо мной и дал какой-то препарат. Он же очень богат, а в мире столько разных веществ. А впрочем, неважно, главное — я свободна от его детей. А скоро освобожусь и от самого Цербера.

— Асенька, ты в порядке? — спрашивает мама, подтыкая под меня одеяло. — Как себя чувствуешь?

— Хорошо, — шепчу я, поморщившись от режущей боли внизу живота.

— Асюша, я знаю, как ты себя чувствуешь. Я не рассказывала, но прежде, чем я забеременела Никитой, у меня случилось два выкидыша. Это большое горе для женщины. Но ты совсем молоденькая, и Олег тебя так любит. Сейчас поженитесь, выждите положенный срок, и заведете ребеночка.

Смотрю на ее сострадательный вид, и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. В одном Цербер прав: моя мать — блаженная. Она ничего не видит. Не хочет видеть. Да, я старалась скрывать от нее наши отношения и их мерзкие подробности, но почему материнское сердце было так глухо все это время? Почему даже сейчас она делает вид, что все хорошо, и мой выкидыш — не благословение, а горе? Почему?

Во мне все кипит от гнева. Меня обливает горячим потом и трясет от злости.

— Убери от меня руки, — шиплю я, мотнув головой. — Мне не нужны были эти дети.

— Что ты такое говоришь? — повышает голос мама, и в нем звучит удивление с отголосками негодования.

— Я не хочу ни твоего Цербера, ни детей от него! Слышишь? Не хочу!

— Малышка, ты просто не в себе после наркоза, и потеряла много крови, — вновь отгораживается она от реального мира и уходит в свой воображаемый, где так просто замести под ковер все, что не соответствует идеальной картинке. — Олег очень тебя любит и так заботится о нас всех. Столько всего сделал для Никиты. А ты ведешь себя как капризный ребенок.

— Пошла вон! — визжу я до саднящей боли в горле. — Уйди от меня!

Она отдергивает от меня руку и встает с кровати. Я смотрю на маму: у нее новая стрижка. Она выглядит прекрасно, в отличие от меня, растерзанной Цербером. Все это время она наслаждалась жизнью за мой счет. И почему эта женщина даже не расстроилась из-за смерти родного брата? Ее привычка убегать в вымышленный мир сделала мою мать слабоумной.

— Доченька, успокойся, — бормочет она. — У тебя просто истерика.

— Вышла отсюда, — продолжаю орать я.

Она смотрит на меня глазами полными слез, ярко-накрашенные губы дрожат, а потом мама просто резко разворачивается и торопливо выходит из палаты.

Я обессиленно падаю на подушку и закрываю дрожащие веки. Я хочу снести свою прошлую жизнь — не оставить от нее камня на камне. Начать все с чистого листа. Забыть всё и всех.

Громкий стук, и дверь открывается нараспашку. На пороге Цербер. Страх, липкий, парализующий, вяжет меня по рукам и ногам. Я хватаюсь за образ Игоря Князева, который хранит меня. Он сказал этому Лексу, присматривать за мной. Ничего плохого со мной не случится.

— Как ты себя чувствуешь, Ася? — спрашивает он, подойдя к моей койке.

— Все нормально, — отвечаю, смотря в стену.

Цербер опускается на колени, хватает мою руку и прижимает ее к губам.

— Ты прости меня, любимая, что тебя не уберег. Что так все вышло по-дебильному, и ты потеряла детей.

— Их точно нет? — на всякий случай уточняю я.

— Нет, — глухо отвечает он, и я впервые вижу, как Цербер плачет.

Я была уверена, что монстры на такое неспособны, но вот он утирает слезы рукавом и всхлипывает. Там, наверху, кто-то решил сжалиться надо мной и послал мне ангела-хранителя в лице Игоря Князева. Я освободилась от бремени, а для Цербера выкидыш стал критическим ударом.

Я смотрю на него и кормлюсь мучениями монстра. Эти скупые слезы смывают с меня какую-то часть боли. Нет больше его родителей, и детей тоже нет. И меня в жизни Цербера скоро не будет.

— Что теперь? — спрашиваю безучастно.

— Я найду этого мудака и самолично его кастрирую. — он сжимает пальцы в кулаки. — А потом мы поженимся, и у нас будут еще дети. Я люблю тебя, Агния. Не понимал как, блядь, сильно, пока чуть не потерял. Ты знаешь, мне даже по хер, что у нас были девочки.

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь я и тихо злорадствую внутри себя.

У Цербера получаются только девочки, потому что женские плоды более жизнеспособны. Но даже они получились слабенькие, потому что их отец — конченный наркоман и садист. Так лучше. И мне, и плодам насилия.

— Я заказал исследование, — запинается и вновь прижимает мои пальцы к губам, — того, что из тебя достали. Это были две девочки.

— Я хочу спать, — пытаюсь я от него отделаться.

Мне плевать на его разочарование. Плевать на уязвленное самолюбие самца, который так нахваливал свое гнилое семя.

— Асенька, скоро ты поспишь, а я пойду разбираться с этим козлом. Но сейчас нам нужно поговорить.

— О чем же? — сердце подскакивает в груди. Лишь бы не выболтать лишнего.

— Рафа сказал, что их было не меньше десяти, — глаза Цербера сухие, а их взгляд пристальный, не моргающий. — Это важно. Ты видела лица остальных?

— Нет, только того, кто держал меня в доме. Остальные просто ехали с нами в автобусе.

— Он что-то тебе говорил? — крепче сжимает мою руку.

— Нет. Он завел меня в дом, привязал к стулу и ушел, а потом вернулся и просто вывел меня из дома.

— Ася, я не понимаю, зачем ему это было нужно. Я никогда не пересекался с тем уродом. И я точно знаю, что это не он заварил эту херову кашу. Но я найду того, кто это с тобой сделал. Того, кто убил моих родителей и детей. Я тебе его башку принесу.

— Она мне не нужна, — содрогаюсь от омерзения.

— Я ради тебя мир сотрясу, моя любимая. Я, блядь, люблю тебя как никого и никогда, — Он склоняется надо мной и целует в лоб. — Замочу всех своими руками и сделаю тебя счастливой. И трах у нас будет нежный.

Я содрогаюсь изнутри. Умираю от омерзения. Считаю, как в горячей ванне. Один, два, три, четыре…Нужно потерпеть. Нужно дождаться Игоря.

— Рафа зайдет ко мне? — спрашиваю я о единственном человеке, которого действительно хочу увидеть.

Цербер смотрит на меня злым взглядом. Он поднимается с колен, грузно опершись на край кровати. Желваки как взбесились, а стиснутые зубы скрепят. Я зажмуриваюсь, потому что мне кажется, что он меня сейчас ударит.

— Так вместо своего жениха и отца детей, которых ты потеряла, захотела увидеть чужого мужика, Агния? — повышает Цербер голос.

— Он спас мне жизнь, — блею я, оправдываясь.

— Он же тебя и проебал перед спасением, за что и ответит, — мстительно отвечает Цербер.

— Олег, я очень тебя прошу, не трогай его, — умоляю я. — Он ничего не мог сделать. Их было так много. Рафа пытался меня защитить, но они чуть его не убили.

—Ладно, — рявкает Цербер. — Пусть пока живет. Цветочки тебе принесет скоро.

Он уходит, громко хлопнув дверью.