Глава 14. Олег

Эта лживая сука, которая пять минут назад заливала мне в уши сироп о том, как любит и ревнует, послушно подбирает чертовы ключи и уходит прочь. Как и сказал этот херов защитничек, у которого вдруг рыцарство в жопе заиграло. Хер она так просто от меня уйдет.

Не выстрелит он. Кишка тонка против меня до конца пойти. Делаю пару шагов вперед, готовый схватить эту предательницу и оттаскать ее за волосы.

Он тоже сокращает расстояние между нами и крепко упирается ногой со стороны руки, что поддерживает кисть с зажатым пистолетом, в пол. Собрался все-таки стрелять на поражение, мудак, раз боевую стойку принял. Здоровый бык, не слабее, чем я. Тренированный. В прошлом снайпер. А их бывших не бывает. И тоже спятил от любви к этой маленькой сучке.

— Олег Владимирович, вы глупостей не делайте, — цедит он сквозь сжатые до скрежета зубы.

— Это сейчас ты герой, пока ствол держишь, а выйдешь отсюда и начинай молиться, гнида…

Рафа меня не слушает — всё на Агнию пялится. Так трахнуть ее хочет, что аж забывает временами, что за целью на мушке надо следить очень внимательно.

Уже собираюсь кинуться на него и выбить пистолет, но тоже натыкаюсь взглядом на бледное, влажное от пота лицо с огромными глазами. Зрачки как у наркоманки, взгляд расфокусирован, и воздух открытым ртом хватает.

Не успеваю даже моргнуть, как она кулем валится на пол. Хорошо так приложилась щекой о поверхность. Ключи с тихим звяканьем отлетают к моим ногам. Устроила девчонка клоунаду, поняв, что даже из особняка уйти не сможет, не то что от меня.

А этот повелся. Спаситель, блядь. Я всегда думал, что видеть что-то в замедленной съемке — это выдумка киношников, но сейчас эта хрень происходит со мной в реале. Вот Рафа затыкает за пояс ствол и кидается к ней. Поворачивает Асю на спину и хлопает по щекам. Каждый шлепок грохотом отдается у меня в ушах. Он пытается нащупать пульс на ее шее, и мне кажется, что я слышу, как тот тикает словно таймер на бомбе.

Я смотрю, как чужой мужик трогает ее. Как пялится на мою женщину. В кровь выбрасывается адреналина в разы больше, чем когда мой собственный охранный пес наставил на меня ствол.

Оказываюсь рядом с ними в один мощный рывок и прописываю Рафе здоровой рукой по морде. Костяшки оседают с легкой болью, а его нос громко и приятно хрустит. Рафа падает, не успев сгруппироваться, и, приняв всю тяжесть удара.

Я осёдлываю его, вяжу корпус ногами и продолжаю молотить кулаками, пробивая по морде и груди. Эта тварь очень вовремя выкидывает вперед руки, блокируя большую часть моих ударов. Плохая затея драться с постоянным партнером по спаррингам, но я ее этому гаду не отдам. Никто у меня Асю не заберет.

— Я тебя сейчас грохну за эту выходку.

— Пока я живой, в обиду Асю не дам, — хрипит он, отбиваясь от меня в защитном режиме. — Она маленькая и хрупкая, ее защищать нужно.

— От меня? — рычу я, краем глаза поглядывая на Агнию, которая никак не реагирует на потасовку в полуметре от себя.

— Ото всех. Олег Владимирович, подумайте. Она же — ваше благословение. Она не заслужила. Если хотите, потом бейте меня сколько влезет. Хоть грохните. Я и так уже умер, когда жены не стало, но Агнии сейчас помощь нужна.

— Хер с тобой, — на меня вдруг обрушиваются жуткая усталость и мерзкое, свербящее беспокойство.

Слезаю с Рафы, пока он отплёвывается кровью, которая течет из разбитого носа, и подползаю к ней. Подкладываю ладонь под голову и приподнимаю.

— Агния, ну хорош уже дурака валять. Открой глаза, — прошу я, чуть встряхнув ее.

В глубокой отключке. Безвольная как тряпичная кукла. Без причины грохнулась.

— Я скорую вызову, — твердые, по-военному отточенные интонации Рафы ушли, и появилась пугающая, неестественная растерянность.

— Долго, — оглядываюсь на него и вновь возвращаю взгляд к почти неживой Агнии. — Бери ее и неси к моей тачке. Я сейчас.

Рафа подхватывает ее на руки легко как пушинку. На фоне его темного костюма она кажется крошечной куколкой с длинными, светлыми волосами, которые сейчас свисают неопрятными лохмами.

Провожаю их взглядом, и под грохот его шагов на лестнице бегу к себе. Этой бляди уже тут нет — только темные, длинные волосы, выпавшие из гривы во время скачек, остались на смятой постели. На стеклянном столике еще остались не снюханные дорожки «снежка», но я смахиваю их ладонью. Натягиваю джинсы и кроссовки и, прыгая через три ступеньки, несусь вниз.

Нагоняю Рафу у подножья лестницы и хватаю его за плечо.

— Сам понесу, — гаркаю, забирая из его рук Асино обмякшее тело.

Он кивает и бежит вперед. Открывает дверь, и мы втроем несемся к моему «Гелику». Рафа садится за руль, а я с ней на руках — на заднее сиденье.

Он дергано срывается с места, а я бережно прижимаю ее к себе, чтобы девчонку не трясло. Лицо такое бледное, что губы кажутся синюшными как у трупа. Прижимаю к ним палец — теплые, дышит. Закрытые веки дрожат, и она чуть подергивается. Движения странные, похожие на слабые конвульсии.

Прижимаю ее к себе, пытаясь согреть.

— Гони, блядь! — реву я. — По хер на светофоры. В ближайшую больничку едем.

Рафа не отвечает. Только давит педаль газа в пол и сосредоточенно смотрит на дорогу. Таким безумным и готовым грызть землю я его видел, только когда Ленка заболела.

— Агния, давай, девочка, приди в себя, — прошу я, готовый реветь от нежелания отпустить ее. — Поигрались и хватит.

— Как она? — спрашивает Рафа, так круто вывернув руль, что нас отбрасывает к противоположной двери.

— Не знаю я. Дышит, — рявкаю, поудобнее устроив ее на коленях. — Быстрее давай.

И он выжимает из тачки максимум. Благо не час пик, и добираемся мы быстро. Взвизгнув шинами, тормозит у «Склифа», в который я последнее время частый ходок. Он выскакивает первым, распахивает дверь и забирает ее у меня.

Втроем вламываемся в приемный покой. Персонал бросает свои дела и пялится на нас, ни хера не помогая.

— Вы в аварию попали? — отмирает тщедушный докторишка с большой круглой лысиной, глядя на разбитую физиономию Рафы и мой голый торс.

— Нет, девушке плохо стало, — огрызаюсь я, готовый разнести тут все в щепки. — В обморок упала.

— Каталку давайте, — командует лысый тип кому-то в глубине коридора.

Здоровый медбрат в бордовой форме привозит дребезжащую кушетку на колесиках, и мою девочку укладывают на дерматин, покрытый одноразовой пеленкой.

Прибегает дамочка с охочим взглядом и статоскопом, который болтается на шее. Пальцами поочередно оттягивает Агнии веки и светит ей в глаза фонариком. Потом поднимает футболку и простукивающими движениями принимается исследовать плоский живот.

— Давайте ее в терапию на анализы, — выдает тетка и спрашивает у нас: — Она что-то принимала? Алкоголь, наркотики?

— Нет, — мотаю головой.

— И как это случилось? — сощуривается она, поглядывая на мои мускулы, которые от напряжения бугрятся под кожей.

— Просто стояла и упала, — заявляет Рафа, утерев кровь под носом тыльной стороной кисти.

— А с вами что? — спрашивает, окинув его диагностическим взглядом прожжённой бляди.

— Тормознул тачку неудачно, об руль ударился, — начинает заливать Рафа небылицы.

— Понятно, — протягивает она, поглядывая на мои сбитые костяшки.

— С ней все хорошо будет? — спрашиваю у докторицы, вглядываясь в тускло освещенный коридор, по которому Агнию увезли от меня.

— Должно, работаем, — пихает мне в руки какую-то анкету. — Заполните и ждите.

Уходит, деловито виляя задом. Курва.

Бросаю анкету на металлический стул и засаживаю локоть Рафе в бок. Тот вздрагивает, но не обращает на болезненный тычок никакого внимания.

— Пойдем покурим, — хрипло приказываю я.

— Не вопрос, — борзо отвечает он, и мы идем к выходу.

На улице довольно людно, и мы, не сговариваясь, решаем перетереть в тачке с глухой тонировкой. Сейчас я валить его не собираюсь, тем более, ствол все еще при нем, но то, что Рафа в полной жопе, подчеркну двойной красной чертой.

Молча протягивает мне пачку богомерзких «Мальборо». Я закуриваю и выпускаю в потолок плотную струйку белого дыма.

— Ты же понимаешь, что я тебя грохну за такое? — спрашиваю без прикрас, глядя на его физиономию, которая вся поникла, но отнюдь не из-за угроз.

— Понимаю, — кивает он, впившись в фильтр сигареты губами, покрытыми кровавой коркой. — Но в обиду ее не дам.

Чеканит свое как заведенный, блядь.

Я достаю с заднего сиденья кожанку и накидываю себе на плечи. Меня колошматит так, что зуб на зуб не попадает. То ли отходняк, то ли на нервах. Напугала девчонка до усрачки — никогда не видел, чтобы кто-то без причины падал трупом.

— Трахнул ее? — спрашиваю, зная ответ заранее.

Просто глаза его хочу видеть, когда Рафа представляет себе мою девочку в горизонтальном аспекте.

— Нет, и в мыслях такого не было, — отвечает спокойно как приговоренный на плахе. Терять ему нечего. Врать бессмысленно. — Она мне сестру напоминает. Агния два раза пыталась руки на себя наложить.

— Почему ты сразу не сказал? — зажав сигарету в зубах, хватаю его за лацканы пиджака и тащу на себя. — Я такие вещи в первые пять минут должен узнавать.

— Я думал, это юношеская бравада или типичная женская истерика. Молодая она, плюс первые отношения со взрослым мужчиной. И я поверить не мог, что вы на такое способны. Она же такая нежная, ранимая. Асю оберегать надо, а не так, как там, в спальне. — его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

Поверить не могу, что Рафа, мои глаза и уши, промолчал, что баба, по которой я с ума схожу, пыталась счеты с жизнью свести. Выпускаю трещащую ткань из заклинивших пальцев и откидываюсь на спинку сиденья. В голове свербит противная мыслишка: перегнул я палочку. Фигня. Любит Агния жесткий секс. Тащится, когда так, но никогда в этом не признается, ванильная принцесса.

— Ты не охерел лезть ко мне в койку? — смотрю на него, крепко затянувшись.

— Ни в коем случае, Олег Владимирович, просто ослабьте нажим, иначе она найдет способ уйти, как бы вы или я ни следили. Вы же любите Агнию Алексеевну.

Люблю. Вот только на хера мне эта любовь? Я поиграться с ней хотел. Проучить. Просто утолить свой голод и поставить эту семейку на место в конце концов. А оно вон как обернулось. И сейчас хочу я лишь одного: увидеть Агнию и убедиться, что с ней все в порядке.

— Я тебя прощаю, — цежу сквозь сжатые зубы, — за то, что ты за ней хорошо приглядываешь. Но я все помню. Если решишь к ней под юбку залезть или еще раз ствол на меня наставишь, грохну, не задумываясь.

— Олег Владимирович, я бы никогда не посмел посмотреть на вашу женщину…Тем более на Агнию.

Прячет глаза. Тоже в нее втюрился. Понимаю Рафу в чем-то. Этот трогательный ягненок, который хлопает серыми глазками — искушение, мимо которого так просто не пройдешь. Впрочем, внутри нее бушует торнадо. Вон как подружку до кровавых соплей отделала. Это в Агнии и манит: тонкий стальной стержень в розово-зефирной оболочке.

Открываю дверь и выбираюсь из салона с железобетонной уверенностью встряхнуть это заведение так, что никому мало никому не покажется.

— Куда вы?

— Сиди здесь, а я к ней, — бросаю через плечо и тушу сигарету в автомобильной пепельнице.

Вхожу в воняющий хлоркой и болячками холл и иду к регистратуре.

— К вам девчонку привезли час назад. Блондинка. Зовут Агния Вересова. В обморок упала. Мне нужно ее увидеть прямо сейчас.

Бабка долго смотрит на меня поверх очков черепахи Тортиллы, а потом начинает рыться в бумажках. Я в нетерпении стучу пальцами по стойке.

— В гинекологии ваша Вересова.

— Где? — переспрашиваю я, обалдевший от ответа.

— В гинекологии, — повторяет тетка, поджав губы.

— Где это? — рявкаю так громко, что, кажется, меня услышал весь «Склиф».

— На третьем этаже, — бросает и вновь скрывается в своих бумажках.

Несусь к лестнице, не чувствуя под собой пола. Рефлексы тела опережают процесс осознания происходящего. Догадка впивается в мозг серпом и заставляет облиться горячим потом. Я так хотел, чтобы это произошло, а сейчас не верится, что ребенок уже на мази.

Преодолеваю пару пролетов, спотыкаясь о щербатые ступеньки, и влетаю в отделение. Ищу глазами хоть кого-нибудь, у кого можно узнать, где моя девочка.

Из палаты выходит тучная тетка в форме цвета гангрены и с капельницей на колесиках.

Бросаюсь к этой дохлой мухе, хватаю ее за плечи и трясу. Она смотрит на меня вылезшими из орбит глазами и не смеет даже пискнуть.

— Я девочку ищу. Агнию Вересову. Блондинка. Волосы длинные. В обморок упала. В какой она палате? — выплевываю скороговоркой.

— Не слышала, чтобы такую привозили, — бормочет она, под звяканье пузырьков на стойке.

— Мужчина, вы что тут устроили? — слышу строгий голос детсадовской воспитательницы за спиной. — Вам Вересова кто? Жена?

Отпускаю дрожащую толстуху и оборачиваюсь.

Передо мной стоит разукрашенная фифа в белом халате и на шпильках. Смотрит докторица недобро.

— Пусть жена, — огрызаюсь я. — Что с ней?

— Я завотделением. Пойдемте в мой кабинет. Расскажу, что с вашей Вересовой.

Она резко разворачивается, и мы топаем куда-то вглубь коридора. Докторша звонко цокает каблуками по кафельной плитке, а я иду за ней. Входим в небольшой кабинет, где за ширмой стоит «вертолет», вид которого только нагнетает важность момента.

— Садитесь, — указывает мне на стул перед своим столом, за который только что зашла.

Продолжаю стоять. Скрещиваю руки на груди в жесте отчуждения и с нажимом повторяю:

— Что с Агнией?

Достали своими ребусами. Пусть только попробует не отчитаться мне по ситуации с Асей.

Она тоже стоит и пялится, прощупывая меня взглядом. Не прошибешь сучку. Но ничего: я таких высокомерных стерв пачками нагибаю.

— Беременность. Четыре недели. У девки резус-фактор отрицательный, гемоглобин ниже плинтуса и угроза выкидыша. Вместо того, чтобы здесь цирк устраивать, строя из себя заботливого мужа, лучше бы обращались с ней нормально.

— Не понял? — офигеваю от такой наглости.

— А я поняла, почему девочка вся синяя. Все бедра в синяках, колени разбиты, кровоподтеки на шее и груди.

— Так мы любим жесткий секс, и все по согласию, — заявляю, не тушуясь.

Она понятия не имеет, с кем связалась. Ни пристыдить, ни уж тем более пугнуть меня не получится. По хер на предъявы. Агния в положении, а на остальное насрать.

— Ага, знаю я таких любителей жесткого секса, — ухмыляется она. — В общем, папаша, недоразумение мы можем решить без полиции, но если беременность желанная, трогать ее больше нельзя. Ваши любимые дела чреваты кровотечением. И если оно откроется, то не факт, что хотя бы ее спасем. А еще питаться вашей Агнии надо получше и стресс исключить.

— Решим, — я достаю из кармана портмоне и вытаскиваю всю наличку, что там есть. Бросаю ей на стол.

Тетка блестящими глазами смотрит на щедрую россыпь красных купюр и молча сгребает их в ящик стола. Вопрос решен.

— Пойдемте, — сразу смягчается врачиха и деловито идет к двери. — Она в порядке, стабильна, но единственное, что с ней можно делать, — это целовать в живот. Всё. Если беременность нежеланная, то лучше сразу абортировать и не рисковать.

— Понял про питание и стресс, — киваю я, с трудом укладывая в башке происходящее. — Никаких абортов. Сохраняем беременность. Родит — я тебя озолочу.

Беру себя в руки и бегу за ней по коридору. Если бы не Рафа, ребенок кровью бы вытек. Блядь, еще полгода назад, я бы и внимания не обратил на то, кто от меня залетел и почему выкинул. А сейчас трясусь от странной смеси чувств. Не радость или облегчение, а хер пойми что на душе.

Вхожу в палату и вижу ее. Другая какая-то. Агния кажется совсем маленькой на большой кровати. Ее лицо цветом почти не отличается от больной белизны здешнего интерьера, которая жжет глаза.

Заметив меня, Ася, вздрогнув, пытается сесть. От ее судорожных барахтаний звенит стеклянными пузырьками и трясется стойка капельницы, которая воткнута в вену.

— Не трогай, — бормочет бескровными губами, а зрачки расширяются от ужаса.

— Тихо, — выставляю ладони перед собой, пытаясь дать Агнии понять, что ничего плохого не сделаю. — Не буду трогать.

Беру стул, ставлю у кровати и сажусь. Не сводит с меня ненавидящего взгляда. Я, наверное, тот еще извращенец, но люблю в ней эту ненависть — это самое сильное, что ко мне когда-либо испытывали.

— Почему не сказала? — спрашиваю я, не понимая, почему она молчала как последний партизан, если так плохо себя чувствовала.

— О чем? — губы дрожат, а серые глаза стали цвета мокрого асфальта от слез, смочивших темные ресницы.

— Что ребенок у нас будет, — до меня вдруг доходит, что для Аси это такая же новость, как и для меня.

— Ты совсем обдолбался, — шепчет она, а по щекам льются слезы.

— Агния, я трезвый сейчас. Я завяжу со «снежком», обещаю. И тебя беречь стану. У нас же ребенок будет. Ты меня прости за то, что было. Я ж не знал…

— Какой еще ребенок? — выкрикивает истерично и начинает бормотать как душевнобольная: —Этого просто не может быть… Не может быть.

— Асечка, тебе нельзя нервничать. Ты забудь, что раньше у нас было. Теперь все будет по-другому. — Обхватываю ее трясущуюся руку ладонями и поглаживаю бледную кожу большими пальцами.

— Я не хочу никакого ребенка, — всхлипывает она.

— В смысле не хочу? Любая баба хочет. Ты не рада?

В глубине груди вскипает гнев, но я глушу его. Это просто шок у нее. Живот появится, и полюбит то, что внутри.

— Я хочу домой. К маме. Отпусти меня, — умоляет она, отвернувшись от меня и глядя в стену.

— Ну ты же ребенка моего носишь. Как же я тебя от себя отпущу? Но Рафа будет тебя туда возить, когда захочешь. Обещаю.

— Ты его не убил? — резко поворачивает голову и врезается в меня пронзительным, пробирающим до костей взглядом.

— Нет, пока нет, — успокаиваю я ее, вдруг вспомнившую о своем благодетеле.

— Олег, прошу тебя, не убивай его, — умоляет горячо, схватив меня за руку.

— Не убью, ты только не переживай.

Я бережно укладываю ее руку на кровать и опускаюсь на колени. Откидываю край одеяла и задираю больничную рубашку. Ася пытается спастись от меня, забившись в угол. Я прижимаю ее к кровати, мягко зафиксировав, чтобы девчонка не навредила себе, и касаюсь губами живота. Целую его, стараясь осознать, что там внутри мой сын. Если повезет, то батя его даже увидит.

В кармане надрывается телефон. Кого там черти дернули сейчас звонить? Отрываюсь от дрожащей Агнии и достаю его из кармана. Вдруг с батей что.

Скрытый номер. Как такое, вообще, возможно? Мошенники таким людям, как я, не звонят.

— Да! — гаркаю я. — Кто это?

— Не важно, кто я, Олег. Я всего лишь передаю информацию, а заказчика ты еще встретишь, — издевательский смешок. — Если он пожелает, конечно.

— Что это за бред? — рычу я.

— Слушай меня внимательно, урод, — повышает незнакомец голос. — От этой информации зависят жизни твоих близких.

— Чего ты хочешь? — липкий страх разливается по мышцам и превращает их в камни.

— Даже у таких скотов, как ты, есть дорогие люди. Их ровно трое. Одна с тобой и в безопасности, а двое других за скобками.

— Это угроза? — голос мой приобретает мерзко-дрожащие интонации.

— Если поторопишься, успеешь попрощаться. Может быть.

Гудки в трубке. В груди что-то лопается с острой болью, и воздуха становится так мало, что я чувствую себя рыбой, выброшенной на сушу.

Что еще за тупые шуточки? Кто в здравом уме посмеет вот так схлестнуться со мной лоб в лоб, да еще и близким моим угрожать будет? Разве что последний смертник. Нет в этом городе таких величин, которые стали бы так нагло с Олегом Цербером рамсить.

— Что случилось? — спрашивает Агния, задрожав всем телом. Вероятно, моя перекошенная морда ее напугала.

Я прижимаю ее к кровати, чтобы унять эту нервную трясучку, от которой даже дыхание сбивается. Переношу ладонь на живот и глажу его, чтобы сын там внутри знал, что я все порешаю. Звонившему яйца вырву и в глотку запихну, а с заказчиком, который подослал тех утырков у клуба, что пострашнее сделаю. Пусть только обнаружит себя, гнида.

— Ничего, рабочие вопросы, — отвечаю, убрав пакостное дрожание из голоса. — Ты отдыхай. Я утром приеду, а попозже Рафа зайдет. Скажешь ему, что принести. И чтоб ела хорошо.

— Мама и Никита в порядке? — спрашивает, вцепившись в мое запястье.

— Конечно, — отмахиваюсь я. — Что с ними будет? Рафа принесет телефон, и ты позвонишь мамке. — тянусь к ней и целую в горячий лоб.

Вскакиваю на ноги и иду к выходу. Уже на пороге оборачиваюсь, чтобы убедиться, что Агния в порядке. Смотрит на меня огромными глазами, из которых слезы льются потоками. Бедная овечка. Перепугалась, видите ли, за мамку блаженную и брата-имбецила. Кому они нужны, а?

Обливаюсь горячим потом и пытаюсь унять взбесившееся сердцебиение. Чувствую себя крысой в лабиринте или героем шутера от первого лица.

Сношу всё и вся, что попадается на пути, и прорываюсь наружу. Нужно срочно к родителям. Пока своими глазами не увижу, что они в порядке, не успокоюсь.

Вены, омываемые изнутри чистым адреналином, пульсируют так, что грозят лопнуть. В голове полный трэш: смесь маминого смеха, батиных зычных разносов по всем поводам и жалобных всхлипов Агнии.

Выскакиваю на улицу и в момент промокаю, прошитый холодным осенним дождем. Темное небо простреливается молниями, а хлесткие порывы ветра охаживают голую грудь.

Ежусь и бегу к тачке, на лобовухе которой мечутся дворники, не справляющиеся с наплывом воды. Долблю кулаком в боковое окно со стороны водителя.

Рафа тут же распахивает дверь. Пялится на меня как на умалишенного.

— Вылезай, — ору я, перекрикивая раскаты грома.

— Что случилось, Олег Владимирович? — спрашивает он, выбравшись из теплого салона под проливной дождь.

— Не знаю, но хрень какая-то творится. Ты с Агнией будь. Не оставляй одну ни на минуту. Головой за нее отвечаешь. Я к родителям.

— Помощь нужна? — спрашивает он, коснувшись ствола, спрятанного под пиджаком.

— Ты оглох? — рявкаю я, взведенный как курок. — Сказал, с Агнией будь. Пляши перед ней и все капризы исполняй. В положении Ася, ей нервничать нельзя. Убеди ее, что все путем.

Лицо Рафы перекашивается от услышанной информации, вмиг лишившись привычной непроницаемости. Стоит и молчит, только быстро моргает из-за льющейся в глаза воды. Беременная баба для него — святыня, но сейчас мне не до китайских церемоний и раскуривания сигар.

Я отодвигаю Рафу в сторону, заскакиваю за руль и, взвизгнув шинами, срываюсь с места. Гоню, рассекая воду словно волны. На дороге ад. Мне нужно туда как можно скорее, а я плетусь, ориентируясь только по сумеречным огонькам фар впереди идущих машин.

Набираю номер мамы, вслух умоляя, чтобы она взяла трубку. Только гудки, от которых мертвеешь изнутри, и переключение на мразотную голосовую почту после. Не сдаюсь. Набираю номер бати. Аналогичный результат. Ладно, Олег, не психуй. Старики рано ложатся спать. Отец на морфине, мать в постоянном стрессе — ей не до отслеживания телефонных звонков.

Я рвусь туда, стирая шины и насилуя коробку передач. И, вместе с тем, боюсь войти в родительский дом. Точнее, боюсь увидеть, что опоздал.

Еще сегодня утром мне казалось, что меня ничем не напугать. А теперь кровь в жилах стынет, когда думаю, что родителей может не стать в любой момент, или, что с ребенком, который сейчас всего лишь эмбрион внутри ее тела, что-то случится.

— Блядство, — ору я, едва вписавшись в поворот и чуть не вмазавшись в отбойник.

Еще немного осталось — уже садовое товарищество показалось.

Подъезжаю к нужному участку, и вижу, что ворота нараспашку. Тут охрана как в банке — элитное место, но мать их всегда закрывает, да и гостей у родителей почти не бывает. Может, бате плохо стало, и скорая приезжала? При нем постоянная сиделка с медицинским образованием, да и мать позвонила бы, если что. Слишком много странностей. Не к добру.

Дом почти полностью погружен в темноту. Горят только окна родительской спальни на втором этаже и кухни на первом. Мама всегда гасит свет на первом этаже перед тем, как пойти спать. Она в этом педантична. Если не спит, что же трубку не взяла?

В загоревшихся висках колоколом бьется собственный пульс. Глаза не видят из-за плотной дождевой завесы. Ноги тяжелые как гири, а тело словно не мое — настолько непослушное. Я бегу к дому, а ветер все приносит мне ее мольбы не трогать. Это наркота виновата. Я много нюхаю в последнее время. Просто галлюцинации.

— Мам, — ору я, врываясь в дом.

В нос бьет тяжелый запах газа. Он удушливый, и голова сразу начинает плыть, словно меня только что спустили с карусели. Вбегаю в кухню и распахиваю окно. Делаю глоток мокрого, плотного воздуха, который на мгновение проясняет рассудок.

— Мам! Пап! — зову до боли в наполняющихся бытовым газом легких.

Кухня, как всегда, убрана и абсолютно пуста. И только на большом обеденном столе лежит газовый респиратор с большими круглыми фильтрами. Эта сука все предусмотрела. Уже теряя сознание, хватаю его и надеваю на лицо.

Спотыкаясь и падая, карабкаюсь по лестнице на второй этаж. Мокрые руки скользят по полированным перилам, а ступени кажутся бессчётными. Я падаю и опять встаю, но продолжаю двигаться вперед. В респираторе сложно дышать, глаза слезятся от газа.

Заваливаюсь в родительскую спальню и падаю на колени. Они лежат в постели совершенно невредимые и переодетые в пижамы. Мимолетная радость сменяется ужасом, когда я понимаю, что родители не двигаются.

Вскакиваю на ноги и бросаюсь к окну. Распахиваю его, впуская в газовую камеру живительный воздух, который остужает мое пылающее лицо.

— Мам, — зову я, сняв респиратор. — Просыпайся, надо на улицу. Утечка газа.

Она не отзывается. Я смотрю на грудь, покрытую белой сорочкой, пытаясь поймать хотя бы слабое движение. Ничего. Господи, неужели она не дышит?

Склоняюсь над мамой и прикладываю ухо к груди. Ничего не слышу — собственный пульс перекрывает даже раскаты грома.

— Мамуль, все будет хорошо, — обещаю я, промаргиваясь от слез.

Я же здесь. Я все исправлю. Вновь надеваю респиратор, потому что начинаю отключаться, и поднимаю тяжелое, как мешок с сырым песком, тело матери на руки.

Выношу ее в коридор и, бережно прижимая маму к себе, аккуратно, по ступеньке, преодолеваю лестницу. Подошвы скользят по покрытым лаком ступенькам, а ее миниатюрное тело кажется неподъемным.

Выношу маму из дома и укладываю на мокрый газон, за который она всегда так пеклась. Срываю с себя респиратор, в котором уже невозможно дышать.

Выдергиваю из кармана телефон и пытаюсь набрать сто двенадцать. Сенсоры не реагируют на касания мокрых, холодных пальцев, и мне удается набрать номер только раза с десятого.

— Что у вас случилось? — раздается безучастный голос оператора, который как благословение.

Сейчас приедут, и все будет хорошо. Бабла много — все сделают.

— Утечка газа, — выкрикиваю я. — Срочно нужна скорая.

— Пострадавшие есть?

— Двое, — кратко отвечаю я, диктую адрес и сбрасываю вызов.

Слезный ком перекрывает горло, и слезы смешиваются с дождем.

— Мамуль, ты потерпи, моя хорошая, — прошу я, поглаживая ее по восковой щеке.

Стаскиваю с себя куртку и накрываю ее, чтобы не замерзла.

Тело словно сковано цементной коркой, но надо вернуться. Там батя. Его надо побыстрее вынести.

Бегу, скользя на каждом шагу. Главное — двигаться, а не думать.

На середине лестницы начинаю терять сознание. Забыл напялить эту херовину на морду. Плюхаюсь прямо в пролете и натягиваю респиратор. Пытаюсь отдышаться и унять тошноту, которая выворачивает желудок наизнанку.

Ползу, с трудом преодолевая херовы ступени. Реву, но мой голос остается в респираторе, а в ушах грохочет пульс. Добираюсь до спальни и встаю, подтянувшись на дверной ручке.

Из последних сил поднимаю ссохшееся тело отца и взваливаю его на спину. Батя выглядит как живая мумия, но его вес невыносимо давит на плечи и шею, а каждый шаг дается с трудом.

Скриплю зубами, вою внутри себя, но преодолеваю чертову лестницу. Это настоящий ад. Оказавшись в холле, все-таки падаю вместе с отцом. Лежу и смотрю в потолок. До выхода метров десять. Переворачиваюсь на живот и, дав себе минутную паузу, встаю на колени.

Срываю респиратор и рывком поднимаюсь на ноги, наполнив своим рыком весь дом. Я не слабак. Я не сдамся.

Хватаю отца под подмышки и выволакиваю на крыльцо. Ноги подкашиваются, и я плюхаюсь на пятую точку. Укладываю его голову себе на колени и дышу, хватая добрые порции вкусного, как черная икра, воздуха.

Где-то вдалеке ревут сирены.

— Все нормально, бать. Не такое переживали, и это переживем.

* * *

Плечистые молодчики с пропитыми мордами почти синхронно спускают на широких полотнах гробы в могилы. Я смотрю на коробки с полированными, бликующими на солнце крышками, и все не могу осознать, что внутри мои родители. Жизнь изменилась навсегда, но сейчас не до ее переосмысления — на плаву меня держат только месть и Агния.

Эта мразь все продумала. Когда его прихвостень мне звонил, батя с мамкой уже не дышали. Он приказал бросить тот респиратор на стол, чтобы поглумиться надо мной. Чтобы посмотреть, как я жопу рву, спасая тех, кого уже не вернуть.

Я поднял на уши всех. Поставил раком пол-Москвы. И ничего. Все экспертизы как одна показали, что это был несчастный случай: просто утечка бытового газа. Респиратор же из мастерской бати, и на нем только его отпечатки. Вот только, как его мог принести в дом полуживой старик, у которого все вены сгорели от морфина?

Как бы я ни старался, не получается найти эту тварь. Даже звонившего не могу достать. Бьюсь, напрягаю все связи, вливаю в поиски кучи бабла, и результата — ноль. Это злит. Делает меня безумным. Заставляет метаться, не понимая, откуда прилетит очередной удар. Еще и Агния беременная. Ее защищать и обихаживать надо.

Внук — это последнее желание бати. Она при любом раскладе должна родить мне сына. Теперь у меня только две цели: найти и самолично кастрировать того, кто забрал у меня самое дорогое, и назвать ребенка в честь бати. Желание мести придает мне сил и дальше лютовать и нагибать всех и каждого.

Я присаживаюсь на корточки, зачерпываю пригоршню влажной земли, поднимаюсь на ноги и бросаю ее на отцовский гроб. Комки грязи глухо бьются о крышку, и этот звук кажется оглушающим, вызывающим контузию.

— Бать, я отомщу, — обещаю я, не чураясь окружающих меня скорбящих. Что вся эта кодла, вообще, блядь, знает о скорби? Приперлись, чтобы выслужиться или побухать да пожрать на поминках на халяву. — Я найду его и заставлю пожалеть, что на свет родился. И внук скоро будет. Владимиром назову.

Не обращая внимания на плаксивые, на хер ненужные соболезнования иду прочь. На родительские могилки я еще приду, но только когда вместо венка смогу принести его башку, которую еще и оттрахаю перед тем, как кинуть в грязь.

Рафа сегодня со мной. Ждет неподалеку в дежурном «Джипе». Лучше бы было оставить его с Агнией — она все, что у меня теперь есть.

— Агния, в порядке? — спрашиваю, завалившись на заднее сиденье.

— Да, проверял пять минут назад. С ней лучшая охрана, которую только можно купить за деньги, — рапортует он, тоже глядя на меня мерзким, жалеющим взглядом.

Я вытаскиваю из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет. Покалеченная рука совсем не слушается. Зажимаю пачку между ладонями и тяну сигарету зубами.

Запускаю здоровую руку в боковой карман и нащупываю тяжелую, добротную зажигалку с американским орлом, батин подарок. Смотрю на эту памятную хрень, и тело передергивает волной тремора. Я уже пару дней не употреблял ничего крепче водки. И Агнию не видел с того вечера в больнице. Не знаю, что больше хочу: ее или снюхать пару дорожек кокса.

Даже сейчас, когда я трясусь от отходняка, ярости и горя, мысли постоянно об Агнии. Я в таких красках представляю, что бы сделал с ней, что такие фантазии почти вызывают эрекцию. Но трогать мою принцессу пока нельзя.

Да, я зверь — от человека во мне мало, тем более после случившегося, но даже животные, последние лютые звери, защищают своих самок, которые носят их детенышей.

— Что по Князеву? — спрашиваю, щелкая колесиком.

Зажигалка выскальзывает из неуклюжих пальцев и падает под ноги. Я даже ругнуться толком не успеваю, как перед лицом появляется услужливая рука Рафы, держащая зажженную зажигалку.

Прикуриваю и глубоко затягиваюсь. Выпускаю дым ему в лицо. Честно, я разочарован работой Рафы. Вместо того чтобы землю грызть, этот все по моей беременной бабе слюни пускает.

— Ничего, Олег Владимирович, он как сквозь землю провалился, — разводит руками, прекрасно понимая, что за такие результаты огребет весь мой гнев. — Никаких следов. Думаю, что он стал бомжевать после всего, а потом и вовсе сгинул.

— Думаешь? — рычу я. — Я тебе, блядь не за это плачу, а за действия.

— Простите, Олег Владимирович, я действительно поднял все связи. Дайте еще немного времени, и я нарою хоть что-то о Князеве, чтобы вам не думалось, что это он.

— Ты мне обязан, не забывай, — давлю я, глядя на него в упор. — Я помню, и дуло, наставленное на меня, и твои охи-вздохи по Асе.

— Я клянусь вам, что найду его, кем бы он ни был.

— Это самое малое, что ты можешь сделать, — рявкаю я, преодолевая сильнейшее желание дать ему по шее.

Я беру с сиденья большую серебристую фляжку и жадно присасываюсь к ней. Голодный желудок содрогается от теплой водки. Я не помню, когда в последний раз жрал что-то, кроме крепкого бухла и сигаретного дыма. Не помню, когда закрывал воспаленные глаза, чтобы провалиться в сон хоть на пять минут. Если пытаюсь уснуть, то сразу вижу мертвые лица родителей.

— На поминки? — спрашивает Рафа, впялившись взглядом в ворота погоста.

— Нет, домой, — рявкаю я. — Хочу ее увидеть.

— Олег Владимирович, я понимаю, у вас огромное горе, но вы с Агнией Алексеевной помягче будьте, — тявкает он извиняющимся тоном.

— Ты думаешь, я совсем больной, чтобы бабу свою в положении трогать? — ору я так громко, что рискую поднять из могил всех мертвецов.

— Нет, не думаю, — отбрехивается Рафа, тронувшись с места.

— Я, сука, тебя пристрелю, если не прекратишь мне на мозг капать, — предупреждаю я.

Хватаю с пассажирского сиденья его же ствол и приставляю дуло к кротко стриженному затылку. Сглатывает, но машину не стопорит. Молча вдавливаю холодный металл в плоть. Мочить не собираюсь, но хочу, чтобы Рафа понял, что я шутки шутить больше не собираюсь.

Наконец убираю ствол и затыкаю его за пояс. Делаю еще один хороший глоток из фляжки. Меня начинает мутить. Все-таки удерживаю «анестезию» в желудке и устало откидываюсь на кожаную спинку. Веки тяжелые, как свинец, и смыкаются помимо моей воли.

— Олег Владимирович, — зовет Рафа и трясет меня за плечо.

Какого хера он не за рулем и тормошит меня?

— Чего тебе? — спрашиваю, еле продрав глаза.

— Мы приехали, — поясняет Рафа.

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь прогнать остатки сна. С трудом разгибаю затекшую спину и выбираюсь из «Джипа».

Внутри меня такая пустота, что я слышу, как там свистит ветер. У меня остался единственный человек, который может ее заполнить. Агния.

Вхожу в холл и натыкаюсь на двух бритых молодчиков с бородами и автоматами наготове. Что ж, неплохо подсуетился Рафа. Как собственноручно порежу заказчика моих родителей на ленточки, может, премию ему отстегну.

— Свои, — рычу я и иду к лестнице, срывая с себя воняющий погостом пиджак.

Надо бы сначала в душ и смыть с себя эту скверну, но я слишком хочу к ней.

Касаюсь совсем других перил, но в башке все равно начинают копошиться вьетнамские флешбэки и неприятные мысли. А я ведь действительно монстр. Я устоял после убийства собственных родителей, но, когда представляю, что на траве могло лежать ее бездыханное тело, понимаю, что еду рассудком. Что эта девка со мной сделала, если стала владеть мною сильнее «снежка»?

Снесенная мною дверь заменена на новую, и ничего больше не напоминает о том, что я пытался с ней сделать.

Я всегда любил жесткий секс. Всегда был диким и необузданным с бабами, и не было таких, которые фукали. И Агния в этом плане как все, хоть и играет свою роль недотроги очень правдоподобно. Вот только ребенок в животе чуток не вписывается в почти БДСМ-ные утехи.

Проворачиваю ручку и чуть толкаю дверь вперед. Открыто. Усвоила девочка урок. И все же долблю костяшками в деревянное полотно.

— Открыто, — отзывается мелодичный, дрожащий от накала эмоций голосок.

От одного только звука ее голоса мой отходняк усиливается, а руки вновь начинают трястись.

Открываю дверь. Первое, что вижу, — ее огромные заплаканные глаза. Вот, блядь, сказали не нервничать, а она опять ревела.

Смотрю на мою бедную овечку, и в паху все каменеет, а брюки трещат по швам. Но есть одно «но», которое все портит: на Агнии черное, закрытое платье. Уродует эта тряпка молодое, цветущее, живое тело, и напоминает то, во что была одета мать в гробу.

— Мне так жаль, Олег, — проговаривает она, держась от меня на расстоянии. — Прими мои соболезнования.

— Спасибо, — киваю я и уничтожаю разделяющие нас метры. Я чувствую, как Агния дрожит. Почти слышу, как стучит ее сердце под черной хламидой.

— Это же несчастный случай? — спрашивает Ася, всеми силами стараясь не шарахнуться от меня в сторону.

— Конечно, — киваю я. Ей не нужно знать всего, тем более сейчас. — Как ты себя чувствуешь? Как ребенок?

— Я в порядке, — вздрагивает как от пощечины. Не прочувствовала еще, что станет мамой.

— Я хочу, чтобы ты сняла это мерзкое платье, — кладу ладонь ей на щеку, и кожу тут же обжигает соскользнувшая слезинка.

— Олег, пожалуйста, не надо, — вновь мямлит она почти грудным от внутреннего зажима голосом.

Одна только эта фраза действует на меня сильнее конского возбудителя. Вот только желание заполучить ее сегодня совсем странное: одновременно хочется и присвоить себе Агнию жестко, без поблажек, и пожалеть, собрав слезы на щеках губами. Бывает, что таким сентиментальным я становлюсь после хорошей дозы «снежка» и умелого минета. Но сейчас не было ни того ни другого. Я пьян и возбужден без дополнительного допинга.

— Тише, — шепчу я, нащупывая застежку на спине. — Я сам с тебя его сниму.

Ася стоит покорно и дрожит, глотая слезы. Обычно я тащусь от ее страха. Теперь же хочу, чтобы он испарился к херам. А впрочем, насрать. Агния все равно испытывает ко мне сильные чувства. Мы с ней теперь вместе навсегда — я оставил неизгладимый след в ее душе, психике и чреве. Она, как и я, уже не сможет без этого нерва.

Я расстегиваю платье и стаскиваю тяжелую черную ткань с ее плеч. Очищаю чистое и прекрасное от скверны.

Агния послушно перешагивает траурную тряпку. Скольжу алчущим взглядом по телу, которое скрыто от меня только скромным комплектом телесного цвета. Беременность сделала ее только лучше. Грудь стала аппетитнее и рвется из чашечек. Хочется освободить ее от лифчика и сжать в ладонях.

В штанах пожар, а в мозгах все стряхнулось окончательно. Зверь рвется наружу, но сегодня я смогу его укротить.

— Ты такая красивая, — шепчу, прикладываясь губами к дрожащей на шее синей венке. — Теперь все будем по-другому. Ты только не отталкивай меня.

— Олег, умоляю не трогай меня. Я плохо себя чувствую.

Укладываю ладонь на живот, пытаясь понять, как там сын. Точно знаю, что ее «плохо себя чувствую» — это попытка мною манипулировать.

— Все будет хорошо. Не трону тебя, не наврежу. Доверься мне, Ася. Хочешь, Рафа вечером отвезет тебя к мамке?

— Хочу, пожалуйста, — просит она, на мгновение просияв.

— Поедешь, — обещаю я, и Ася обмякает, позволив приблизиться к себе.

Прижимаю ее к груди. Хрупкий мотылек, и весь мой.

Подхватываю податливое, вибрирующее тело на руки и укладываю на кровать. Любуюсь моей малышкой, позабыв, вообще, обо всем на свете. Вот никогда бы не подумал, что при наличии твердого стояка, буду просто пялится на полуголую бабу.

Я достаю из-за пояса ствол и кладу его на подушку, рядом с ее головой. Агния бросает на смертоносный кусок металла безумный взгляд и шарахается в сторону. Хорошо, молодец. Не совсем я ее затравил — остались силы и желание жить и бороться за себя и ребенка.

— Что ты задумал? — спрашивает еле слышным голосом, не решаясь двинуться.

— Тебе ничего не грозит, — успокаиваю я мать моего сына и снимаю с себя рубашку, пропитанную потом и сигаретным дымом. — Ты считаешь меня монстром, да, Агния? Ненавидишь? Давай честно. Обещаю, что не трону. Можешь сказать все, что думаешь.

Смотрит на меня в упор и дышит глубоко и отрывисто, шумно втягивая воздух носом. Ей и говорить ничего не надо — достаточно взгляда. Я всматриваюсь в серые как графит глаза. Я собираю ее ненависть во что-то большое и осязаемое, и впервые мне кажется, что ее там слишком мало.

— Ты под кайфом, да? — ее губы дрожат как у малого ребенка.

— Я слегка пьян, и все. На похоронах положено глушить водяру, — усмехаюсь я и избавляюсь разом от брюк и ботинок.

— Зачем ты издеваешься надо мной? — спрашивает, трясясь от этой самой искомой ненависти.

— Не издеваюсь, — говорю примирительно. — Сегодня я пришел дать тебе то, чего ты хочешь.

— Что же? — смелеет Агния на глазах, и я понимаю, что меня забирает только сильнее, когда она такая: дикая, сильная, необузданная.

— Не торопи события. Узнаешь еще, — осаживаю я ее, не желая портить момент.

Большой, важный момент.

Встаю коленями на кровать и нависаю над ней. Втягиваю в легкие дивный молочный аромат. Склоняюсь над Асей и едва ощутимо провожу кончиком языка по ее пухлым губам.

— Ты спятил, — шипит зло сквозь сжатые зубы.

— Я устал от всего этого дерьма, Агния. Это наш последний раз, принцесса. Сегодня у тебя появится возможность от меня избавиться.

— Я никогда не полюблю тебя, — проговаривает спокойно, холодно и отрешенно.

Взрослая, зрелая, выдержанная ненависть и эти слюнявые, детские разговорчики о любви. Довольно ухмыляюсь. Да, Ася — не избалованная мажорка, но о жизни ни хера не знает.

— Мне достаточно того, что есть, — ставлю ее на место.

Соскальзываю по влажному, дрожащему телу и принимаюсь целовать идеально плоский живот, внутри которого частичка меня. Спускаюсь все ниже, пока не натыкаюсь на резинку трусов. Стаскиваю ненужную тряпку и широко развожу ей ноги.

—Не делай мне больно, — голосок опять дребезжит умоляющими нотками.

Мне становится не по себе. Не могу я больше слушать хныканья этой маленькой плакальщицы.

— Не сделаю, — обещаю, оторвавшись от нее на мгновение, и, взглянув на мирно лежащий на подушке пистолет.

Сегодня мне дико хочется почувствовать во рту ее вкус. Вкус беременной от меня самки. Пальцами раздвигаю половые губки и присасываюсь к клитору. Ласкаю его языком, словно это сливочное мороженое. На вкус даже лучше.

Поднимаю на Агнию глаза. Кусает губы и судорожно сжимает в пальцах края простыни. Последний раз я отлизывал девке, когда сам еще был зеленый.

Впиваюсь в упругие бедра кончиками пальцев и все яростнее нализываю ей, доводя до оргазма. Давай, детка, ты должна кончить. Последний раз нужно запомнить.

Я всегда знаю, когда баба подо мной симулирует. Агния же сейчас беснуется вполне искренне. Как и все малолетки, она падкая на оральный секс. Гоню страстное желание присунуть в мокрую от слюны и смазки щелку.

Подождав, пока она затихнет, я подтягиваюсь, накрываю Асю собой и целую в губы, кормя мою девочку собственным вкусом.

То ли сдалась, то ли нет сил сопротивляться после опустошающего оргазма, но поцелуй она принимает. Хватаю Асю за запястье и прикладываю ее руку к своему каменному члену.

— Трахни меня как тогда на веранде, — прошу хрипло, изнывая в ожидании разрядки.

Смотрит на меня отупевшим взглядом — еще не отошла от взрыва, встряхнувшего тело. Накрываю ее руку своей ладонью и сам задаю нужный ритм.

— Ты чудовище, — шепчет она, и мой член начинает дрожать от возбуждения. — Извращенец. Ненавижу.

Так уже лучше. Давай, девочка. Не разочаруй меня. Еще немножко осталось.

— Давай, Агния. Продолжай, — шепчу я, не в состоянии сдержать блядских стонов, с которыми трахаются пацаны без пушка на яйцах.

Специально провоцирует меня принцесса. Тоже крышей поехала от всего этого дерьма.

Бурно, с рыком кончаю, залив спермой ее животик. Заваливаюсь рядом и жду, пока тело прекратит дрожать и биться в конвульсиях. Пистолет лежит между нами, и каждый смотрит на него.

— Встань перед кроватью, — приказываю я.

Смотрит ошалело, но все же делает так, как я сказал. Даже рада, наверное, возможности улизнуть.

Беру ствол и подхожу к ней. В глазах Агнии ужас, но убежать не пытается. Устала, запуталась, наигралась. Вот и я также.

Вкладываю в узкие ладошки тяжелый, тянущий вниз кусок металла и обжимаю ее дрожащие пальцы вокруг его гладкой поверхности. Ставлю пальчик Агнии на спусковой крючок и сверху накрываю эту прекрасно-смертоносную конструкцию своими ладонями. Так точно не промахнется.

Поднимаю дуло и упираю его себе под подбородок.

— Раз я такой монстр, как ты говоришь, а ты мученица, Агния, давай покончим с этим прямо сейчас. Грохни меня. Я не буду сопротивляться. И я не шучу.

Трясется и ревет так отчаянно, что я даже готов поверить, что Асе стало меня жаль. Немного. Лишь на какое-то мгновение.

— Ну же, принцесса, не бойся. Чувствуешь его под пальцем?

— Да, — кивает она.

Блядь, ее глаза — это именно то, что хочется видеть перед тем, как пуля вышибет тебе мозги. Разнесет их в хлам, превратив в кровавый фарш.

— Хорошо. Просто нажми его. Тюрьма тебе грозить не будет. Расскажешь Рафе, что я сам этого захотел, и он тебя отмажет. В конце концов, ты просто защищалась от дикого зверя.

Время остановилось. Мы трясемся, кто от ненависти, а кто от возбуждения, и просто смотрим друг на друга.

Если нормальные влюбленные держатся за руки, то мы, два конченных психа, сжимаем мокрыми пальцами ствол. По глазам вижу, что женщина, которая носит в себе моего ребенка, хочет меня грохнуть. Я не прочь поиграть с ней в русскую рулетку. Прилетит мне пуля в башку или нет — наши отношения все равно выйдут на новый уровень.

— Я тебя люблю, — проговариваю, чувствуя, как на мои затекшие руки капают ее слезы. Жгут кожу. — Назови сына Владимиром. Считай, последняя воля.

Закрываю глаза. Щелчок. Такой громкий, что выносит барабанные перепонки. Я бы предпочел выстрел. После него были бы тишина и покой, а теперь я знаю, что она меня убила.

Распахиваю глаза и снимаю ее палец со спускового крючка. Забираю пистолет из выбивающих барабанную дробь рук и выщелкиваю из «Макарова» магазин. Показываю ей. Всего одна пуля в патроннике. И до нее сегодня дело не дошло.

— У тебя была только одна попытка, — рычу я, схватив Агнию за руку и не позволяя отдалиться. — Скажи спасибо, что в положении, иначе бы тебе это с рук не сошло. Будь ты не в залете, этот ствол, — упираю дуло в собственный висок, — точно бы поучаствовал в наших постельных утехах, раз ты так тащишься от оружия в спальне.

— Прости, — шепчет, гипнотизируя «Макаров», который больше ее привлекает, чем пугает.

— Не извиняйся, — не выпуская из рук оружия, которое так ее возбуждает, притягиваю Агнию к себе. — Ты решила грохнуть отца своего ребенка. И знаешь, зачем я заставил тебя выбирать?

— Нет, — блеет, упершись ладошками в мой торс.

Кладу ствол на стеклянный столик и крепче сжимаю ее руку. Меня рвет на части. Хочется скорости, безудержного траха и её. Вот только сегодня все это будет по частям.

Подношу ее руку к губам — по инерции Агния пытается вывернуться из моей хватки. Не выйдет. Я отправляю ее тонкий пальчик, который пахнет мною, порохом и металлом, в рот и обсасываю его от основания и до самого кончика. А потом целую раскрасневшуюся ладошку, на которой отпечатались очертания ствола.

— Я хотел, чтобы ты поняла, Агния, что никуда от меня не денешься. Нам судьба быть вместе. Было бы по-другому, ты бы меня пристрелила. Все ведь было честно. Пуля в патроннике была. Я тебя не обманул.

— Я так устала, — шепчет осипшим голосом.

— Так отдыхай, Агния, — через силу ухмыляюсь я. — Рафа отвезет тебя к мамке.

Нехотя выпускаю ее из рук и просто ухожу. Агнии все же удалось меня добить.

Иду к себе и захлопываю дверь, пихнув ее ногой. В груди кипит, а вены вот-вот лопнут от гуляющей по ним ярости. На глаза попадается стул — хватаю его и запускаю в окно. Наблюдаю, как добротная, тяжелая древесина разносит стекла и крушит раму. Под грохот и звон и я реву диким зверем.

Да пошло все на хер. Ступая голыми ступнями по мелким осколкам, которые прыснули на ковер, иду в ванную. Распахиваю шкаф над раковиной и достаю оттуда пакетик со «снежком».

Насыпаю щедрую порцию порошка на край раковины и прямо пальцем делю его на порции. Занюхиваю одну дорожку, а другую втираю в верхние десны.

В голове наступает отупение, зато тело загорается похотью. На «снежке» я готов трахаться сутками.

Встаю под горячий душ. Даже жаль смывать ее запах. Другие бабы не пахнут такой чистотой. А может, сразу надо было брать себе девственницу и пользовать как хочется нетронутые другим самцом дырки? Хотя херня все это. Дело в самой Агнии, а не в том, что ей никто не навтыкал до меня.

Выхожу из душа, зачесываю назад мокрые волосы и облачаюсь в костюм от «Версаче», который выглядит еще более похоронно, чем тот, в котором я прощался с родителями.

Мне нужно сбросить дурь и прояснить про себя и Агнию один момент.

Сбегаю на первый этаж и натыкаюсь на мою овечку, которая к мамке намылилась. Волосы влажные, и укутана в какую-то вязанную хламиду.

Поворачивается ко мне лицом и застывает на месте. Думает, сейчас я ее заграбастаю и потащу обратно. Нет, деточка, обломись. Не спровоцируешь.

Не касаюсь ее — просто упираюсь ладонями в поверхность по обе стороны от Асиной головы и нависаю сверху. Прижимается спиной к входной двери. Она кажется до хера прекрасной, когда меня плющит мощным приходом. Если бы не ребенок в животе, я бы заставил Асю тоже вдохнуть веселящего порошка, и все бы было зашибись. Она ведь ни хера не знает о настоящем драйве.

— Береги ребенка, — кладу ей руку на живот. — Приеду за тобой завтра. Или послезавтра. Не хочешь спросить, куда я собрался? Давай же.

Она вглядывается в мои глаза. Увидела, что я под кайфом и испугалась еще сильнее.

— Куда ты едешь? — спрашивает, стараясь дышать через раз.

— Блядствовать, — пожимаю плечами. — Отрываться, заливать своего горе, нюхать, курить и трахаться до пустых яиц.

Я с удовольствием смотрю на ее вытянувшееся лицо. Конечно, ревнует меня малышка, если даже пристрелить готова была.

Стоит и моргает как сломанная кукла.

Молча откатываюсь от нее. Гордо ухожу, но на самом деле спасаюсь бегством, смертельно раненный и готовый сдохнуть. Мне нужно перебить чем-то гнилые чувства к ней. Залить спиртным, засыпать сверху порошком и главное — ужраться плотским в самом его извращенном и диком виде.

Я выхожу из дома и быстро иду к гаражу. Рафа уже ждет ее у «Джипа» как верный пес. Сами разберутся. Он за Агнию любому глотку перегрызет без дополнительных команд.

Выкатываю на волю любимую «Ауди», у которой почти пятьсот лошадей беснуется под капотом. Также и мое сердце бьется в костяной клетке.

Сажусь за руль и рвусь к главной дороге, где можно разогнать эту крошку на полную катушку. Одной рукой кручу руль, а другой набираю номер Перчинки. Без понятия, как эту девчонку зовут в миру, но сейчас нюхнуть порошка с ее вечной отшлепанной жопы — это то самое лекарство от Агнии. Я должен понять для себя одну вещь.

— Да, — из трубки раздается заискивающий грудной голос.

— Ты в городе? — спрашиваю я без приветствия и прочих заигрываний. — Нужно встретиться.

— Олег, — мурчит она, — ты вновь захотел выпороть мою попку?

— Я отодрать тебя хочу, как никто и никогда, — ржу я. — Ты мне нужна через час самый край.

— Знаешь, где находится клуб «Рай»? Ну тот, который в центре, — тут же подцепляется она на воображаемый поводок.

— Да, был там пару раз, — киваю в зеркало заднего вида. — Чтобы ждала меня там через час, — рявкаю и сбрасываю звонок.

С ней только так. Да со всеми бабами только так.

Крепче сжимаю руль и утапливаю педаль газа в пол. Скорость разбивает тело на части и вышибает из головы дурные мысли. В ушах стучит пульс выше сотки, и я вновь представляю ее руки на своем теле. Сука.

* * *

Что мне нравится в девках, любящих, чтобы их хлестали по всем местам ремнем или плеткой, — это исполнительность. Подчиняться качественно и быстро у них в прошивке.

Вхожу в клуб и вижу у бара высокую брюнетку в шипастом чокере и странном одеянии, больше похожем на фартук из лакированной красной кожи, повязанный на голое тело. Не люблю такое. Я подсел на чистенькую Агнию с ее скромной сексапильностью. От такого сочетания рот в момент наполняется слюной, а член встает, вырывая молнию из брюк. В сравнении с ней все прочие кажутся грязными, пользованными шлюхами, к которым прикасаться противно.

— Привет, — увидев меня, она расплывается в улыбочке.

Молча присаживаюсь на высокий табурет и делают жест бармену. Вместо того чтобы подбавить бодрости, «снежок» сделал меня отупевшим и тяжелым, загрузил голову под завязку.

— Сотку «Хеннесси», — бросаю я хлыщу с пидорскими тонкими и подкрученными усиками. — Безо льда.

Тот кивает, кидает на стол подставку с брендингом заведения и ставит на нее стакан, наполненный жидкостью, которая кажется густой как сироп.

Я вливаю в себя спиртное, а Перчинка уже развлекается с моей рукой. По одному заглатывает мои пальцы, лаская их развратным ротиком. Непрозрачно намекает, что засунуть ей можно по самые гланды и отыметь в горло.

— Пойдем уже, — приказываю я охрипшим от ударившего по голосовым связкам спирта голосом.

Девчонка спрыгивает с высокого табурета, готовая к любому повороту событий.

— Хотя подожди, — меня стопорит внезапная идея. Если мне понравится, то и с Агнией можно так же поиграть даже в положении. — Есть у тебя поводок, или как он там называется?

— Да, мой Господин, — включается она в игру и скручивает с талии длинный витой шнур с массивным карабином на одном конце.

Забираю у нее эту штуку и пристегиваю к кольцу на чокере. В идеале это должен быть мой ремень, но длины не хватит, чтобы поиграть в petplay.

— На колени, — цежу сквозь зубы. — Будешь сегодня моей верной собакой.

— Да, мой Господин, — проговаривает с придыханием и опускается на колени, строя из себя послушную псину.

— Хорошая сучка, — наклоняюсь к ней, хватаю за волосы на затылке и дергаю, заставив девчонку заскрипеть зубами. — Пойдем развлекаться.

Я иду быстро и все сильнее натягиваю поводок. Перчинке приходится активнее перебирать конечностями, чтобы поспевать за мной. Держу пари, что к концу этой позорной, но сладкой для нее прогулки, у девки все коленки будут в синяках и ссадинах.

Особый кайф я ловлю, когда тащу ее по лестнице. Два пролета довольно высоких ступеней. Она старается преодолевать их сексапильно, но движения неуклюжие. Подгоняю сучку, дергая поводок.

Завожу свою зверушку в игровую и встаю перед ней. Перчинка изо всех сил изображает из себя мою верную псину: тяжело дышит, высунув язык. На нем зазывно поблескивает крупный круглый пирсинг. Острый будет отсос.

— Раздевайся уже, — рявкаю я, вновь вспомнив, как срывал тряпки с Агнии.

Она, продолжая стоять на четвереньках, снимает с себя сначала кожаную хрень, а потом и блядский кружевной комплект, который мало, что скрывал. Ладная телка: при ней и большие сиськи и попка, куда можно с удовольствием вставить.

— Вытяни руки, — приказываю, рывком растянув узел галстука.

Игровая под завязку напичкана аксессуарами и девайсами на любой вкус, вплоть до дыбы, но мне нравится обездвиживать их собственными вещами. Меня заводит, когда Агния чувствует на путах мои тепло и запах. Она начинает трястись и поскуливать от одного предвкушения нашей близости.

Крепко связываю запястья с отпечатками чужих пальцев галстуком, не заводя Перчинке руки за спину — устойчивость ей еще пригодится.

— Сними это, — киваю на слишком уж лайтовый чокер, к которому все еще пристегнут поводок.

Девчонка смотрит на меня удивленно, а потом все же тянется к застежке, которая благо спереди. Не без удовольствия наблюдаю, как коряво она делает это наглухо связанными руками.

Снимаю ремень и мастерю из него петлю, продев полотно сквозь пряжку. Хороший, добротный, широкий ремень грубой выделки получше будет всяких там ошейников. Накидываю петлю ей на шею и затягиваю максимально плотно, почти лишив Перчинку кислорода, а потом чуть ослабляю натяг.

— Ублажи своего господина ротиком, грязная сучка, — требую я, расстегивая ширинку.

Сосали мне в жизни много, часто и со вкусом, но запомнился только неуклюжий минет в исполнении Агнии. Так проняло тогда, что я понял, что нет ничего лучше секса с настоящим сопротивлением и при условии, что от бабы, которая заглатывает, крыша едет.

Эта кончающая от порки сука с готовностью открывает рот и высовывает язычок в ожидании лакомство. Что ж, накормлю белком так, что мало не покажется.

Вытаскиваю на удивление вялый член, притягиваю девку к себе, управляя ее движениями полотном ремня, и утыкаю носом в яйца. Она не торопится с основным «блюдом» — заглатывает по одному «шары», причмокивая и подкатывая глазки.

Ротиком работает как надо, но как же, блядь, сложно сосредоточиться на оральных ласках, когда думаешь о другой. Пора уже добавить жести. Хватаю член у основания и вталкиваю ей в рот. Давлю ладонью на затылок, входя глубоко в горло. Трепыхается, издает утробные звуки, рефлекторно пытается обводиться от душащей балды, и в то же время кайфует. Сука.

Вытаскиваю член, когда у Перчинки начинаются рвотные позывы. Провожу мокрой головкой по раскрасневшимся щекам, размазывая слюну, которая течет у нее изо рта как у бешеной собаки.

Размахиваюсь и отвешиваю ей пару звонких пощечин. Вздрагивает и издает нечленораздельное мычание.

— Плохо стараешься, сучка, — хватаю ее за волосы и вновь насаживаю охочий ротик на свой «болт».

Деру ее яростно, пока у нижней сучки вновь не начинаются позывы к рвоте. Раздражение растет, а возбуждение не подхлестывается даже сережкой на языке, которым она охаживает мой член.

Оставляю тугой, мокрый плен и отхлестываю ее нетвердым членом по лицу. Ноет, мажа по лицу слюни и сопли, верещит, но все это спектакль — знаю я, что Перчинка тащится от такого.

Выдаю ей порцию зуботычин уже ладонью и утыкаю лицом в мошонку.

— Тебе все это нравится, да? — спрашиваю, почувствовав, что Перчинка перестала сопротивляться даже для вида.

— Да, мой Господин.

Ладно-ладно, я просто не такой извращенец. И Асю не могу из головы выкинуть. Мне просто нужно подбавить кайфа, чтобы разойтись.

— Встань на четвереньки и опусти голову, — приказываю я.

— Да, мой Господин, — проговаривает она покорно и встает раком, образовав что-то типа живого столика.

Я вытаскиваю из кармана остатки «снежка» и кредитку. Рассыпаю порошок прямо на ее потной пояснице и делю его на дорожки. Занюхиваю хорошую порцию, которая должна подействовать не хуже виагры. Собираю остатки порошка на кончики пальцев и подношу к ее носу.

Я нежадный. Зажимаю девчонке одну ноздрю и примирительно предлагаю:

— Давай-ка тоже нюхни, так веселее будет.

Перчинка с готовностью втягивает в себя кайф, а потом облизывает мои пальцы, тщательно собрав языком все остатки.

Я пристраиваюсь сзади и возбуждаю рукой еще мокрый от ее слюны член. Пальцами раздвигаю вход во влагалище и втискиваю туда головку.

Вот же подстава, а! Я не чувствую того твердого возбуждения, которое возникает с Агнией. Ну что за блядство-то? Не могу нормально трахнуть красивую, готовую на все бабу. С моей ванильной принцессой встает от одного ее взгляда, а тут ничего не помогает.

— Ты насильник, Олег, — проносится над ухом ее голос. — Можешь только брать насильно.

Озираюсь по сторонам, бешено вертя головой. Агнии нигде нет. Померещилось от большой дозы. До хера сейчас снюхал.

Натягиваю ремень, придушивая Перчинку, и пытаюсь протолкнуться в ее мокрую щелку. Эта грязная сучка стонет и извивается, стараясь насадиться на меня. И эта активность сбивает и без того вялый стояк.

Агния права. Меня возбуждает насилие. И реакции ее были натуральные. Все это время я брал мою нежную принцессу насильно. Такой вот я скот. Ну и что? Я не первый такой на этой планете. И не последний. А она — баба. Потерпит. Она родилась, чтобы принимать в себя так, как пожелает мужик.

— В другой раз закончим, — бросаю я и вытаскиваю из нее упавший член.

— Что-то не так, мой Господин? — спрашивает растерянно.

— Все с вами извращенцами не так, — рявкаю, застегивая брюки.

В глазах этой суки явное разочарование. Ну и хер с ней, пусть сама себе руки развязывает. Ухожу, пока не разнес игровую, от которой ничего не встает и начинает болеть голова.

Растираю горящие виски пальцами и пытаюсь угомонить бешено колотящееся от порошка сердце.

Спускаюсь к бару и решаю хорошенько нажраться, прежде чем ехать домой к бабе, которая реально меня ненавидит, хоть и носит моего сына.

— Двести «Хеннесси», — делаю знак бармену.

— Тяжелый день? — спрашивает сидящий рядом мужик.

— Тяжелая жизнь, — отвечаю жестко и поворачиваюсь к нему лицом.

Обладатель низкого, почти оперного голоса — это брюнет с адским прищуром и с секси-блондой на тонком поводке. Доминант, блин: тот, кто ставит баб на колени одним взглядом. По крайней мере, он из кожи вон лезет, чтобы так было.

У этой парочки на пальцах обручальные кольца. Интересно, просто блядствуют тут за спинами своих благоверных или супружескую рутину так разбавляют?

Шепчет ей что-то на ушко.

— Да, мой Мастер, — смиренно отвечает блонда и послушно уходит, растворившись в полумраке зала. Не хочет, чтобы такой хищник, как я, даже взглядом трогал его рабыню.

Рассматриваю его, глядя в упор. Типчик-то холеный, а морда вся в застарелых шрамах: лоб, у линии роста волос, как бритвой резали, и над губой криво сросшееся и побелевшее рассечение. Да и кисти рук все в ожогах. Кто-то на нем не слабо отрывался в свое время, а потом мальчик вырос и стал отрываться на других.

— Так ты из этих? — спрашиваю, закуривая.

— Из кого? — отвечает с вызовом.

Темные глаза загораются гневом, хоть он и пытается это скрыть показным спокойствием. Чем-то я его триггернул, хотя вижу впервые.

— БДСМ-щиков, — отвечаю раздраженно, пытаясь преодолеть тянущий дискомфорт в груди.

— Тематиков, — поправляет машинально. — А вот ты — нет.

— Я не извращенец, — бормочу себе под нос и отпиваю хороший глоток из стакана.

— Оно и видно, — усмехается мужик, сверля меня своим волчьим взглядом.

— Так тебе нравится делать им больно? — спрашиваю я, поддавшись пьяному любопытству.

— Я Доминант. Мне нравится подчинять и причинять боль.

— А им нравится, когда ты так развлекаешься? — хмыкаю я, продолжая накачиваться алкоголем, от которого все сложнее дышать.

— Да, через боль я доставляю им удовольствие. В этом весь смысл. Цель — не сломать Сабмиссив, а помочь ей раскрыться. На самом деле мои желания — это их желания. Я никого не принуждаю быть со мной в Теме.

— Та блондиночка — жена? — пру я напролом.

— Не важно, кто она. Важно, что она здесь по доброй воле, — чеканит, сжав в пальцах пустой бокал.

— Она — твоя навязчивая идея, да? — спрашиваю, узнав взгляд, который вижу в зеркале каждый блядский день.

— Да, и я не хочу навредить ей. Она в любой момент может меня остановить, — оправдывает он свою суть. Суть зверя. Такую же, как у меня.

— А если меня возбуждает, только когда все взаправду? — зачем-то спрашиваю я. — Она для меня — то же самое, что для тебя блонда, которую ты отослал. У меня встает от ее ненависти и сопротивления.

Он смотрит на меня долго и пристально, сильно прищурив глаза. У господина тематика так ходят желваки, что я уже предвкушаю хорошую драку.

— А ты спрашивал, каково ей после твоих «ласк»? — его кулаки сжимаются, а почти непроницаемое до этого момента лицо искривляется болезненной гримасой. — Ты ломаешь ее. И даже если сейчас прекратишь, та, кто так много для тебя значит, уже не станет прежней. Она будет мертвая изнутри. Будет просыпаться каждую ночь от кошмаров. Будет ненавидеть себя и весь мир. И однажды наложит на себя руки. Потому что такую мясорубку никому не пережить. Ее внутренний свет погаснет, а стержень согнется. Ты этого хочешь для нее?

—Она моя, и я буду обращаться с Агнией так, как захочу, — упрямо цежу сквозь сжатые зубы

— Если тебе хочется делать больно тому, кто эту боль не принимает, то иди, поищи хорошего мозгоправа, — усмехается он и делает в воздухе странное смазанное движение. — Ты просто насильник, и таких мудаков надо кастрировать.

Боль. Эта зараза разливается в груди волной огня. Словно кто-то двинул туда кулаком. Хватаю воздух открытым ртом, но он стал густой и не проходит в легкие. Музыку заглушают натужные биты моего собственного сердца.

Пол. Приближается к носу. Удар. Его ботинки маячат перед глазами. Во рту вкус крови. Не могу пошевелиться. Открываю рот, пытаясь позвать на помощь, но оттуда выходит только тихий стон.

* * *

Я не удержалась от небольшого кроссовера романов: представилась прекрасная возможность показать разницу между темой и абьюзом.

Если хотите познакомиться поближе с Мастером или просто окунуться в мир БДСМ, то советую следующие романы:

Неистовый

Нежность по принуждению

На колени