Глава 13. Агния

Я так обрадовалась, когда он ушел, внезапно прекратив терзать мое тело, что не сразу поняла, что Цербер придумал для меня куда более изощренную пытку.

Сначала я молилась, чтобы Рафа не увидел меня растерзанную, обнаженную и привязанную к кровати. Мне казалось, что я легко освобожусь от тряпок, которыми меня обездвижил этот монстр. Я все пыталась вывернуться или растянуть узлы, но только растирала кожу в кровь и ломала ногти.

Я выламывала запястья до жгучей боли, а потом давала себе передышку. Недолгую: минут пять. Снова вырывалась, сотрясала кровать, пыталась выдернуть кисти из тряпок рывками. Ничего не выходило. Отчаянье захлёстывало, а сердце билось так рвано и быстро, что казалось, я скоро умру. Лучше бы умерла.

Шло время, силы кончались, и я в голос начала просить высшие силы, чтобы пришел хоть кто-нибудь. Каких-то четыре часа, и из меня выветрились и стыд, и остатки гордости.

— Олег, — громко зову эту мразь, почувствовав, как внутри меня что-то лопнуло. Не стало подобия стержня, который держал меня на плаву все это время.

Теперь мне не зазорно встать перед Цербером на колени и попросить так, как он меня учил. Лишь бы это кончилось.

Я стараюсь не двигаться. Не чувствую рук. Это так жутко, что по позвоночнику прокатывается холодок, а по спине струится липкий пот. Тогда я начинаю шевелиться, пытаясь реанимировать затекшее тело, и вскрикиваю от невыносимой боли в плечах. Руки вновь вспыхивают жгучей пульсацией — их словно выдергивают из суставов.

Вновь замираю, надеясь, что она утихнет. Когда двигаешься, не только испытываешь разрывающую боль, но и вспоминаешь о переполненном мочевом пузыре. Как же хочется писать — еще немного, и я сделаю это под себя.

— Чтоб ты сдох, Олег Цербер, — бормочу, глотая слезы. — Ты за все поплатишься. Не знаю, как, но поплатишься.

Робкий стук в дверь. Я подскакиваю — в мое тело вновь вгрызается боль. Мне это не померещилось, нет же?

— Входи, — кричу срывающимся голосом, который кажется невнятным шепотом.

Уши закладывает стуком собственного пульса. Зрение мутится, и дверная коробка подрагивает, плывет туманом.

Дверь открывается, и входит Рафа. Застывает на пороге, не зная, куда деть взгляд, а потом делает шаг назад. Собирается сбежать. Позорно сбежать, сделав вид, что ничего не заметил.

— Нет, — выкрикиваю я. — Не уходи, пожалуйста.

Когда ты умираешь от боли, а твой мочевой пузырь вот-вот лопнет, уже не до гордости.

Рафа оказывается рядом со мной в то же мгновение, сдергивает с себя пиджак и накрывает им меня. Он тяжелый, теплый и пахнет сигаретами и дешевым бальзамом после бритья. Почему это не одеяло, простыня или что-то из моей одежды? Почему на рефлексах он сделал именно это? А, впрочем, плевать. Лишь бы прекратил мои мучения.

— Развяжи, — шепчу я, глотая слезы.

Рафа разрывает тряпки, которыми мои руки примотаны к изголовью, и помогает мне их опустить. Медленно, по сантиметру, но это все равно мучительно. Я до крови закусываю внутреннюю сторону щек, чтобы не заорать.

— Вот так, осторожно, — приговаривает он, разминая мои затекшие плечи.

От массажа становится тепло, тяжесть потихоньку уходит, а боль из острой переходит в тупую и тянущую.

Он так невозмутим. Прихвостень Цербера будто привык реанимировать жертв своего босса. Ненавижу. Ненавижу их обоих.

У пиджака скользкая подкладка, и он сползает с груди, почти обнажив соски, но Рафа старается не смотреть. Отводит глаза, вероятно, думая о всяких гадостях, лишь бы не возбудиться. Тоже мне джентльмен. Паяц. Мерзкий тип.

— Спроси, нравится ли мне это, — приказываю я так громко, что сама пугаюсь собственного голоса.

— Это не мое дело, Агния Алексеевна, — его голос глухой и подрагивает где-то в сердцевине. Это что-то новое, и почти человеческое.

Я достану тебя. Буду долбить в одно место снова и снова, пока не докопаюсь до совести. Хотя бы до отголосков, которые от нее еще остались.

— Спроси, нравится ли мне это, — упрямо повторяю я, смело глядя ему в глаза. — Спроси, раз уж смотришь на меня как побитая собака.

— Вы любите Олега Владимировича, Агния? — вдруг спрашивает эта шестерка, и меня передергивает.

Он реально так думает? Думает, что я люблю этого монстра? К горлу подступает тошнота при одной только мысли, что кто-то может полюбить Цербера.

— Наклонись ко мне, — прошу я царапающим горло шепотом. Рафа повинуется. Склоняется надо мной. Еще пара сантиметров, и мы соприкоснемся. — Я его ненавижу. Ненавижу все, что он со мной делает. Слышишь?

— Агния, он сложный человек, но любит вас, — вновь несет он эту чушь.

Сам в нее не верит, а продолжает повторять как заведенный.

— Как же ты мне мерзок, — проговариваю еле слышно, отвернувшись к стене. — Не хочешь видеть, что он творит. Живешь своими тупыми иллюзиями. Дай мне халат.

Он молчит. Стерпел, хоть желваки заходили, а кадык задрожал. Проглотил мою желчь и даже не поморщился. Ответить Рафа не имеет права, зато я могу задевать своего тюремщика сколько влезет. Вот только от этого не легче.

Рафа облегченно выдыхает, радуясь, что можно отдалиться от меня хотя бы на время. Он берет с кресла черный шелковый халат и подает его мне, стараясь не смотреть и не касаться.

— Вот, — выдает он вместе со скользнувшим по моему телу взглядом.

Я знаю этот взгляд. Он хочет того, что со мной делает Цербер. Да взять никогда не решится. Даже если сама предложу. Интересно, Рафа так боится расстроить хозяина, или просто не хочет, чтобы Цербер оторвал ему голову?

— Отвернись, — огрызаюсь я, готовая ударить его.

Рафа быстро исполняет приказ, впрочем, не пытаясь уйти. На нем сегодня рубашка с коротким рукавом, и я успеваю заметить огромную татуировку на все предплечье. Женский портрет. Вероятно, жена. Ей повезло умереть и не увидеть, в какое ничтожество превратился ее муж.

Я с большим трудом, скрипя зубами от боли, одеваюсь и на одеревеневших ногах плетусь в ванную. Сажусь на унитаз и со слезами опорожняю мочевой пузырь. Теперь, когда я удовлетворила базовые нужды организма, в голове вместе с пульсацией висков проявляются его слова. Цербер хочет ребенка. От меня.

Никогда. Никогда такого не будет. Я не отдам ему своего малыша. Да и никогда не полюблю ребенка, рожденного от насильника-садиста.

Ощупываю свои грудь и совершенно плоский живот все еще немыми руками, словно так можно определить, случилось это со мной или еще нет. Я не пью таблетки, а он не пользуется презервативами и постоянно кончает в меня.

Я пытаюсь вспомнить, когда у меня последний раз были эти дни. Они иногда сбиваются, но вроде были недавно. И меня не тошнит по утрам. Я чувствую себя как обычно. Значит, мне везло. Пока. И теперь я сделаю все, лишь бы не забеременеть от него. Все.

Я умываюсь ледяной водой и возвращаюсь в спальню. Рафа стоит в той же позе, словно в ожидании нового приказа.

— Где он? — спрашиваю максимально стервозным тоном.

— Олег Владимирович уехал в офис, — отчитывается он монотонно как солдат на смотре.

Мое сердце радостно подлетает в груди. Прекрасно. Вот он, мой шанс обезопасить себя.

— Мне нужно в аптеку, — выдаю капризным тоном, открываю шкаф и принимаюсь сдергивать одежду с вешалок.

— Агния, в кухне есть большая аптечка. Хотите, принесу? — тут же включает он лакейскую услужливость.

Или это нечто другое? Что, и этот пытается меня контролировать, хоть и прикрывает гнилой заботой и сострадательными взглядами?

Я усмехаюсь и подхожу к нему почти вплотную. Не спеша, скольжу по своему тюремщику презрительным взглядом. Ведь Цербер зовет меня испорченной мажоркой. Что бы не побыть таковой?

— Мне нужны тампоны, — ухмыляюсь я. — Доволен?

— Простите, Агния, — выдает он сдавленным голосом и отводит взгляд. — Я выгоню машину из гаража. Буду ждать вас внизу.

— Посмотри на меня, — прошу я и протягиваю к нему все еще подрагивающую руку.

Рафа привык выполнять приказы. И потому смотрит на меня в упор, прямо в глаза. У него нет храбрости и наглости Цербера, чтобы пялиться на мое тело. По крайней мере, не исподтишка. Трус. Жалкий трус.

— Агния, — тихо произносит он мое имя, словно умоляя меня прекратить.

Касаюсь кончиками пальцев его гладковыбритой щеки. Меня трясет. Трясет от отвращения. Меня тошнит от мужчин в принципе, а от Рафы и его хозяина в первую очередь. Но у меня нет выбора. Мне нужен тот, кто прикроет хотя бы в мелочах.

На его накачанной шее пульсирует венка, а зрачки расширяются, делая взгляд болезненно-глубоким. Лишь бы мне хватило сил не отдернуть руку.

Я поглаживаю его стремительно багровеющую щеку и улыбаюсь. Пусть пес видит, что игрушка хозяина благосклонна. Уверена, что он возбудился, увидев меня голой. Все мужики такие: думают членом, а не головой.

— Я тебе нравлюсь, да? — спрашиваю на выдохе.

— Агния, вы не в себе, — проговаривает он, не забыв отвести собачий взгляд.

Как и всегда прикрылся словом «Вы». Странно, как забыл добавить отчество.

— Верно, — выкрикиваю я. Фразы застревают в горле саднящей болью, ранят барабанные перепонки. — Я не в себе. И знаешь почему? Из-за твоего любимого Олега Владимировича. Хочешь, расскажу, что он делает со мной? Во всех деталях расскажу.

Как же он жалок. Широкие плечи ссутулились, а уголки губ стекли вниз. Рафа уже не суровый конвоир, а побитый жизнью мужик, скулящий и просящий пощады. Еще чуть-чуть и он встанет в боксерскую стойку, пытаясь защититься от меня, слабой девчонки, с которой Цербер играет как с куклой.

Прежняя я пожалела бы его, помотанного жизнью и усердно нализывающего дорогие ботинки хозяина. Но это не касается новой меня. Цербер сломал меня. Я стала другой. Стала немножко садисткой. Если больно мне, то и ему я боль причиню. Пусть не физическую, но моральную. Невозможно оставаться паинькой, когда тебя истязают двадцать четыре на семь.

— Агния, у вас истерика, — заявляет он, с виду большой и сильный, но такой жалкий в сердцевине. — Я принесу вам воды и успокоительное.

Поворачивается ко мне спиной и быстро идет к двери. Во мне бушует гнев. Его так много, что он заменил кровь и теперь зажигает вены.

Они все будто ослепли и оглохли. Отказываются видеть и слышать. Конечно, гораздо проще считать меня истеричкой, сумасшедшей. В их глазах я всего лишь грустная клоунесса, которая кривляется на сцене. Это все образ. А на самом деле она счастлива, и все это только представление, потому что так любит ее хозяин.

Моя боль для них смешна. Она для них веселое развлечение.

Он думает, что я не в себе, да? Так пусть получает настоящую истерику.

Хватаю со стола вазу. Она тяжелая для моих ослабевших рук, но гнев, который выходит порами, придает сил. Размахиваюсь и запускаю вазу ему в спину. Промахиваюсь — она попадает прямиком в косяк. Осколки, вода и обрывки цветов звеняще-шелестящим месивом обрушиваются на пол.

Мой взгляд приковывается к тому, что осталось от красивой композиции. Так же и с моей жизнью: из сломанных цветов, осколков и грязной воды уже ничего не собрать. Меня не склеить. Я уже не буду прежней. Трещины и зияющие дыры не скрыть.

— Трус, — ору я, срывая голос, а по щекам льются злые, горячие слезы.

Рафа резко прокручивается на пятках и смотрит сначала на расколоченную вазу, а потом — на меня. Его сознание никак не может вместить правду. Стоит, обливаясь потом, и пытается создать верные причинно-следственные связи.

— Агния, прошу вас, успокойтесь, — просит тихим, глухим голосом.

Приближается ко мне медленно, хрустя осколками. Руки выставлены вперед, повернуты ко мне ладонями. Вновь пытается усмирить меня как тупую скотину. Главное — подойти, а там можно схватить, стреножить и заставить меня вести себя так, как хочется.

Я ему не дамся, нет. Обвожу комнату взглядом. Глазные яблоки пульсируют, а виски сжимает обручем. До двери не добраться — схватит. Оборачиваюсь. За моей спиной окно. Я медленно пячусь к нему. Второй этаж. Не умру, а скорее, покалечусь. Плевать. Человеческий конструктор едва ли вызовет у Цербера эрекцию.

Встаю коленями на подоконник и распахиваю окно. Ныряю вперед, но меня подхватывают сильные руки и, подняв в воздух, тащат прочь.

Хватаюсь пальцами за раму и пытаюсь вырваться, но Рафа только сильнее сдавливает талию.

— Я не хочу быть с ним, — ору я, пытаясь вывернуться из ручищ и молотя его кулачками. — Не хочу, слышишь? Он причиняет мне боль. Каждый раз берет против моей воли. Насилует снова и снова! Услышь уже!

Он молча прижимает меня к себе. Спиной я чувствую, какой Рафа горячий и влажный, как он тяжело дышит, как долбится о ребра его гнилое сердце. Не знаю, почему меня опять переклинило. Не уверена, что хотела по-настоящему выброситься из окна. Я просто хотела, чтобы он меня услышал.

Сил бороться с ним нет — они кончились еще на Цербере пять часов назад. Сдаюсь. Обмякаю, позволив себя смирить. Становлюсь куклой его лакея.

Он подхватывает меня под колени и аккуратно берет на руки. Как ребенка или спящего человека. Эта обходительность…даже нежность…неуместна. От этого у меня вновь начинается истерика.

Делает пару шагов и садится вместе со мной в кресло. Гладит по голове, стараясь, впрочем, минимально меня касаться.

Утыкаюсь носом в его грудь и плачу. Меня мутит от смеси запахов пота, дешевой парфюмерии и сигаретного дыма, но он хотя бы не делает мне больно.

— Ася, — произносит он мое имя. Я вздрагиваю всем телом, а рыдания переходят в икоту, — тише, все будет хорошо. Я поговорю с ним, обещаю. Посмотри на меня.

Это его «посмотри на меня» звучит как нечто удивительное, такое странное и дикое, что я поднимаю голову и смотрю во все заплывшие от слез глаза.

— Прошу тебя, не делай глупостей, — в его голосе звучат ласковые, мягкие интонации. Ну все, Агния, ты свихнулась. — Я попробую уговорить его тебя отпустить.

— Мне нужно в аптеку, — лепечу немыми губами, не веря своим ушам.

Неужели мне удалось пробудить в нем совесть? Он мне поверил? Рафа, верный пес, пойдет против босса? Это все сон. Или очередная жестокая уловка. Попытка поглумиться надо мной.

— Я выйду, чтобы ты могла одеться. Только не делай глупостей, хорошо?

Глупости. Какое легкомысленное слово. Купить ненужную вещь — это глупость. Переесть мороженого — тоже глупость. А вот выйти из окна или пытаться вскрыть себе вены кухонным ножом — уже нет.

— Ты подглядываешь за мной, да? — спрашиваю я, прекрасно зная о том, что камеры в логове Цербера повсюду.

— Присматриваю, — мягко поправляет Рафа, и сейчас его голос кажется таким живым, не замогильным. — Все прилично, Ася. Я не перехожу границ.

— Ты не ответил на мой вопрос, — поднимаю голову и смотрю на него. Мой взгляд сродни детектору лжи. — Так я тебе нравлюсь или нет?

— Ася, — его рука тянется ко мне, но так и застывает на полпути. Говорю же, трус. — Ты хорошая, добрая девочка. Напоминаешь мне одного человека. Я не хочу, чтобы тебе было плохо.

— Жену напоминаю, да? — не могу сдержать ехидства.

— Нет, — мотает головой. — Сестренку младшую.

Как мило. Напоминаю ему сестренку. За нее он бы убил, а на мои мучения смотрит сквозь пальцы. Ничтожество.

— И ты бы стерпел, если бы он так обращался с твоей сестрой? — спрашиваю с нажимом. Крепко держу в руках нить, которая крепится к самому его сердцу. Тяну, делая больно. Дергаю не жалея.

— Нет, но ты другое. Ты его женщина.

— Я не вещь, — упрямо повторяю то, во что и сама уже не верю.

— Конечно нет, — соглашается он со мной, глупой дурочкой. — Все наладится. Я с ним поговорю.

Поднимается вместе со мной и усаживает меня в кресло, словно я кукла. Для него я таковой и являюсь. Игрушка, с которой можно поиграть в заботу, пока хозяин не видит.

— Я буду ждать в коридоре, — проговаривает тихо и выходит.

Я сижу обалдевшая. Он согласился мне помочь. Мне не померещилось.

Встаю и пытаюсь прийти в себя. Сейчас самое важное — это купить таблетки. А потом — ждать. Больше я ничего не могу.

Я надеваю джинсы и максимально закрытую водолазку. К сожалению, слои одежды не спасут от Цербера, но хотя бы скроют синяки и кровоподтеки. Все мое тело — ноющая рана. Он со мной не церемонится: щиплет, шлепает, оставляет засосы и следы зубов.

Я выхожу из комнаты. Рафа бросает на меня встревоженный взгляд, пытаясь понять, насколько я в себе. Или не в себе.

Я иду первая, а он— за мной, как мой охранник, на расстоянии в несколько шагов. Строит из себя почтительность, а сам обнимал пару минут назад. Хотел большего, хоть и ассоциирует меня с сестренкой. Все мужики отвратительны.

Он сажает меня в машину, и мы едем по ночному пригороду. Моя жизнь такая же: сплошная чернота, и лишь изредка фары выхватывают из мрака что-то светлое, но невнятное.

— Мне нужны деньги, — говорю я, когда он останавливается у круглосуточной аптеки.

Рафа молча вытаскивает из кармана кошелек и выдёргивает оттуда несколько красных купюр. Дает их мне. Я, кивнув, хватаю деньги и выхожу из машины.

Иду как на расстрел. Мне кажется, что в тот момент, когда я попрошу таблетки, Цербер просто появится из-под земли и накажет меня за непослушание. Жестоко накажет.

Вхожу, звякнув колокольчиком над дверью. За прилавком скучает дородная тетка в застиранном белом халате. Я подхожу к стеклу и тихо прошу, протягивая ей купюру:

— Мне противозачаточные таблетки, пожалуйста.

— Какие? — спрашивает провизорша громогласно.

— Любые, — отзываюсь, мертвея от ужаса.

— Вам врач какие прописал? — не унимается она.

— Я не помню. Любые.

Тетка хмыкает, встает, открывает один из дальних ящиков и начинает там рыться. Шмякает на прилавок пачку и сует купюру в кассу.

Кладет передо мной сдачу, но меня она не волнует. Я разрываю картонную упаковку и дрожащими пальцами выковыриваю из блистера крошечную таблетку. Отправляю ее в рот и глотаю маленький, сладковатый кругляш.

Стараясь не замечать ошарашенного взгляда провизорши, запускаю руку под водолазку и прячу таблетки в бюстгальтере.

Разворачиваюсь и быстро иду к выходу.

Распахиваю дверь и натыкаюсь на Алекс. С минуту мы просто смотрим друг на друга. Она пытается уничтожить меня презрительным взглядом прищуренных глаз. А я готовлюсь защищаться.

Она травит меня во всех соц. сетях, издевается на учебе, и сейчас я не жду от бывшей лучшей подруги ничего хорошего.

Алекс сияет вечерним макияжем с накладными ресницами, на ней нарядное мини-платье. Я же растрепанная и заплаканная, одетая во что попало. И все же она мне завидует. Завидует, потому что я попала в лапы к Церберу.

Сжимаю челюсти и пру как на танке. Задеваю ее плечом.

— Эй, Агния, — окрикивает меня Алекс и громко на всю аптеку добавляет: — Куда собралась, лживая, подлая сука?

Эти слова простреливают меня пулей и вновь пускают по венам чистую ярость. Ее так много, что она проливается слезами, сочится с кончиков пальцев, идет носом.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, готовая дать отпор. Никогда еще я не испытывала подобной злости. Впиваюсь пальцами в ее руку и с силой дергаю на себя.

— Как ты меня назвала? — шиплю я сквозь сжатые зубы в лучших традициях Олега Цербера.

С волками жить — по-волчьи выть. Мне надоело быть половой тряпкой, об которую все вытирают ноги. Я не могу противостоять Церберу, который играет в меня как хочет, но для Алекс девочкой для битья больше не буду.

Розовые очки бьются стеклами вовнутрь. Я прочистила свои раны от радужных осколков и готова дать отпор.

Я никогда не принимала наркотики, но сейчас, кажется, понимаю, как чувствует себя Цербер, когда ее ноздри белеют от «снежка», а глаза становятся безумными.

Пару часов назад мне казалось, что он сломал меня, загасив внутренний свет. Но, пожалуй, стоит поблагодарить моего мучителя за то, что сделал меня сильнее, раздув тьму внутри моей души.

— Дешевка ты, Агния, — проговаривает она, сдувшись в своем «праведном» гневе.

Пытается выдернуть руку из моих пальцев, но я впиваю то, что осталось от ногтей, в мягкую плоть. Делаю глубокий вдох. Голодный желудок сжимается от мерзко-сладкого запаха ее духов, в который примешивается хлорно-аптечный душок.

Фиксирую взгляд на ее накладном хвосте в стиле Арианы Гранде. Пальцы второй руки уже перебирают воздух — так хочется схватить его и стащить, вырывая заодно и родные волосы. Но есть идея получше. Она как вспышка молнии, которая ярко озаряет мой новый путь.

Сначала смешать с дерьмом словесно, потом — добить свою жертву физически. Этому меня научил Цербер.

— Еще что скажешь? — улыбаюсь я снисходительно-стервозно. — Смирись уже с тем, что ты сама дешевка. Ты ведешь себя как последняя сука, потому что он тебя не захотел. Даже под веществами отказался трахнуть.

— Да как ты смеешь… — захлебывается моя «подружайка» словами.

Ее рука подлетает в воздух и застывает нелепо как у марионетки. Вероятно, мой безумный взгляд ее охладил. Правильно. Связываться с затравленными людьми опасно. Они подобно диким зверям, попавшим в капкан, могут задрать, будучи на последнем издыхании.

— Смею, — рычу гортанно, продолжая сдавливать ее запястье. — Мне даже жаль тебя. Чисто по-женски. Такой мужик, как Олег, — это событие в жизни любой женщины. Он очень щедрый. Мы с ним отдыхали в Швейцарии. На том самом курорте, которой не проспонсировали твои родители-торгаши.

— Какая же ты мерзкая, Агния, — чуть не плачет Алекс, уже и не пытаясь освободиться от моих пальцев.

Бросаю взгляд на тетку-провизоршу. Смотрит на нас с интересом. Еще бы попкорн из-под прилавка достала. Гляди-гляди, сейчас будет очень больно. И на этот раз не мне.

— Может, и так, но каждую ночь Олег очень старается, чтобы сделать мне хорошо. — для убедительности я оттягиваю ворот водолазки и показываю ей свежий засос. — И днем тоже. Ты даже не представляешь, какой он, — мечтательно закатываю глаза, — страстный, нежный, ураган просто. А еще у него очень большой…

— Сука, — визжит она и пытается отвесить мне оплеуху.

Я перехватываю руку и гну ее пальцы в обратную сторону, отрывая наращенные ногти от мяса. Алекс визжит поросенком от боли, но я только начала. Никогда раньше не дралась, и сейчас меня ведут чистые инстинкты.

Рывок — вцепляюсь в манящий искусственный хвост и остервенело дергаю назад. Алекс взвизгивает, а я остаюсь с мохнатой добычей.

Туфли на каблуках — ужасно неудобная обувь. И дико неустойчивая. Врезаю носом своей кроссовки по прозрачному каблуку. Алекс летит вниз, внутрь аптеки, увлекая меня за собой.

Приземляюсь жестко, разбив коленки о кафельных пол. Боль только добавляет сил. Тем более, соперница, вероятно, отшибла всю спину. Хотя ягодичные импланты, вероятно, смягчили падение.

Меня заклинивает. Я сижу на ней и втягиваю носом вязкий воздух, припахивающий кровью. Я никогда не била кого-то по лицу.

Алекс дезориентирована. Щиплет мои бедра пальцами и пытается подняться. Я наваливаюсь на нее всем телом, не позволяя пошевелиться. Прижимаю ее руки к полу. Сама удивлена, откуда во мне, измученной и истерзанной, столько сил.

— Ты ему надоешь. Блаженная дурочка. Ему просто экзотики захотелось. Наслаждайся, — хрипит она, тяжело дыша. — Сейчас попользует тебя еще недельку и вышвырнет как мусор, ради кого-то получше.

— АААА, — реву я и сжимаю пальцы в кулаки.

Я колочу ее по лицу. Мои костяшки то входят во что-то мягкое, то жестко врезаются в кости. Тогда становится больно, и руки начинают трястись. Но я только крепче сжимаю кулаки и продолжаю разбивать плоть в фарш.

Мне на лицо летит что-то теплое и мокрое. Я облизываю губы и ощущаю во рту вкус солоноватого металла.

Перед глазами сплошное красное марево, все тело пульсирует, а пол стал мягким и вязким. Нет больше опоры — только ритмичная работа моих кулаков.

— Что вы тут устроили? — визг тетки над ухом. — Прекратили живо! Сейчас милицию вызову.

Плевать. Мне дико хочется схватить ее за плечи и приложить тупой башкой о кафель, но меня отрывают от охающего тела и тащат прочь. Опять.

— Пусти! Пусти! — рычу я, хотя прекрасно понимаю, что из этой хватки не вырваться.

— Агния, хватит, — слышится эмоциональный как никогда голос Рафы. — С нее хватит. Все!

— Пошел ты, цепной пес, — реву я, брыкаясь и вцепляясь в его руки.

Рафа молча запихивает меня на заднее сиденье, заскакивает за руль и трогается с места так резко, что я влетаю грудью в спинку переднего сиденья. Скорчиваюсь от острой боли и закашливаюсь.

— За что ты ее так? — ловлю в зеркале заднего вида его ошарашенный взгляд.

— За длинный язык, — бросаю, забравшись с ногами на сиденье.

Я только что избила человека. По-настоящему. До крови. Мне вдруг становится страшно.

— Сама как? — продолжает допытываться моя суровая нянька.

— Нормально, — стараюсь звучать дерзко, но голос срывается на писк. — Что теперь со мной будет?

Где-то позади ревут мигалки. Я подскакиваю и задерживаю дыхание в ожидании его ответа.

— Сейчас там отработают менты и скорая, а утром проблему дорешаем. Все будет хорошо.

Пока мы движемся, я в безопасности. Алекс уже позади, а Цербер еще не наступил. Но бежать вечно не выйдет. Вот он, чертов особняк.

Я не буду сейчас сопротивляться. Нет сил и смысла.

Рафа открывает дверь и подает мне руку. Аккуратно подхватывает на ладонь мою разбитую кисть и поддерживает за талию. Хорошо, что так. Иначе, я бы рухнула.

Мой верный пес достает из кармана телефон и какое-то время всматривается во вспыхнувший экран. А потом вдруг подхватывает меня на руки и как невесту несет к дому. Я прижимаюсь к теплой груди и позволяю себе короткую передышку. Адреналин в крови перегорел, и мышцы стали как вареные макаронины. Чувствую себя больной и уставшей.

В отличие от Цербера, он несет меня не в спальню или душ, чтобы «отмыть», а на кухню. Ставит меня у раковины и включает воду.

— Давай сюда руки, — тянет мои кисти под струю. — Надо промыть раны. Вот так.

Как загипнотизированная наблюдаю, как вода становится красноватой и утекает в слив.

Рафа оставляет меня у раковины и начинает рыться в одном из шкафов. Достает аптечку, а из нее нервным движением выхватывает бутылочку с перекисью.

— Сейчас надо будет немного потерпеть, Ася, — участливо просит он.

Потерпеть, говоришь? Что мне твой антисептик после всей той жути, в которой я живу?

Он поливает содержимым пузырька мои сбитые в кровь костяшки. Я вздрагиваю и закусываю до крови внутреннюю поверхность щеки.

— Он здесь? — спрашиваю я то, что поважнее разбитых рук и жжения.

— Судя по трекеру, Олег Владимирович в клубе, — отчитывается Рафа и берет меня под локоть. — Пойдем.

Как ребенка усаживает меня на стул, а сам приседает на корточки напротив. Поглядывает украдкой. Сострадательно. Давай. Вот так. Ближе. Еще чуть-чуть.

Руки у него трясутся так же сильно, как и мои. Но Рафа не дрался. Это все от возбуждения.

Разрывает зубами упаковочки с пластырями и наклеивает их на мои раны. Разглаживает каждую полосочку пальцами, заставляя меня морщиться от боли.

— Иди спать, Ася. И не переживай о драке. Я…Олег Владимирович такие дела на раз решает.

— Спасибо, — киваю я.

Он поднимает на меня глаза. Смотрит долго, словно хочет поиметь хотя бы взглядом.

Аккуратно обхватывает мои руки своими пальцами и подносит их к губам. Целует через повязки. Я застываю, перестав дышать. К горлу плотным комком подступает тошнота. Меня трясет. Это аллергия на чужие прикосновения. Мужские прикосновения. Господи, дай сил стерпеть и не оттолкнуть его.

* * *

Иллюзия нормальной жизни — это худшая китайская пытка. Каждая минута, которую он не дает о себе знать — словно капля воды, которая падает на лоб и сводит с ума. Я не видела Цербера пять дней. Пять дней, наполненных забытым счастьем и запредельным беспокойством.

Я посещала пары, и там надо мной не издевалась Алекс, которая, вероятно, была очень занята восстановлением своей разбитой морды. Все свободное от учебы время я проводила дома с семьей. И он не трогал меня. Не показывался, не звонил, ничего не передавал мне через Рафу.

С каждой минутой мне все страшнее. Цербер точно что-то задумал. Я даже догадаться не могу, какой безумный план созрел в его наркоманском мозгу, и потому в районе солнечного сплетения все время зияет огромная дыра.

— Ты видел сегодня Олега? — спрашиваю я, забравшись на заднее сиденье уже привычного черного «Джипа». Даже к тюремным камерам адаптируются.

— Нет, — мотает он головой. — Олег Владимирович сказал, что ему нужно побыть одному. Ему сейчас очень сложно.

— Почему? — я вся превращаюсь в слух — узнавать о неприятностях Цербера — это ни с чем не сравнимое удовольствие.

Я до сих пор вспоминаю тот момент в больнице, когда увидела эту сволочь побитой похуже Алекс.

Рафа протягивает мне шоколадный батончик и бутылочку воды со смайликом на этикетке.

— Ты ничего не ела сегодня, Агния. — Я хватаю шоколадку и надрываю упаковку. — Отец Олега Владимировича очень болен, онкология.

Я откусываю кусочек батончика. Еще никогда шоколад не казался мне таким вкусным. Отличные новости. Пусть Цербер мучится. Пусть страдает. Пусть это происходит хотя бы морально. Может, тогда он хоть что-то поймет и прекратит причинять мне боль.

— Спасибо, — киваю я, стараясь прогнать с лица довольную улыбочку, ведь кукла должна быть грустной, если хозяину плохо. — Это же лечится, да?

— Нет, Ася. Четвертая стадия с метастазами в мозге, — его физиономия становится угрюмой. Вспомнил о жене. Опускаю глаза, стараясь казаться сострадательной. — Только паллиатив.

Я смотрю на подтаявший шоколад, который размазывается по пальцам, и пытаюсь прикинуть, насколько это больно потерять маму или папу.

Отец просто ушел от нас с мамой и Никитой к другой женщине, и я возненавидела его. Было больно, но это не сравнить со смертью близкого человека. Я в красках представлю, как мне говорят, что мама умерла, и сердце сжимается от нестерпимой боли. Вот и Церберу будет так же. Или хуже. Он же так любит своих родителей. Впрочем, я не верю, что он на это способен. Разве что себя обожает.

— Понятно, — слизываю шоколад с пальцев. — Можешь отвезти меня домой?

— Конечно, — отзывается Рафа и сворачивает с главной дороги. — Как ты себя чувствуешь? — в зеркале заднего вида его сострадательный взгляд, который я жадно ловлю. — Бледная последние дни.

Достаю из сумки пудреницу и смотрю на себя. Даже персиковые румяна больше не придают лицу молодой и здоровый вид. Постоянная больная нервозность делает меня похожей на живой труп. Вымученно улыбаюсь и захлопываю зеркальце.

— Все хорошо. Наверное, просто гемоглобин упал, — вдохновенно вру я.

Не скажу же я ему, что так реагирую на противозачаточные. Мутит постоянно и слабость жуткая.

Загорается экран его смартфона, который валяется на пассажирском сиденье, и я вздрагиваю. Рафа скашивает глаза на устройство и резко сворачивает не в ту сторону.

— Почему мы едем в особняк? — в ужасе бормочу я. Сердце колотится в горле и мешает говорить.

Я щиплю себя за руку, чтобы понять, что не задремала и не очутилась в очень правдоподобном кошмаре.

— Олег Владимирович приказал срочно привести вас домой, — чеканит Рафа, вмиг скрыв все человеческое за своей непроницаемой маской тупого громилы.

— Зачем? — спрашиваю, чувствуя, как вновь лечу в черную дыру, на дне которой меня ждет зубастый монстр.

Я точно знаю, что он задумал что-то мерзкое, унизительное и болезненное. Сокрушительное для моих тела и психики. Месть за мой отказ родить ему ребенка.

— Я не знаю, Ася, — тихо отвечает он, потирая влажную шею и старательно пряча глаза.

Я в беспомощной ярости ударяюсь спиной о сиденье и до крови закусываю кончик языка. Все его обещания помочь — пустышка. Стоят не больше шоколадки, что он мне сунул. На словах — герой, а на деле везет меня в лапы Цербера. И этому безотказному лакею все равно, что тот будет со мной делать.

Послушно привозит меня на место и выпускает из ловушки. Я как животное. Иду на негнущихся ногах. Если остановлюсь, или хотя бы замедлю шаг, он подтолкнет меня. Чего уж там, при любом сопротивлении этот пес, как обычно, схватит меня, взвалит на плечо и притащит хозяину. Держу пари, что он бы даже согласился держать меня, пока Цербер закрывает с помощью моего тела свои самые гнусные потребности.

Прежде чем войти в свой прижизненный склеп, оборачиваюсь. У меня достаточно смелости, чтобы смотреть на него. Пусть этот трус знает, что он соучастник моего медленного убийства.

Отводит глаза. Понятно. Он мне не помощник. Но Рафа все равно не отделается так просто.

Я медленно, оттягивая неизбежное как могу, поднимаюсь на второй этаж. Его спальня — место не более жуткое, чем любой другой уголок этого отвратного дома. Церберу все равно, где пользовать меня, но мне кажется, что больше всего он тащится, когда насилует меня в туалете погрязнее.

Я иду по коридору и с трудом сдерживаюсь, чтобы просто не убежать. Но там внизу, у двери, стоит Рафа, который мне этого не позволит. Каждый шаг — пытка. Пальцы на руках и ногах немеют. Я на грани обморока, но он все никак не происходит. Я всегда в сознании, что бы он ни делал.

Подхожу к приоткрытой двери и застываю. Звуки, которые доносятся из комнаты, не спутаешь ни с чем другим: его тяжелое дыхание, хлюпанье, хлопки голых тел и женские стоны. Громкие стоны. И голос мне знаком.

Протягиваю руку и толкаю дверь вперед. Натыкаюсь на затуманенный взгляд Алекс. Ее разбитая губа перекошена сладострастной гримасой, а под глазом огромная гематома. Впрочем, моей бывшей подруге сейчас плевать на заплывший глаз и мое присутствие.

— Сильнее, сильнее, — стонет она, смотря мимо меня.

Хлюпанье и хлопки становятся нестерпимо громкими.

Поднимаю глаза, и взгляд Цербера вгрызается в меня. Мерзкая улыбочка искажает влажные губы, и он начинает еще активнее работать бедрами. Охаживает ее в собачьей позе.

Мне все равно, что Алекс решила отомстить мне, прыгнув на его член. И уж тем более я не ревную Цербера. Сейчас тело отказывается повиноваться, потому что я не могу сообразить, зачем он приказал мне прийти.

— Что встала, принцесса? — хрипло гаркает Цербер. — Либо присоединяйся к нам, либо пошла вон.

— Глубже, малыш, — умоляет его Алекс, пялясь на меня и довольно ухмыляясь. — Сейчас кончу.

Он просто захотел меня унизить. Вот и все. И она тоже. Плевать — он и так уже размазал меня по подошвам своих ботинок. Гордости уже нет. От меня не осталось ничего.

Я отступаю на пару шагов и захлопываю дверь. Пусть они уже влюбятся в друг друга и счастливо сношаются целыми сутками, лишь бы меня оставили в покое.

Бегу в свою спальню, заскакиваю в комнату и закрываю дверь на замок. Цербер запретил мне запираться, но сейчас плевать.

Я забираюсь на кровать, забиваюсь в самый угол, зажмуриваюсь и закрываю уши ладонями. Он придет. Я точно знаю. Схватит за шкирку, заломит руки за спину и будет делать что вздумается.

Стук в дверь. Такой бешеный, что я вскрикиваю. В ужасе смотрю на дергающуюся со скрежетом и грохотом ручку.

— Я сказал тебе, не смей от меня запираться, — орет он и все долбит кулаком в дверь.

Добротное полотно кажется живым: оно стонет и вибрирует под градом ударов. Лучше бы открыть, но меня буквально заклинило. Просто пялюсь на дверь и дрожу.

Где-то там, на задворках обезумевшего разума, долбится мысль, что такая преграда его надолго не задержит. Но я только все шире раскрываю глаза. Они уже слезятся и болят.

После пары сильных толчков дверь слетает с петель, и полностью обнаженный Цербер влетает в комнату. Я вжимаюсь в мягкую спинку, но он хватает меня за волосы и тянет к себе. Вскрикиваю от боли и впиваюсь пальцами в его запястье.

Прямо перед моими глазами болтается обмякший член, перемазанный их телесными жидкостями. К горлу подступает тошнота, когда я понимаю, что он запихнет его в меня прямо сейчас. Прямо после нее.

Упираюсь изо всех сил. Пальцы ноют, а ногти отстают от мяса. От боли темнеет в глазах, но Церберу не важно, что чувствует кукла. Он стаскивает меня с кровати и ставит перед собой. Я скриплю зубами и вновь вцепляюсь ногтями в его руку, боясь, что он просто оторвет мне голову.

— Что ты, блядь, творишь, херова принцесса? — ревет этот монстр, бешено вращая глазами. — Не слишком ли много о себе возомнила?

Как в замедленной съемке наблюдаю, как его пальцы сжимаются в кулак. Мне не страшно, что сейчас Цербер меня убьет и все кончится. Я решила, что буду храброй. Но я все еще очень боюсь физической боли. Боюсь, что он покалечит меня или изуродует. Боюсь, что буду долго мучиться перед смертью.

В голове что-то перещелкивается. Я спасаю свою шкуру. Я ничтожество.

—Олег, просто ты был с ней, — бормочу я, внутренне сжимаясь в комок. — Я думала, между нами что-то особенное.

Особенное. Господи, до чего я докатилась. Он спятивший садист, а я — просто случайная жертва, которая пытается выжить. Сейчас единственный мой шанс спастись от его пьяной жестокости — это заставить Цербера поверить, что я влюблена и страшно его ревную.

На мгновение на его потном, лоснящемся лице застывает отупевшее выражение. В засыпанном «снежком» мозгу Цербера запустился больной процесс сверки моих слов с реальностью. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи и задерживаю дыхание.

Наконец, он разжимает пальцы, прекратив выдирать мне волосы. Губы со следами розовой помады Алекс искажает довольная улыбка. Снисходительная и маньячная. Она пугает даже больше крепко сжатых кулаков. Я с трудом сглатываю, проталкивая комок, который парализует грудь.

— Ревнуешь меня, да, моя ванильная принцесса? — хрипло проговаривает он.

Отпускает мою руку, хватает меня за талию и прижимает к себе. Моя тонкая футболка моментально пропитывается его липким, мерзким потом, но я изо всех сил продолжаю играть отведенную роль.

— Да, — киваю и кладу руку ему на плечо. — Разве она лучше меня?

— Она-то? — хриплый смешок и очередная сальная улыбочка. — У меня на неё еле встал. И не из-за побитой морды.

Разворачивает меня спиной к себе и вновь вжимается в меня, потираясь всеми местами. Я чувствую бедром его твердеющий член, и закусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не дернуться. Цербер сжимает мою шею душащим кольцом из собственных пальцев.

— Почему? — хриплю я, хватая воздух мелкими глоточками.

— Только тебя хочу, — начинает шептать больные бредни Цербер, запустив мне руку под футболку и поглаживая по спине. — Столько баб у меня было, а ты всем прикурить дала. Может, это любовь, а, Агния?

— Я не знаю, — выдавливаю я. — Зачем ты был с ней?

— Чтобы на твою реакцию посмотреть. Я как дешевой шлюхе отслюнявил ей бабла за трах. Так что это не считается. Как высморкаться или отлить.

Он трется носом о мою шею, а потом оттягивает ворот футболки и закусывает кожу на плече. Тело пронзает дрожью, которую я никак не могу унять.

«Терпи, терпи, Агния, — уговариваю я себя, — нужно выиграть время. Нужно приручить его. Держись».

— Не считается, — повторяю механически.

— Она правду сказала, что это ты ее отделала как бог черепаху? — своим излюбленным, пытливым тоном тянет из меня признание Цербер.

— Правда, — помедлив отвечаю я.

— Из-за меня, да? — жжет висок очередной издевательский вопрос.

Разговор явно доставляет этой сволочи садистский кайф.

— Да, Олег, она хотела тебя, и меня это взбесило, — подыгрываю ему, а у самой все внутри дрожит и бьется тонким стеклом.

Его больное возбужденное воодушевление я чувствую всем телом. Даже смотреть в безумные глаза не надо, чтобы понять, что я сейчас приумножаю приход от «снежка».

— Хочешь меня только себе, маленькая сучка? — вновь разворачивает меня лицом к себе и хватает за скулы, до боли вдавив кончики пальцев в мякоть щек.

Его пальцы пахнут ею. Меня мутит, и я крепко сжимаю зубы, чтобы не вытошнить на Цербера съеденную шоколадку.

— Да, — киваю я, касаясь его лба своим.

— Твоя подружка приперлась, едва подлечив разбитую морду. Соблазняла меня. Можно сказать, сама насадилась на мой ствол. Наговорила про тебя всякого дерьма. Что ты фригидная. Холодная. Бревно, — шепчет он мне в губы. — Хочешь я притащу эту суку за волосы, кину перед тобой на колени и заставлю просить прощения?

— Нет, — мотаю головой. — Ей уже и так хорошо досталось.

—Это точно. Ну же, докажи мне, что ты не бревно, — повышает голос и сжимает мою грудь сквозь бюстгальтер. — Поцелуй меня, раз так любишь.

Внутри все лопается кровавыми пузырями. Касаться его противно, но я спасаю свою жизнь. Я не хочу, чтобы Цербер превратил меня в фарш, а потом все равно изнасиловал. Сегодня он не получит сопротивления, которое обожает.

Тыкаюсь в его губы своими, пытаясь отделаться малой кровью. Он хватает меня за шею и, сильно нажав на зубы, заставляет открыть рот. Засовывает туда свой язык и пытается покалеченной рукой расстегнуть молнию на моих джинсах.

— Олег, прошу тебя не сейчас, — умоляю я севшим голосом. — Пожалуйста, не сейчас.

— Не ломайся, принцесса. Сейчас покажу тебе небо в алмазах, раз ты так по мне течешь, — нажима в голосе все больше, и я впадаю в коматозный ступор.

Мышцы каменные, и я просто не могу пошевелиться. Он выдирает клепку с корнем, и молния расходится сама.

Цербер, следуя своему излюбленному ритуалу, хватает мои руки и заламывает их за спину. Рывком стаскивает с меня джинсы вместе с трусиками и толкает на кровать.

— Нет, не надо, — кричу я. И вдруг вижу спасительный глазок камеры. — Помогите, — шепчу я, глядя туда.

— Никто не поможет, — рычит Цербер над ухом, пока я тихо плачу, смирившись с неизбежным.

Он возбуждает себя рукой и матерится. Сопротивления нет, как и твердого стояка, который вторгается в мое тело палкой. Я просто валяюсь на кровати лицом вниз и беззвучно обливаюсь слезами. А он только дергает меня время от времени, отчего плечи простреливает острой болью.

— Олег Владимирович, вы не в себе, — слышу я знакомый голос с твердыми интонациями и оборачиваюсь. Рафа стоит в дверях. — Отпустите Агнию.

— Какого хера приперся? — спрашивает Цербер, все пытаясь поднять вялый член.

Я смотрю на Рафу, взглядом умоляя спасти и защитить. Мне даже все равно, что я стою в постыдной позе и полураздетая. Пусть видит нашу «любовь» во всей красе.

— Я сказал, отпустите её, — повторяет он, и я почти перестаю дышать.

Это правда происходит? Я не спятила?

— Пошел вон, пока я добрый, — цедит Цербер, не прекращая дрочить. — Или можешь остаться и посмотреть, если тявкать не будешь. Ты же облизываешься на нее. Посмотришь, как я ее трахаю. Будет прибавка к премии.

— Я сказал, руки от нее убрал, — твердо цедит свое Рафа и выхватывает из-за пояса что-то тяжелое и зловеще поблескивающее. — Ты знаешь, кем я был в той, другой жизни, пока Ленку не повстречал. Я все еще не промахиваюсь.

Пистолет в его руках сродни благословению. С таким аргументом даже Цербер не посмеет поспорить. Этот смертоносный кусок металла — мой шанс на выживание.

Цербер внезапно отпускает меня и, я бескостным тюком плюхаюсь грудью на кровать. Я не могу поверить в свое счастливое спасение. Немыми пальцами натягиваю джинсы и встаю. Пока Цербер увлечен созерцанием дула, перебегаю на другой конец комнаты. Рафа все еще стоит в дверях, и между нами пара метров.

— Ты совсем охренел? — орет Цербер. Я дрожу всем телом и всхлипываю. — Ты что, блядь, творишь? Из-за дырки решил пойти против того, кто тебя поит и кормит? Неблагодарная тварь.

— Агния, лови, — Рафа, продолжая сжимать ствол одной рукой, другой бросает к моим ногам ключи. — Иди в машину, закройся там и жди меня.

— Только посмей выйти, сучка, — шипит Цербер, и в уголках его губ надуваются пузырьки слюны. — Хоть шаг к нему сделаешь, и тебе п*здец. То, что было до этого, покажется легкой прелюдией.

— Агния, иди в машину, — голос Рафы спокойный и отрешенный. — Мы тут немножко поговорим, и я приду. Все будет хорошо.

— Леш, спасибо, — бормочу я, пытаясь поднять связку ключей. Пальцы так дрожат, что это удается не с первой попытки.

— Трахалась уже с ним, да? — хрипло смеется Цербер.

В последний раз смотрю на своего мучителя. Взбешенный взгляд красных от лопнувших капилляров глаз пробирает до ледяного озноба, бегущего по позвоночнику. Лишь бы у Рафы не дрогнула рука.

Ноги тяжелые и завязают в ковре. Хочется бежать, но не могу даже шага сделать. Пол стремительно приближается к глазам. Крепче сжимаю ключи, впивая ногти в ладонь.

Тело встречается с твердой поверхностью, а потом я лечу куда-то вниз, словно оказавшись в сломанном лифте. Я стараюсь задержаться и не крутиться вокруг своей оси как спятившая стрелка компаса, но сознание растворяется в темноте, как бы я не хваталась за реальность.