Глава 12. Олег

Хватаю ее за плечо и вывожу из дома. На той веранде надо было сделать все по-своему: сорвать с этой овечки шмотки, связать руки покрепче, чтобы и рыпнуться не могла, закрыть рот и оторваться как следует. Впрочем, спектакль для маман этой маленькой хитрой сучке еще выйдет боком.

Тяну Агнию за собой, а она едва поспевает, семеня стройными ножками, обутыми в блядские шпильки. Сегодня она выглядит как кинозвезда. И не для меня старалась. Это и заедает. Вон даже Рафа пялился. Первый раз так на мою бабу засмотрелся. Вообще, Ася — первая, на кого мой шеф охраны посмотрел после смерти Ленки своей. Паранджу, блядь, скоро надену на девчонку. Она моя, и любому покушающемуся на мое я яйца вырву и в глотку запихаю.

Впрочем, эта стервочка тоже растет в мастерстве. На веранде было в кайф, а она всего лишь мне ручками передернула и наговорила сопливой херни. И ведь права Асенка в чем-то. Не пойму, чего больше хочу: с грязью ее смешать, отыметь жестко или отлюбить так, как привыкли ванильные принцессы. Ни с одной бабой такого не было, а от этой малявки крыша едет похлеще, чем от тяжёлой наркоты.

Все чаще охота, чтобы эта зажравшаяся мажорка реально втюрилась в меня до розовых соплей, а она только в игры играет. Это бесит. Но ничего, я все вижу и научу ее жизни. Или Ася, вообще, обратное разыгрывает? Корчит из себя страдалицу, а сама млеет, когда я трахаю ее жестко и долго, без всяких там прелюдий и нежностей.

— Не обольщайся, Агния, — рычу у ее виска, прижав девчонку к стене дома. — Жениться я на тебе не намерен. Никогда. На таких, как ты, вообще, не женятся.

— Почему? — вдруг спрашивает она, начав трястись всем телом.

— Потому что ты не умеешь себя вести, как нормальной бабе положено. Не заслужила, чтобы я дал тебе статус. И вряд ли когда заслужишь. И знаешь, что? — спрашиваю, зажав пальцами здоровой руки мякоть впалых щек, и заставив ее посмотреть на себя.

— Не знаю, — шепчет, пару раз моргнув наполняющимися слезами глазками.

Люблю, когда она плачет. Возбуждает меня своими слезами. Встает от них лучше, чем от виагры. Собираю крупные, теплые слезинки на подушечку пальца и отправляю прозрачную влагу в рот. Горько-соленые на вкус.

— Однажды я надумаю жениться. Но не на тебе. Что думаешь по этому поводу, а? — утыкаюсь носом в висок, чувствуя, как на нем пульсирует венка.

— Олег, я не подхожу тебе, — вновь начинает нести она свои обычные блаженные бредни. — Я буду очень рада, если ты женишься.

— Ты не дослушала, — прикладываю палец к ее губам, чтобы заткнулась уже и притухла в своих влажных мечтах. — Даже если я женюсь, тебя не отпущу. Я тебя купил, и ты навсегда моя. Как вещь, Ася. Я же от мотоциклов не избавлюсь, если вдруг женюсь. И за то одолжение, ты меня еще отблагодаришь.

— Я не вещь, — вдруг выдает она дрожащим голоском. — Я человек.

Ее вздрагивающая ладошка ложится на мою разгоряченную грудь и пытается оттолкнуть.

— Зубки показать решила, да? — усмехаюсь я.

Гнев моей принцесски забавляет. Без него никак. Не брыкалась бы она так усердно, давно бы потерял интерес и отпустил. Но Агния распаляет так, что на пятом десятке я врубился, что самый лучший трах происходит по любви-ненависти.

— Олег, умоляю тебя, прекрати это, — плачет она, заглядывая мне в душу своими глазками безвинной овечки с длинными, слипшимися от слез ресницами, с которых сбегают тоненькие черные дорожки.

— Нет, дорогуша, не прекращу, — ухмыляюсь я, хватаю ее за руку и тащу ее за собой. — Пойдем покатаемся.

Подтаскиваю девчонку к своей любимой красной фурии и толкаю вперед, чтобы посмотреть, как они смотрятся вместе. Шикарная юная блонда с потекшей тушью и сексапильная груда железа. Сплошной секс. Осталось только добавить безумия и ветра, путающего волосы.

Беру свой черный, сияющий острыми гранями шлем и даю ей. Принимает громоздкую штуковину дрожащими руками.

— Ты под кайфом, и рука, — мямлит она, шмыгая носом.

— Справлюсь. И с тобой, и с ней, — заявляю, оседлывая свою детку.

Покалеченная этими ублюдками рука частично потеряла чувствительность, да и силы прежней в ней пока еще нет, но это не значит, что я не смогу оттаскать Агнию за волосы, или не справлюсь с управлением мотоциклом.

— Олег, прошу тебя, давай вызовем такси или позвоним Рафе, — продолжает ныть Ася.

Забавная крошка. Делает аккурат то, что заводит меня и распаляет. Так я не отпущу Асечку от себя, пока на ней же и не сдохну от инфаркта.

— Что ты ссышь? — спрашиваю я холодно, беря ее на понт. — Что тебе бояться, раз такая правая, принцесса? Может, и вмажемся, я не спорю, но это как игра в русскую рулетку. Вдруг тебе повезет, и я сдохну, а ты выживешь?

В меня впивается тот самый взгляд. Такой типичный для нее, когда в один миг глазки просыхают и она становится волчицей, настырно принимающей выпавшую долю.

Я оседлываю мотоцикл, и моя кукла, напялив шлем, устраивается за мной. Радуется, наверное, что единственная защита досталась ей, но не поможет. Я фартовый. Шлем мне, вообще, не нужен, а она пусть потешит себя иллюзиями. Приятнее всего разбивать их о собственное колено, когда те набрали силу и стали почти реальными.

— Крепче держись, сейчас рванем, — предупреждаю я, бросив на нее взгляд через плечо.

Она обхватывает мой корпус руками и льнет к мокрой от пота спине, по собственному желанию вжимаясь в меня пышной грудью. Я, наполнив здешнюю кладбищенскую тишь ревом мотора, срываюсь с места так резко, что аж искры из-под колес вылетают.

Дорога пустая, и мы несемся почти на максималке. В ушах жужжит ветер, а в лопатках отдается ее бешеное сердцебиение. Руки, готовые меня придушить, все плотнее стискивают мое тело, и мне нравится эта близость, сшивающая нас в одно.

Я-то знаю, что она не трусиха. Уверен, что кайфует сейчас. Эта мощь, рвущаяся между ее ногами, схожа с моим двигающимся в режиме поршня членом внутри ее тела. Для вида куксится, а на самом деле кончает и хочет еще.

Подняв зверюгу на заднее колесо, обрубаю поездку. Пора бы уже оприходовать ее по-взрослому, а потом можно и еще покататься.

— Ну что, принцесса, понравилось? — хрипло спрашиваю я, собственноручно сняв с нее шлем.

— Да, — выдает она грудным от переполняющих эмоций голосом.

Этот блеск в глазах. Девчонка — как я. Любит скорость и хороший трах. Только слишком рафинированная, чтобы признаться, что и сама хотела такую жизнь еще до того, как я ее предложил.

Убираю с раскрасневшегося лица растрепанные и прижатые шлемом волосы и впиваюсь в сухие, потрескавшиеся губы. Засасываю нижнюю губу в рот и чуть покусываю ее, чувствуя, что в джинсах стало совсем тесно от неслабого стояка.

Я закидываю ее на плечо, попутно хлопнув хорошенько по ладной заднице, и несу к дому.

— Что ты делаешь, Олег? — кричит она и слабо долбит меня кулачками по спине.

Так, Агния, так, сопротивляйся. Мне нравится. Притворилась бы «мертвой», у меня бы все опустилось — ненавижу, когда баба подо мной бревном лежит. Такой только по морде дать тянет.

Поднимаюсь вместе с ней, все еще рвущейся из рук, на второй этаж и заношу девчонку в спальню. Царапает мне шею и долбится ребрами о плечо. Дикая кошка, а с виду такая тихоня.

— Пора принять душ, — сообщаю и вталкиваю ее в ванную, с намерением покуролесить как в тот первый раз.

Ведет себя как затравленный зверек. Прижимается спиной к раковине и мотает головой как любимый придурочный братик в очередном приступе слабоумия. Благо, о кафель лбом не бьётся.

— Олег, пожалуйста, не сегодня, — умоляет девчонка, словно все еще целка-невидимка.

— Я же тебе сказал, что просто вздрочнуть мне и свалить не получится, — рычу я, схватив ее за волосы.

Скалит зубки и тянется за моей рукой, на которую я жестко наматываю светлую копну.

— Олег, у меня эти дни, — блеет она тупейшую отмазку всех фригидных баб.

— Утром и намека не было, — усмехаюсь я, сжав пальцами больной руки точеные скулы.

— Внезапно пришли, в аэропорту, — быстро находит Агния оправдание.

— Если врешь, несладко придется, — обещаю я, отпустив ее волосы.

— Не вру, — уверяет Агния.

Я запускаю руку под подол и разрываю колготки, которые с противным треском превращаются в тонкие жгутики. Засовываю руку в трусы и пытаюсь нащупать прокладку или нитку тампона. Красные дни календаря для меня и близко не помеха. Даже люблю временами такой грязненький трах. Но сейчас кровь кипятит ее откровенная ложь.

Уже понимаю, что врет, но для того, чтобы убедиться окончательно, вталкиваю в теплое, тугое пространство палец и ощупываю стеночки изнутри. Тяну время, наблюдая, как ее зрачки расширяются от страха.

Вытаскиваю руку и подношу к глазам. Размазываю между подушечками пальцев абсолютно прозрачную смазку. Никакой крови.

— Я же предупредил, что врать мне не стоит, — рычу я ей в лицо.

— Олег, прости меня, — бормочет Агния сквозь слезы, пытаясь вырваться из моих рук.

— Не хочешь туда, да, Агния? Значит, будет по-другому. Я могу еще раз тебе подыграть и притвориться, что у тебя реально месячные. В эти дни можно воспользоваться и другой дыркой.

—Нет! Нет! — кричит она.

Поздно. Нарвалась. Дала мне повод познать себя во всех смыслах.

Я поворачиваю Агнию спиной к себе, нагибаю, заставив лечь животом на умывальник, и срываю трусы. Окидываю взглядом косметику на раковине, прикидывая, что из этой фигни можно использовать в качестве смазки, и хватаю бутылку с маслом для тела.

— Я буду нежным с тобой, — обещаю я, широко раздвинув ей ноги коленом. — Не как с тем педиком в клубе.

После того раза тяга к анальному сексу у меня притухла. На хера я это сделал? Был под кайфом… и дико захотелось наказать того смазливого голубка, который зыркал на меня глазками. Покарать его грубо и без смазки, чтобы не мог потом ни сесть, ни разогнуться. Агнию же я хочу всего лишь проучить. Или сам себе сейчас вру, и это никакое не поучение? На самом деле мне просто нужна она вся: чтобы в теле, от которого меня трясет, не осталось ни единого девственного, неизведанного мною отверстия.

Из ее прижатой к твердой поверхности груди вырывается отчаянный крик. Такой сдавленный, что больше походит на блеянье овцы, которой сейчас перережут глотку.

— Не надо, — визжит Агния срывающимся голосом, но я давлю девчонке на лопатки, не позволяя вырваться или хотя бы разогнуться.

Вот она, зажатая между умывальником и моим твердеющим стояком, ревет в голос. И это уже не привычный бабий плач. Но меня уже не остановить. Булькающие, царапающие слух, гортанные звуки и слабые подергивания подстегивают звериное возбуждение. Мозг отключается, и остаются только голые инстинкты. Я хочу свою самку и получу ее так, как мне надо.

Я с трудом отщелкиваю пряжку ремня и стаскиваю джинсы. Блядская рука. Обливаюсь потом и тяжело дышу — наркотический приход приумножается ее манящим запахом и сопротивлением на разрыв сухожилий. Щедро поливаю член маслом для тела и растираю скользкую субстанцию ладонью. Трясусь от адреналина, который рвет вены и забирает последние крупицы разума.

Раздвигаю пальцами ладные ягодицы и упираюсь головкой в крошечную розовую дырочку. Девчонка дернулась и задышала быстро, хрипя и срываясь на икоту. Я смотрю на отражение Агнии в зеркале. Глаза заплыли от слез, на красные щеки со следами поплывшей туши налипли волосы, а из приоткрытого рта, откуда вырываются хриплые всхлипы, стекают ниточки слюны. Да уж, это только в порнухе бабы всегда красивые, куда ни тыкай и сколько ни сливай на напомаженное личико. Ну ничего, даже такую хочу. Даже сильнее, чем при параде.

Я давлю сильно и настойчиво. Девственный сфинктер отказывается принимать внушительных размеров штуковину, но я продолжаю вталкиваться. Наконец, втискиваюсь в тугое, обтягивающее чулком, бешено пульсирующее в попытках изгнать инородный предмет пространство. Агния вскрикивает от, должно быть, острой боли и хватается выдранной из моей хватки рукой за смеситель.

Я дергаю ее запястье и заламываю руку за спину, одновременно с этим проникнув в ее попку еще глубже.

— Расслабься. Проще будет. Ты как все, а все бабы кайфуют от анального секса, — наставляю я ее на путь истинный и утыкаюсь носом во влажные волосы на затылке.

— Пожалуйста, прекрати, — мямлит нечленораздельно, захлебываясь слезами, и пытается соскочить с члена. — Больно.

— Сначала больно, потом хорошо, — чеканю я и вхожу в нее на всю длину.

Очередной стон, переходящий в крик и новый, уже совсем слабый рывок в попытке соскочить.

Замираю. Пусть немного привыкнет, а я прочувствую эту пульсацию бешено сжимающегося вокруг члена пространства.

Как же хорошо. Сука. Мозг отключается окончательно. Все смешалось: жар ее тела, дрожь, громкие всхлипы и невнятные мольбы прекратить. Двигаюсь в ней долгими тугими толчками, с каждым становясь все безумнее.

Мир схлопнулся. Остались только дикие, поршневые движения, и в них сейчас весь смысл. Голову как отрывают — даже «снежок» не дает такого кайфа…

Очухиваюсь, нехотя вынырнув из нирваны, и тупо пялюсь на ее попку, замаранную следами моей спермы.

Сползаю на пол и утягиваю девчонку за собой. Агния как каменная — твердая и холодная. Взгляд в одну точку. Опять строит из себя херову недотрогу. Можно подумать, первая баба, которой засадили в попку.

— Эй, Агния, — я щелкаю у нее перед носом пальцами. — Приди в себя.

Никакой реакции. В ступоре смотрит в стену. Это бесит. Ни одна баба на меня так не реагировала: все рады были повернуться хоть задом, хоть передом. Я хватаю ее за плечи и хорошенько встряхиваю.

Моргнула. Раз, второй, третий. Задрожала, сотрясшись всем телом. Растянула губы в безумной улыбке. Сидит и ржет, глядя мне в глаза. Смех этот как у поломанной механической игрушки. Аж слух режет.

— Прекрати, — ору я, разом стряхнув с себя послеоргазменную расслабуху.

Она не затыкается, даже наоборот. Хохочет громко и безумно, до икоты.

Потеряв терпение, я отвожу руку и отвешиваю ей пощечину. Несильную, просто чтобы остановить истерику. Агния затыкается мгновенно и смотрит на меня уже осмысленно.

— Убей меня, Олег, просто убей, — проговаривает хрипло, зажав ладонью пылающую щеку. — Я знаю, ты можешь. Ты чудовище. Никого не любишь. Никем не дорожишь. Ты не человек.

Усмехаюсь, дергаю ее на себя и прижимаю к груди.

Ася в чем-то права. Никого я никогда не любил, кроме родаков. Ни бесконечных баб, ни друзей, которые не пойми зачем нужны. Но сейчас со мной творится какая-то неведомая херь — Агния не как все те, кто ложился под меня до нее. Это никакая не любовь, нет. Просто она как наркота, без которой сдохну. Можно отказаться от бухла и «снежка», бросить курить и сношать все, что движется, ничего — переживу. А Агния — нечто такое, что убери, и свихнешься без новой дозы.

— Убивать тебя я не собираюсь, — сильнее прижимаю ее к себе. — И не отпущу. Ты моя. И то, что сейчас произошло, просто еще раз это подчеркнуло. Моя. Поняла? Ты не убежишь и не спрячешься. Найду везде и поимею, как захочу.

— Однажды ты узнаешь, что такое быть слабым, — выплевывает она злое, ядовитое.

Тщетно. Ей хочется надеяться, что меня покарает некая неведомая сила. Но не будет такого. Никогда.

— Нет, Агния. Я всегда буду сильным и всегда буду твоим хозяином.

В кармане разрывается вибрацией смартфон. Кого там, блядь, приспичило позвонить? Сейчас отключу телефон и продолжу ее воспитывать. А то разговорилась, чертова принцесса.

«Мама» — горит на дисплее, и меня начинает мутить как после передоза.

— Да, мам, — тут же принимаю звонок.

— Олег, отец в реанимации, — проговаривает мама, тихо всхлипывая.

— В какой больнице? — ору я, не видя, ничего кроме ее глаз.

Они почти черные. Ненавидящие. Ликующие.

— «Склиф», — кратко отвечает мать и добавляет тихо и умоляюще: — Приезжай быстрее. Все очень плохо.

Я роняю телефон — он разбивается о кафель. Вскакиваю на ноги и срываюсь с места. Врезаюсь в косяки, натыкаюсь на мебель. Не сказал ей ничего, хотя помню, что губы Агнии шевелились — что-то спрашивала. Или проклинала, сучка.

Выбегаю из дома и натыкаюсь на Рафу, который курит, пялясь на окно ее спальни. Вьется здесь постоянно. Словно ее пасёт. От меня, что ли, готовится спасать? Никто ее у меня не заберет. Никто.

— Пригляди за Агнией. Иди к ней прямо сейчас. Паси везде. Даже в туалет без надзора не отпускай, — чеканю я и заскакиваю в тачку.

— Так точно, — отзывается Рафа и рукой блокирует дверь, не позволяя ее закрыть. — Что-то случилось, Олег Владимирович?

— Да, — отвечаю отрывисто, злясь, что он меня тормозит. — Бате опять плохо. Еду в «Склиф».

— Давайте я вас отвезу, — предлагает шеф моей охраны, пытаясь на глазок определить, насколько я обдолбан и невменяем.

— Я сказал, к ней вали, — ору я. — Если с Агнией что случится, я тебе башку оторву. Вдуплил?

— Я все сделаю, — рапортует он и убирает руку, позволив мне захлопнуть дверь.

* * *

Это уже пятый приступ за месяц. Я готов крушить стены мед. центров и трясти докторишек за грудки. Мама плачет, батя сохнет на глазах, а эта кодла в белых халатах ни хера не делает.

— Олег, да что это такое творится? — причитает мама, обняв меня крепко, словно только так может устоять. — Они говорят, что у твоего отца рак. Онкология. Как такое может быть?

— Разберемся, мам. — успокаиваю я ее. — К нему пускают?

— Да, — всхлипывает она в ответ. — Ты иди к нему, Олеженька. Он тебя очень ждет.

Смотрю на свою моложавую маму, стильную и всегда ухоженную, и понимаю, что за последний месяц она постарела лет на пятнадцать. Передо мной не элегантная дама, который не дашь больше пятидесяти, а трясущаяся старушонка с помутневшими глазами. Хрень какая-то творится. Все же шло по накатанной. Почему вдруг полетело к херам?

Меня облачают в белый халат, и я вхожу в прохладное помещение, где пикает аппаратура. Противный, сводящий с ума звук. Хуже только ее неестественный смех.

Свет здесь как в мертвецкой, и осунувшееся лицо отца кажется восковым. Морщинистый манекен, слабо похожий на живого человека.

Подхожу к большой кровати. Она слишком велика для его съежившегося тела. Как мог крепкий и еще не старый мужик за столь короткое время превратиться в живую мумию? Он же еще недавно дрова колол, а в прошлом году в армрестлинге меня на лопатки укладывал. И почему я этого не замечал? Был так обдолбан ею и «коксом»?

— Бать, ты как? — спрашиваю тихо, пригладив растрепанные после бурного вечера волосы.

— Херово, Олег. Саркома легкого, метастаз много. Разве что в мозг не проросли еще, а так везде, собаки, проникли, — проговаривает он спокойно и твердо.

Батя всегда умел удар держать — закалили шальные девяностые. Из таких мужиков получаются самые крепкие гвозди. Вот и сейчас, когда я готов на себе волосы рвать, он хладнокровен.

— Какая еще саркома? — не врубаюсь в происходящее. Пытаюсь бороться с болезненной действительностью. — Ты даже не курил никогда.

— Можно быть праведником, и все равно заболеть этой гадостью, — голос его лишился стальных ноток и теперь поскрипывает. — А мы с тобой далеко не святые, Олег. Можно, конечно, любые делишки городить, но расплата прилетит. Мне вот прилетела.

Херня это! Просто клетка мутировала, и все. Нет никакой кармы. С нашим баблом все лечится. Да, тяжело будет, но выплывем. Как всегда.

— Ты, бать, рук не опускай, — почти умоляю я его. — Я сейчас всех вздрючу. Есть же Израиль и Германия. Бабла отсыплем, и они все сделают. Еще лет двадцать проживешь.

— Не помогут уже ни фашисты, ни евреи. Даже китайцы со своими змеиными снадобьями в пролете. Только паллиатив. Полгода дают. В лучшем случае.

— Что ж делать, бать? — спрашиваю я, чувствуя ту самую беспомощность, которую напророчила эту сучка Агния.

Смотрит на меня. Долго, в упор. В почти бесцветных глазах все та же привычная мне с детства жесткость, граничащая с жестокостью.

— Ты дела хорошо ведешь, Олег, — отец замолкает, собирается с силами и продолжает, не сводя с меня отчитывающего взгляда. — Бабло рекой, но кому все это достанется? Тебе пятый десяток, куча баб, а ребенка даже на стороне не прижил. Перед тем как меня зароют в земельку на два метра, хочу карточку УЗИ в руках подержать. Чтобы знать, что внук хоть в проекте есть. Херово это лежать здесь и осознавать, что наш род прервется на тебе. Я думал, что киндеров ты много понаделаешь, а ты все вхолостую девок портишь.

— Будет, бать, внук. Мальчик будет, — обещаю я твердо.

Весь мир встряхну и раком поставлю, а последнюю волю отца исполню. Не выпущу Агнию из койки, пока результата не добьюсь. А впрочем, может, она уже залетела, так активно мы трахаемся.

— Поклянись мне, Олег, что у тебя будет сын. — Батя тянет ко мне руку; на пальце белая клипса монитора. — Пусть даже после моей смерти.

— Клянусь, — хватаю ослабевшую руку и легонько ее сжимаю. — Я к тебе скоро приведу его мать, и ты эту руку к животу приложишь.

— Ты уже нашел тех, кто посмел на тебя батон крошить? — привычно меняет он тему, раз предыдущий вопрос мы решили.

— Я нашел исполнителей и покарал их, — отвечаю, сжав в кулак пальцы здоровой руки. Самолично и без наркоза вынул подонкам все зубы. — Заказчика тоже найду.

— Я бы на твоем месте искал Князева, — бросает он сухо.

— Князева? — усмехаюсь я. — Этот неудачник давно сдох в каком-то темном углу. Слабак.

Морщусь, вспомнив, как при нашей последней встрече он скулил по-бабски. Умолял не пускать его по миру. Ребенок, блядь, у него мелкий. Земля стекловатой.

— Жив-здоров Князев. И, вероятно, зуб на тебя точит огромных размеров за то, что с ним случилось. Из-за тебя случилось, — отец буравит меня взглядом из-под хищно сведенных густых бровей.

— Сам виноват во всем, — обрубаю жестко.

— Олег, мне все известно о твоих побочных делишках, — продолжает отчитывать меня отец. — Когда меня не станет, некому будет прикрывать твою задницу. Закругляйся с этим, пока не влип по-крупному.

— Не переживай, бать. Все под контролем, — уверяю я его, не желая тратить бесценное время на споры.

Все будет так, как он хочет. Все. И Агния мне в этом поможет. Я уж ее простимулирую как надо.

— Так иди и делай, — чеканит он, дав понять, что разговор окончен.

Я поворачиваюсь к койке спиной и быстро моргаю, прогоняя слезную пленку, мутящую зрение, и сглатываю мерзкий ком, забивший горло.

* * *

На общественное мнение мне всегда было насрать с высокой колокольни. Похер на все эти условности, навязанные ценности и комплексы, которые прививает окружение.

Я близко не семьянин и всех своих залетевших баб отправлял в абортарий ровным строем. Жизнь одна, и ее нужно прожить в кайф. Единственное, что меня всегда интересовало, — это секс во всех его проявлениях, бабки, комфорт, который можно за них купить, скорость и бухло, усиленное прочими веселящими веществами.

Нет, ну где-то на задворках затуманенного разномастным кайфом разума скреблась мыслишка, что внука родителям надо бы сделать. Ведь мать постоянно заводила слезную шарманку на эту тему, да и батя все чаще колотил кулаком обо всю мебель, требуя, чтобы я уже взялся за ум.

Сейчас я чувствую себя дебилом: думал времени вагон, а на самом деле уже и нет его почти. Но ничего, я все исправлю. Заделаю Агнии ребеночка и приведу к отцу. Пусть знает, что маленький Цербер на подходе. Точно будет сын — от моего семени девки не родятся.

Цель — это хорошо. За нее можно зацепиться и двигаться дальше, снося все препятствия. Это лучше, чем раскисать. Лучше, чем прощаться с ним. Лучше, чем заниматься бестолковым самобичеванием. Зашоренный, я просто двигаюсь к своей цели. Она все, что меня теперь заботит.

Захожу в дом и натыкаюсь на Рафу, который, разминая шею, выходит из серверной.

— Я тебе сказал, не оставлять ее одну, — накидываюсь я на шефа своей охраны, схватив его за грудки.

Его пиджак трещит, а мои руки тяжелеют от долбанувшего в кровь адреналина.

— Олег Владимирович, все хорошо, — успокаивает меня, позволяя трясти себя как боксерскую грушу. — Я приглядываю за Агнией Алексеевной. Вы же еще в прошлом году приказали установить по всему дому камеры. Даже санузлы как на ладони. Она спит. Уже час как.

— Я приказал с ней быть! — ору я, отпустив его и пихнув в грудь.

— Она плачет все время и трястись начинает, когда я подхожу. Я дал ей немного успокоительного, и Агния Алексеевна согласилась прилечь, если только я уйду. Ей очень плохо.

Смотрю на его сострадательную физиономию и просто стервенею. Возомнил себя ее спасителем. Тьфу, блядь. Как брутальный чел мог так раскиснуть? С другой стороны, в чем-то он прав. Если я хочу, чтобы Агния родила мне наследника, надо бы с ней помягче. Хотя не уверен, что смогу удержать себя в рамках. Сегодня с ней было хорошо: и на веранде, и тем более в ванной. До сих пор воспроизвожу момент, когда проник в нее с характерным звуком и ощутил давление, стискивающее со всех сторон прессом.

— Твоя задача — за Агнией приглядывать, а плохо ей или хорошо — не твоя забота, — выговариваю я.

— Я приглядываю за Агнией Алексеевной, — выдавливает Рафа, и мне становится ясно-понятно, что он на мою бабу неслабо так глаз положил.

Как ни странно, меня это забавляет. Я знаю, что, даже сдыхая с голоду, он не посмеет притронуться к моему куску мяса. Тем увлекательнее будет наблюдать, как он сохнет по Агнии, прекрасно зная, что я делаю с ней все, на что фантазии хватает. Абсолютно все. Я просто вижу, как у него в голове быстро сменяют друг друга кадры того, что я сотворил с ней в ванной. Интересно, сообразил Рафа, любитель миссионерской позы, что это был анал?

— Вот и гляди в оба, — бросаю я, уже намылившись в сторону лестницы.

Молчит. Только морду посуровее сделал. Цепанула его девчонка. Так же, как и меня, за живое задела. Вот только Агния моя. Пожизненно моя.

Прежде чем идти к ней, решаю принять душ, чтобы смыть с себя больничный дух. Скидываю пропитанные потом и ее страхом шмотки и встаю под полосующие холодные струи.

Изо всех сил стараюсь привести мысли в порядок. Я пытаюсь осознать, что бати скоро не станет. Пытаюсь впихнуть в себя это жуткое и вместе с тем важное знание, но все мысли только о ней. Агния — мое херово наваждение. Навязчивая фантазия, которую сколько ни воплощай в жизнь, все мало.

Скоро родит мне ребенка. А может, оно и хорошо? Может, она и достойна стать моей женой и матерью моего сына? Блядь, такой сумбур в башке, а я даже не обдолбан. Во всяком случае, сильно.

Не заморачиваюсь на то, чтобы одеться. Просто обвязываю вокруг бедер полотенце и иду к ней, ощущая, как вода испаряется на пышущем жаром теле.

Тихо вхожу в тускло освещенную спальню и сажусь на край кровати. Спит. Бледные губы приоткрыты, а бровки скорбно сдвинуты у переносицы. Ни грамма косметики — только невинность и чистота. Сколько ни старайся, а из такой развратную шлюху не слепить. Да, я определенно хочу, чтобы она залетела и была еще больше моя, с моим ребенком внутри.

Протягиваю к ней руку и убираю со влажного лба налипшие волосинки. В памяти вспыхивают все те разы, когда я наматывал ее блондинистую гриву на кулак и раскладывал где ни попадя.

Провожу ватными пальцами по обнаженному плечу. Вздрогнула, застонала. Жестко я ее. Может, и не заслужила? Глупости. Просто цену себе набивает, строит недотрогу.

Первый раз у меня такое, чтобы одной бабы хватало. Уже сбился, какой месяц подряд не окучиваю никого, кроме Агнии. Вот даже плечика коснулся и уже возбудился. Постоянное сопротивление на разрыв круче любой виагры. Она первая, кто сопротивляется так долго и так остервенело.

Распахнула глаза и посмотрела на меня затуманенным взглядом. Сообразила, что уже не спит и дернулась всем телом. Нелепыми, отрывистыми движениями отползает от меня на другой конец кровати. Словно это может спасти.

Наблюдаю, как Агния спрыгивает с кровати и застывает, бешено озираясь по сторонам, и, не зная куда деться. Я слышу, как у нее стучат зубы, вижу, как глазки раскрываются на пол-лица, а зрачки — расширяются.

Шмыгнула бы мышкой в ванную, но туалеты и душевые для Агнии к неудаче. Хотя тут как посмотреть — может, Асе реально в кайф, когда я загибаю ее в душе или над раковиной и деру в свое удовольствие.

Скрещиваю руки на груди и позволяю чертовой кровати послужить очень условным и временным разделителем.

— Не трясись уже, — усмехаюсь я, глядя на ее руки, которые не то чтобы дрожат, а уже подергиваются. — Не трону. Пока. Поговорить пришел.

— О чем? — спрашивает своим мелодичным, дрожащим аки хрустальная люстра голоском.

— У меня к тебе предложение, Агния. Я решил тебя отпустить, но при одном условии, — цепляю я ее на крючок, сразу предложив самое лакомое.

— Каком? — блеет она, пытаясь понять, в чем заключается моя новая игра.

Да, я немножко садист, но и она та еще мазохистка, любительница игр в изнасилование.

— Роди мне сына и свободна, — тут же перехожу к делу. — Слово даю, что возвращать не буду.

Вот сказал это и задумался: я бы реально выполнил обещание? Фигня. С какого хера мне вообще ее отпускать? Но пусть уже замотивируется идеальной морковкой. Родит и сама никуда не денется.

— А что будет с ребенком? — заикается Ася, а глазки наполняются слезами.

Ее трепещущее тело скрыто от меня только лишь тонкой ночнушкой, и я уже представляю, как сорву ее прямо сейчас. С удовольствием превращу в лоскутки.

— Ребенок мой, и останется со мной, — говорю как есть, не юлю. — У него будет штат нянек и, вообще, все самое лучшее, что можно купить за деньги. Да и что может дать такая мамаша, как ты?

— Я никогда не оставлю тебе своего ребенка, — выпаливает она, задыхаясь словами. — Никогда.

Вот ты как, Агния. Опять зубки показываешь. Все не уймешься никак, и ничему жизнь тебя не учит. Давай бейся, сопротивляйся. Я это люблю. Меня это возбуждает.

— Это еще почему? — делаю шаг вперед, отчего Ася вздрагивает и налетает спиной на комод. — У ребенка будет все, и даже больше. Другие только мечтать о таком могут, а ты вновь морду гнешь, принцесса.

— Олег, ты наркоман, — шепчет она, на каждом слове теряя свою больную храбрость.

Морали мне читать решила. Ее папка, который сбежал от блаженной мамаши, наркоманом не был, но перед тем как свалить в закат, успел сделать сынишку-полудурка. Херня все это. От таких маскулинных мужиков, как я, рождаются сильные здоровые дети, если, конечно, их мамка по рукам перед зачатием не ходила. А Агния мне досталась чистенькая, без следов других мужиков в матке.

— Насрать, — прикрикиваю я на нее, — но, если тебя это так волнует, я завяжу со «снежком», пока бейбика не заделаем.

— Нет, ни за что. Я знаю, что ты меня никогда не отпустишь. Я не хочу, чтобы в заложниках у такого монстра, как ты, оказался еще и мой ребенок.

— Я купил тебя и буду использовать, как захочу, — ору я и заскакиваю на кровать.

Зарвавшаяся кукла. Сейчас я ей покажу, как от меня нос гнуть. В один прыжок оказываюсь рядом с Агнией и хватаю ее за руку. Дергаю на себя и заваливаю на кровать. Пытается смыться, но от страха тело не повинуется. Я же на адреналине работаю как часы.

Вжимаю рыпающуюся девчонку в матрас и осёдлываю. Ася упирает мне в грудь ладошки и пытается оттолкнуть. Хер там. Хватаю разом оба запястья и вздергиваю руки над ее головой.

— Нет, — рычит Агния сорванным голосом.

Я не без наслаждения срываю с нее сорочку и закрытые бабкинские трусы и провожу пальцем по шее. Обвожу затвердевшие горошины сосков и тяну палец вниз, пока не упираюсь в основание клитора. Раскрываю сухие складочки и проталкиваю в тёплое, дрожащее пространство палец.

Она пытается вывернуться, но я жестко сковываю ее бедра коленями.

— А теперь поговорим по-взрослому. Теперь ты меня услышишь. Любая баба лучше воспринимает сказанное мужиком, когда лежит на спине с широко раздвинутыми ногами.

— Зачем тебе, вообще, ребенок? — уходя в истерику, спрашивает она.

— Успокойся, — шепчу над ухом, поглаживая твердеющую горошинку клитора. — Лучше нам договориться по-хорошему. Мои родители хотят внука, а я — сына.

Продолжаю мягко ее возбуждать, чтобы понимала, что я могу быть нежным и ласковым, если она не будет вести себя как херова мажорка. Двигаю внутри нее пальцем, наслаждаясь хлюпающими звуками.

— Почему я? — спрашивает, отвернувшись от меня

— Потому что я так захотел.

— Я не могу, — всхлипывает она, разрываемая эмоциями.

— Не можешь. Должна. Я тебя купил. И буду пользовать, как захочу. Как готовую дать во все дырки шлюху. Или как инкубатор, — напутствую мою капризную принцессу, засадив палец до основания.

— Ты можешь насиловать меня сколько угодно, — выдает Ася, активно заерзав подо мной, — но я не собираюсь рожать от монстра.

Ее презрительный взгляд как пощечина. Оборзевшая ванильная принцесса.

— Я больше такого не предложу, Агния, — повышаю голос. — Просрала ты свой единственный шанс уйти от меня. Теперь все будет так, как я захочу.

Отпускаю ее руки и вдавливаю пальцы здоровой руки во впалые щеки. Заставляю смотреть себе в глаза. Вижу там ненависть и страх.

— Есть вещи, над которыми ты не властен, — выдает она картонную фразочку, которую, наверное, в книжке вычитала.

Она меня недооценивает. Я умею наказывать очень по-разному. И лучше со мной дружить.

— Ошибаешься, — шепчу ей на ушко. — Хочешь, чтобы я прекратил и ушел? — спрашиваю, втолкнув в нее еще один палец.

— Я хочу, чтобы ты отстал от меня, — выдает, сглотнув стон. Тело честнее, чем она.

— Будь по-твоему, — ухмыляюсь я, предвкушая дальнейшие действия.

Я вытаскиваю из нее пальцы, встаю на колени, продолжая фиксировать девчонку ногами, и хватаю тряпки, которые остались от ее сорочки. Делаю петлю и затягиваю закрученную жгутом тряпку вокруг ее запястий.

— Что ты делаешь? — выкрикивает она истерично.

— Сейчас поймешь, — бросаю я, подтаскивая Агнию к изголовью.

Обвязываю свободный конец импровизированной веревки вокруг прутьев так плотно, что ее пальцы касаются металла. Агния дрожит так сильно, что аж кровать сотрясается.

Встаю напротив и любуюсь своей работой. Обнаженное тело, привязанное к кровати. Красивая сучка — волосы эти русалочьи и холмик светлой поросли на лобке.

Держу пари, сейчас, пока слабо трепыхается, так и ждет, когда я ей уже засажу. Но весь прикол в том, что я так Асю и оставлю. Пусть подумает. До онемения рук и отчаяния.

Молча иду к двери.

— Отвяжи меня, Олег, пожалуйста, — летит в спину плаксиво-гнусавая мольба.

— Ты же хотела остаться одна, — останавливаюсь я и оборачиваюсь. — Подумай о моем предложении хорошенько. Рафа зайдет к тебе, как порешает все делишки.

— Олег, не надо, — умоляет она, ревя в голос. — Прошу тебя, не уходи.

— Да, Агния, ты верно поняла. Будет очень неловко, когда он войдет и увидит тебя обнаженной у позорного столба. Но сама напросилась.

Ощущая приятную почти до оргазма дрожь, выхожу из комнаты и захлопываю за собой дверь.