Глава 11. Агния

Сотрясение мозга средней тяжести, два сломанных ребра, раздробленные кости правой кисти, множественные гематомы… Я повторяю этот список как считалочку. Хватаюсь пальцами за обшарпанный подоконник и наваливаюсь на него поясницей, потому что пол плывет под ногами.

Вероятно, еще никто не испытывал в пропитанных болью и страданиями стенах "Склифа" такого воодушевления. Я была здесь пару лет назад — меня привезли на "скорой", когда я сломала руку, катаясь на роликах. Мне тогда было больно и страшно, и мама без конца подбадривала меня и обнимала. Сейчас же меня сопровождает хмурый Рафа, а сердце поет. С такими травмами Цербер не сможет терзать меня еще очень долго. Надеюсь, ниже пояса тоже есть повреждения.

— Девушка, вам плохо? — спрашивает сердобольная тетечка, усердно трущая пол рядом с моими ногами.

— Нет, — отвечаю так громко, что мой голос разносится по больничному коридору обволакивающим эхом, а потом добавляю едва слышно: — Мне очень хорошо.

— Ну ладно, — бормочет санитарка, заметив мою странную слишком широкую и неуместную для приемной травматологии улыбку.

Уже сегодня вечером я поеду домой и буду спать в своей постели, ведь Церберу будет не до меня. Жаль только, что он молодой и сильный, и травмы вряд ли станут фатальными. Я усилием воли одергиваю себя — нельзя желать кому-то смерти, даже Церберу. Я не такая, как он, меня не так воспитывали.

К мерным постукиваниям швабры о стены примешиваются четкие, чеканные шаги. Мне даже смотреть в ту сторону не нужно, чтобы определить, что это Рафа. Ты выучиваешь своих мучителей на зубок, как «Отче наш» или таблицу умножения. Различаешь их шаги, мгновенно просыпаешься от звука голоса, можешь предугадать действия. Вот только тебе это не помогает.

Он летит по коридору так быстро, что белый халат, накинутый на плечи, развивается как плащ. Я пытаюсь совладать с уголочками губ, которые так и тянутся вверх.

— Как он? — спрашиваю я, стараясь казаться обеспокоенной.

Рафа молча берет меня за руку, и мне стоит огромных усилий не выдернуть ее из сомкнувшихся капканом пальцев — так мне противно, когда они меня касаются. Белки его глаз настолько красные из-за полопавшихся капилляров, что кажется, что мой надсмотрщик не спал уже неделю. Его пальцы все такие же твердые и уверенные, а вот под глазом дергается жилка — нервный тик суровый начальник охраны скрыть не в состоянии.

— Олега Владимировича избили какие-то подонки рядом с клубом. Его жизнь вне опасности, но он сильно пострадал. Пойдемте, Агния, — еще крепче сжимает мою руку и тянет за собой.

— Куда? — не понимаю я.

— Олег Владимирович очень хочет вас видеть, — бросает, утягивая меня вглубь коридора.

— Он уже пришел в себя? — спрашиваю я, приходя в ужас.

— Да, ему уже прооперировали руку, и Олег Владимирович отошел от наркоза. Вы нужны ему Агния.

Во мне борются два чувства. С одной стороны, я хочу увидеть, что с ним стало, а с другой, мне страшно, что я не смогу притвориться, что сострадаю ему. А должна.

— Все не так плохо, да? — прощупываю я его невинными вопросами.

— Олег Владимирович здоровый и сильный и быстро восстановится, — уверяет меня Рафа и накидывает на мои плечи пахнущий хлоркой халат.

Он открывает дверь нужной палаты, и я вхожу, не чувствуя пола под ногами.

Прижимаюсь спиной к стене, чтобы не упасть. Я надеялась, что он спит, но Цербер смотрит на меня одним глазом и кривит в жуткой усмешке разбитые губы. Одна сторона его лица заплыла огромной гематомой, которая полностью закрыла второй глаз и перекосила рот.

Его правая рука лежит поверх одеяла, замотанная бинтами, на которых проступили кровавые пятна. В другую руку воткнута капельница, а грудь вся в кровоподтеках. Цербер смотрит на меня и молчит. Смотрит так, словно это я виновата в случившемся. Как если бы он нащупал связь между тем, что сделал со мной в клубе и внезапным возмездием.

— Что, Агния, довольна? Хорошо тебе? Потекла от удовольствия? — хрипло выплевывает он издевательские вопросы-упреки.

— Нет, нет, — лепечу я, стараясь скрыть свои истинные чувства. — Как ты можешь так говорить, Олег?

— Подойди, — приказывает он.

Меня и больничную койку разделяют шагов двадцать, не больше. Но ноги не несут. Мне подташнивает от удушливого запаха больницы и его злобы, которая вдруг обрушилась на меня.

— Чего встала, Агния? Подошла быстро, — повышает он голос и тут же закашливается.

Я повинуюсь. Могу убежать — он же за мной не кинется, но повинуюсь рефлексу.

— Тебе что-нибудь нужно, Олег? — спрашиваю я, стараясь держаться чуть поодаль, чтобы он не дотянулся до меня нетронутой рукой.

— Наклонись, — бросает он своим излюбленным барским тоном.

Я склоняюсь над ним, придерживая руками распущенные волосы. Цербер резко хватает меня за шею и притягивает к себе так близко, что я касаюсь губами его уха. Давит так сильно, что в глазах темнеет.

— Что ты делаешь, Олег? — хриплю я, пытаясь вырваться.

— Не строй иллюзий, Ася, — шипит он. — Ничто нас с тобой не разлучит. Если понадобится, я из мертвых восстану, чтобы опять быть с тобой. Никуда ты от меня не денешься и не избавишься, поняла?

— Да, — шепчу я, задыхаясь.

Он резко отпускает меня, и я вцепляюсь в спинку кровати, хватая открытым ртом воздух.

— Ты спросила, нужно ли мне чего, — продолжает он мучить меня. — Я тебя хочу. Ляг рядом и обними меня.

— Олег, ты же после операции. Я не хочу тебе навредить, — увиливаю я от ужаса, который он предлагает.

— Не навредишь больше, чем есть. Давай, полечи своего мужчину.

Он совсем спятил. Совсем. Даже полуживой пытается сделать мне больно.

Я повинуюсь. Повиновение уже вошло у меня в привычку. Я снимаю кроссовки и аккуратно ложусь рядом, стараясь не потревожить его покалеченную руку.

— Поцелуй меня и погладь по голове, — проговаривает глухим голосом.

Я касаюсь губами его раскуроченной щеки и ладонью провожу по волосам. Любое чудовище хочет, чтобы его полюбили. Цербер тоже хочет.

Я никогда не смогу этого сделать. Но я притворюсь, что покорилась и начала испытывать чувства подобно жертвам Стокгольмского синдрома. Я стану его слабым местом и однажды разрушу Цербера изнутри.

2 месяца спустя.

Я смотрю в светлеющий потолок и стараюсь дышать так медленно, как только могу — так я минимально чувствую его тяжелую руку, давящую на грудь. Этот человек — настоящий зверь. Как только его выписали из больницы, Цербер сразу же вернулся к старым привычкам, не особо обращая внимания на сломанные ребра и сотрясение мозга.

Он закидывает ногу мне на живот и как добычу в силке подтаскивает к себе. Прижимает меня к груди, опутав руками и ногами. Я послушно затихаю в душной ловушке, которая пульсирует мышцами и не дает даже лишний раз вздохнуть.

— Почему ты не спишь, Агния? — его глубокий, с хрипотцой голос словно выцарапывает душу.

— Олег, завтра возвращаются мама и Никита, — начинаю я издалека.

Я точно знаю, что домой он меня не отпустит, но все же пытаюсь уговорить Цербера не шокировать маму, по которой я очень соскучилась.

— И что с того? — проговаривает ворчливо и проводит кончиком языка по моей шее.

— Прошу тебя, отпусти меня домой. У мамы слабое сердце. Она просто не переживет того, что я живу с тобой и…

— Мамка не переживет, что ее чистенькую принцессу вне брака трахает взрослый мужик? — усмехается он и запускает пальцы здоровой руки мне в трусики.

Он заставляет меня раздвинуть бедра и просовывает руку глубже, уложив горячие пальцы на мою промежность.

Цербер просто свихнут на сексе, и у него есть две любимые забавы. Цербера возбуждает связывание. Чаще всего он стягивает мне руки за спиной собственным галстуком и берет грубо и жестко. Иногда он усугубляет эту пытку: накидывает петлю второго галстука мне на шею и затягивает его каждый раз, когда входит в меня максимально глубоко. В такие моменты я ненавижу его всей душой, но другая его мерзкая стратегия еще хуже, потому что тогда я начинаю ненавидеть себя. Этому извращенцу принципиально, чтобы я кончала от его рук хотя бы раз в день. И чтобы этого достичь, Цербер ласкает и трахает меня пальцами. Я не хочу, чтобы с ним ассоциировалось что-то настолько яркое и приятное, как оргазм, и он знает, что принесенное его руками удовольствие — это худшее унижение.

— Олег, я тебя очень прошу, позволь мне жить дома. Я буду проводить с тобой все свободное время, только чтобы мама не знала, — заготовленная речь вмиг выветривается из головы от его близости и действий, и я несу наивную чушь.

Я забавляю его как котенок, бегающий за точкой лазерной указки.

— Ты моя, Агния. Мне не нужно, чтобы ты мне уделяла время, которое и так мое. Я тебя купил, — шепчет мне на ухо и все трет настойчивыми круговыми движения набухший от прилившей крови клитор.

Как же я ненавижу себя в такие минуты. Теряю контроль над собственным телом и радую его помимо собственной воли.

— Я буду делать так, как ты хочешь, — уверяю я. — Ты же обещал, что позаботишься обо мне и моей семье, если я буду послушной. Позволь мне побыть с ними.

— Ты и так сделаешь все, что я пожелаю, — обещает он и вталкивает в меня палец.

Я такая мокрая, что он входит легко и с противным хлюпаньем. Я чувствую, как мигают мои мышцы, схватывая его палец, а член Цербера, прижатый к моему бедру, твердеет.

— Пожалуйста, Олег, — всхлипываю я то ли от того, что он со мной делает, то ли из-за того, что очень соскучилась по маме и братику.

— Я подумаю, отпустить ли тебя на время, ты ведь была такой славной медсестричкой, — усмехается Цербер.

Он все наращивает амплитуду движений. Этот дьявол знает, как сделать так, чтобы собственное тело вновь меня предало. Мышцы внизу живота стягиваются в пульсирующий комок, который горит огнем. Цербер всасывает в рот кожу на шее, чтобы на мне появился очередной уродливый засос, и эта боль становится последней каплей, переполнившей сосуд. Я кончаю, кусая губы, и словно лечу вниз. Его руки крепко прижимают меня к кровати. А я так хочу сбежать.

Я знаю, что будет дальше. Сейчас он уткнет меня лицом в подушку, крепко свяжет запястья и вновь надругается, заставляя меня признаваться в том, что я сама этого хочу.

Спасительный телефонный звонок. Настойчивый, громкий, отвлекающий его от меня.

— На хер всех, — рычит Цербер и тянется к смартфону, чтобы сбросить звонок, но увидев номер, меняется в лице. — Слушаю, — отвечает он, вскочив на ноги. — Ну наконец-то, долго копались. Сейчас буду.

— Ты уезжаешь? — осторожно спрашиваю я.

— Как ты наблюдательна, — язвит он. — Ладно, Агния, я сегодня добрый. Поезжай с Рафой в аэропорт, а потом можешь поехать с маменькой и братцем домой. Вечером заеду за тобой и заберу. Объясняйся с семейкой как хочешь. Можешь соврать, что я подвезу тебя до дома подружки-шаболды. — Он быстро находит что-то на телефоне и кидает его мне. — Вот, кстати, полюбуйся на нашу с ней переписку.

Я сухо сглатываю и обхватываю телефон дрожащими пальцами. Листаю их переписку: Цербер ограничивается короткими, пошлыми фразами, типа «Классная жопа» или «Сиськи ничего», а Алекс… Господи, это реально моя Алекс бесстыдно предлагается ему в сообщениях и шлет откровенные фото?

— Спасибо тебе, Олег, — выталкивая я из себя благодарность и возвращаю ему телефон.

— За интересную переписку? — вновь поддевает он меня. — Агния, я единственный человек в твоей жизни, который ведет себя с тобой максимально честно. Видишь ли, принцесса, настоящая жизнь далека от розовых облаков. Она грязная как настоящий секс. Рафинированный трах, как в твоих влажных мечтах, не приносит удовольствия. Кайфуешь только от грубого и максимально откровенного секса, замаранного телесными жидкостями.

— Спасибо, что отпускаешь к маме, — поясняю я, морщась от его мерзкой тирады.

— Помоги мне одеться и поцелуй на прощанье, — приказывает Цербер, помрачнев.

Я быстро соскальзываю с влажных простыней и начинаю суетиться вокруг Цербера. Так как пальцы его правой руки все еще плохо работают, я помогаю ему одеваться и раздеваться. В этом для Олега Цербера особый кайф, а для меня — новая пытка.

Я подаю Церберу рубашку, и он продевает в рукав здоровую руку, а больную одеваю я. Расправляю выглаженную тонкую ткань на плечах и застегиваю ряд мелких пуговок. Он протягивает мне руки, и я защелкиваю запонки, продев их в петли на манжетах.

Его покалеченная рука все еще затянута тейпами телесного цвета. Та самая рука, которая столько раз меня насиловала. Хоть он и продолжает делать это левой рукой, все же я получаю удовольствие, когда вижу только лишь четыре пальца — мизинец пришлось ампутировать, так он был поврежден.

Я беру брюки и подаю ему. Цербер продевает мускулистые ноги в брючины, и я тяну пояс вверх. Торопливо застегиваю ширинку и затягиваю ремень. Руки трясутся так сильно, что я не сразу попадаю кусочком металла в крохотную дырочку. Часто такие одевания заканчиваются очередным изнасилованием.

— Мы бы с тобой продолжили, Агния. Ох, как бы продолжили, но надо ехать.

— Что-то случилось? — спрашиваю я, стараясь казаться спокойной.

— Случится. Я скоро переломаю все кости тем, кто посмел со мной связаться. Заодно и узнаю, чей это был заказ.

— Так это была не случайность? — продолжаю я осторожно выспрашивать жизненно важную для меня информацию.

— Агния, глупая ты моя овечка, такая наивная. Не бывает таких случайностей, — произносит он тоном, которым обычно говорят с умственно неполноценными, и притягивает меня к себе. — Иди сюда, поцелуй меня.

Он грубо хватает меня за волосы на затылке, болезненно дергает назад и впивается в мои искусанные губы. Давит на зубы, заставляя их разжать, и засовывает язык так глубоко, что мне приходится прогнуться в пояснице, чтобы не подавиться.

Я парю над землей, и уже неважно, что он делает. Есть кто-то, кто пытается свалить Цербера, и этот неизвестный сильный, раз не побоялся сделать с ним такое. Вот только почему этот доброжелатель его не убил?

— Продолжим вечером, Агния, — издевательски обещает он и почти отталкивает меня от себя.

Так всегда. Цербер уничтожает мое личное пространство, выворачивает мое интимное наизнанку и делает его собственным достоянием. А потом, поняв, что такая близость и для него опасна, резко отталкивает. Ненадолго. Просто чтобы через пару часов присвоить меня себя еще более агрессивно.

Я машинально киваю и, про себя считая до ста, жду, пока он соберется и оставит меня одну.

Цербер тщательно зачесывает волосы назад, обливается парфюмом с ароматом «табак-ваниль» и прокатывается по мне пристальным, похотливым взглядом.

— До вечера, — рявкает он и выходит, захлопнув за собой дверь.

Еще какое-то время я стою, словно приклеенная к полу, и только когда на лестнице стихают его тяжелый шаги, бросаюсь в ванную. Место, где он впервые осквернил мое тело, часто становится для меня убежищем.

Я долго чищу зубы и полощу рот, а потом включаю максимально горячую воду и забиваюсь в угол душевой кабины. Подтягиваю колени к подбородку, утыкаюсь в них носом и, наконец, позволяю себе разреветься.

На этот раз это слезы облегчения. Скоро я увижу маму и брата и поеду домой. А там, возможно, вновь вмешается безымянный доброжелатель и спасет меня от чудовища.

Я сижу под водой, пока подушечки на пальцах не становятся рыхлыми и морщинистыми, а тело не начинает ломить от жара. Тогда я выбираюсь из-под полосующих кожу струй и закутываюсь в пушистый халат.

Я привожу себя в порядок. Пока замазываю чернеющие синяки под глазами и румяню бледные щеки, репетирую улыбку — счастливую и беззаботную, такую неправдоподобную.

Я укладываю волосы в хаотичные локоны, надеваю красивое платье и туфли на высоких каблуках, касаюсь губ помадой. Теперь уход за собой не доставляет никакого удовольствия. Какой смысл наряжать и причесывать сломанную куклу?

Выхожу из дома с таким чувством будто выбралась из казематов, и натыкаюсь на Рафу. Он курит на крыльце и поджидает меня. Последнее время этот неадекватный в своей верности любимому хозяину тип старается быть ближе ко мне — подбирается, подползая на брюхе.

— Доброе утро, Агния, — проговаривает Рафа, который разве что хвостом не виляет.

Верный пес, который решил прибиться к ногам постоянной игрушки босса, поспешно втирает окурок в асфальт и подает мне руку, чтобы я могла спуститься с трех низких ступенек.

Я не противлюсь. Позволяю ему коснуться себя. Его руки шершавые, словно кожа на подушечках пальцев чем-то сожжена.

Я оказываюсь на дорожке, и он ждет еще по меньшей мере пару лишних секунд, прежде чем разжать пальцы и отпустить меня. Мой конвоир думает, что я не замечаю, как он старается продлить любой наш физический контакт. Но меня не провести — еще секунда, и я бы начала паниковать. Мне хочется надеть скафандр — лишь бы больше не чувствовать чужих рук на своем теле.

— Доброе, — улыбаюсь я через силу и спешу к его дежурному джипу, такому же мрачному, как и водитель.

Рафа услужливо открывает дверь, и я ныряю в охлажденный кондиционером салон, где сегодня очень странно пахнет. Так сладко и навязчиво, что щекочет в носу и начинают слезиться глаза. Чихаю, зажав рот и нос ладонями.

— Будьте здоровы, — отзывается он и, сев за руль, протягивает мне маленький букетик ландышей.

Вот почему меня затошнило, и стало свербеть в носу. Не переношу удушливый запах этих крошечных цветочков. И все же принимаю букет, кивнув и улыбнувшись.

Ловлю свое отражение в зеркале заднего вида. Чтобы мама ничего не заподозрила, я очень постаралась с камуфляжем. Даже стала немного похожа на прежнюю Агнию, беззаботную и ухоженную. Вот только глаза тусклые, как у старой игрушки с запылившимися стеклянными бусинками.

Мужчины не замечают того, что творится у тебя с глазами — неважно блестят они, или в глубине плещется боль, лишь бы была милая мордашка и пригодное тело, в которое можно повтыкать.

— Это вам, — сконфуженно поясняет он.

— Зачем? — спрашиваю я, полосуя его странные чувства воображаемой бритвой.

— Просто, когда я сегодня ехал на работу, увидел торгующую ими бабульку у обочины, и решил купить. Они напоминают вас.

— Чем же? — спрашиваю безучастно.

— Такие же хрупкие и нежные.

Его комплимент словно издевка. Он видит, какая я хрупкая, но отказывается замечать, как жестоко Цербер уничтожает меня, топча ногами.

— Спасибо, я подарю их маме, — отвечаю вежливо и холодно, положив букет подальше от себя.

— Конечно, Агния. — Он выезжает на дорогу. — Так едем во Внуково да?

— Да, — улыбаюсь я, вспомнив, что скоро обниму маму. — Зови меня Асей. Так все близкие делают.

Хорошо. Чем ближе он меня воспринимает, тем скорее заметит, что со мной творит Цербер. Точнее, не сможет уже закрывать на это глаза.

— Вы прекрасно выглядите сегодня, Ася, — тут же попадает он в мою ловушку. Прост как три копейки. — Я не имею в виду, что обычно плохо, просто сегодня… — запинается, не зная, как продолжить неуклюжий комплимент.

— Я поняла, — помогаю этому неотесанному мужику со статью медведя выбраться из неловкого положения. — Как сегодня с пробками? Долго ехать?

— Нет, нам повезло, всего три балла. За полчаса доберемся. Соскучились, наверное?

— Конечно, — кратко отвечаю я, не желая делиться с ним сокровенным.

— Вашему брату лучше, Ася? — не может облапать меня буквально, так решил сделать то же самое с моим именем.

— Мама сказала, что ему гораздо лучше, — отвечаю я вежливо, но не намереваясь продолжать этот разговор.

Я просто уверена, что они с Цербером обсуждают, что этот монстр со мной делает, и оба ржут, отпуская сальные шуточки. Содрогаюсь от омерзения. Или, может, меня мутит от душного запаха ландышей, который заполнил весь салон? Открываю окно и делаю глоток свежего воздуха.

* * *

Я стою посреди жужжащего, словно улей, и переполненного людьми зала ожидания и выискиваю глазами маму и братика. Сначала я замечаю яркий чемодан, разрисованный крупными ромашками, а потом — красную футболку Никитки с пандой на груди. Мама ведет его за руку, и брат идет спокойно, не капризничая и не застывая на месте, словно и не болен.

Впервые за эти ужасные месяцы сердце в груди подскакивает от радости, а нет от невыносимого горя. Я срываюсь с места и, лавируя в толпе, бегу к ним. Бросаюсь маме на шею, едва сдерживая слезы.

Я хватаюсь за нее, словно, если не буду крепко держаться, мама пропадет, и вдыхаю запах «Шанель номер пять». Я не знаю, как это возможно, но уверена, что мама спасет меня. Это же мама. Она заберет меня у Цербера и все.

Наконец я отрываюсь от ее груди, и мама всматривается в мое лицо, обхватив его тонкими пальцами. Никита вцепился в мою юбку и теребит тонкий пояс, обвивающий мою талию.

— Доченька моя, ты так изменилась, — проговаривает мама, считав каждую новую мимическую морщинку на моем лице. — Будто повзрослела.

Я повзрослела, мама, потому что он сделал меня женщиной помимо моей воли. Живя с Цербером, я состарилась на тысячу лет разом. Он, как паразит, высосал из меня все, растоптал мои честь и достоинство.

— Я просто очень соскучилась.

— Ты моя хорошая, Асечка. Мы тоже скучали, но лечение помогло. За это огромное спасибо Олегу. Без него мы бы не потянули целых три месяца в Швейцарии, терапию и лекарства. Он святой человек, и о тебе заботился.

Я улыбаюсь горькой, как полынь, улыбкой. Еле сдерживаюсь, чтобы не рассказать все о «благодетеле» прямо здесь и сейчас. Почему молчу? Рот мне заклеивает липкий, холодный страх. Я боюсь, что мама просто не поверит мне.

— Верно, мам, — проговариваю я. — Пойдемте. Я очень хочу домой.

Мама смотрит на меня встревоженным взглядом. Она и представить себе не может, что за три месяца я заезжала домой всего один раз. Он дал мне тогда пятнадцать минут, чтобы я могла забрать личные вещи, которые стали мне хоть каким-то утешением.

— С возвращением, — угловато улыбается Рафа и подхватывает чемоданы.

— Спасибо, — отзывается мама и тепло улыбается моему тюремщику, который бы тоже не отказался меня помучить, если бы не преклонялся перед своим хозяином.

Я подхватываю Никитку на руки, и мы идем к машине, припаркованной снаружи.

Я сажаю брата на заднее сиденье и пристегиваю ремнем безопасности, сажусь сама и умоляюще смотрю на маму.

— Чтобы вам не было тесно я сяду вперед, — объясняет он, уже собираясь захлопнуть дверь.

— Нет, мам, давай с нами. Прошу тебя.

Мама кивает и забирается на заднее сиденье. Я оказываюсь между ней и Никитой. Меня обнимают их ласковые руки, и кажется, что ничто не выцарапает меня из этого уютного кокона. Даже Цербер.

Я обнимаю, прижавшегося ко мне братика, и укладываю голову на мамино плечо. Лишь бы эта поездка подольше не заканчивалась.

* * *

Я тщательно встряхиваю кубики в сложенных ковшиком ладонях и выбрасываю их на середину поля — восемь точек в сумме. Беру свою фишку, металлический наперсток, и отсчитываю восемь полей — оказываюсь в синей зоне. Ставлю туда наперсток, специально столкнув его зеленый домик.

Рафа аккуратно возвращает пластиковый домик на место, поставив его вплотную к моей фишке и, скривив губы в подобии приветливой улыбки, озвучивает результат моего хода:

— Вы должны мне арендную плату, Ася.

Должна. Я должна всем. Семье. Церберу. Его прихвостню. Но только не себе. Единственное, что можно, — это дышать, когда хозяин дарует тебе короткую передышку. Как сейчас, например. Со стороны, если не знать, что я заложница Цербера и живу в его кошмарной тени, мы все похожи на обычную семью. Мы с мамой уже уложили Никиту и решили поиграть в монополию. Понятно, что мама и моего конвоира пригласила принять участие в семейных посиделках. Они крадут у меня все. Даже последние крохи прежней счастливой жизни.

Теплый ламповый вечер. Вот только я не могу расслабиться под взглядом Рафы, который то и дело останавливается на мне. Ненадолго, но от этого он не становится менее грязным.

— Алексей, что же вы к Асе все на «вы» обращаетесь? — спрашивает мама, тепло улыбнувшись и заткнув за ухо прядь волос цвета выбеленного льна. — Она же девочка совсем, почти вдвое младше вас.

Мои виски сжимает горячим металлическим обручем. Я судорожно пытаюсь сообразить, как объяснить это маме, пока Рафа не выболтал, что я живу с Цербером.

— Это Алексей просто так шутит, — почти выкрикиваю я, взглядом умоляя Рафу не выдавать меня.

— Агния Алексеевна все время такая серьезная, что я действительно так шучу, — неожиданно поддерживает он меня, и я облегченно выдыхаю, хотя виски пульсируют все сильнее.

— Это точно, — мама гладит меня по спине. — Ася всегда у нас такая была. Научилась читать в четыре года и везде таскала с собой книжки. Так забавно было наблюдать, как эта крошка с белокурыми хвостиками пыхтит и тащит с полки книгу, которая ей не по размеру и не по возрасту.

— Агния необыкновенная, — выдает этот болван Рафа и тут же сконфуженно замолкает.

— Именно так, — подтверждает мама с гордостью. Кажется, она не обратила на его слова особого внимания, сочтя их обычной лестью.

— Чей следующий ход? — спрашиваю я, пытаясь отвлечь внимание на игру.

— Ась, давайте сделаем паузу? — предлагает мама. — Пойдем приготовим чай. Олег скоро приедет, хочу, чтобы все было готово.

Ее слова для меня как пощечина. Хотя нет, не так. Они куда хуже. Я готова позволить Церберу бить и насиловать меня, только бы он не издевался надо мной при маме.

— Хорошо, — соглашаюсь я и резко встаю.

Задеваю юбкой край игрового поля, и оно летит на пол вместе со всеми фишками, карточками и игровой валютой. Мы с Рафой настолько синхронно бросаемся все это собирать, что чуть не сталкиваемся лбами. Я протягиваю руку к своей фишке, которая откатилась к ножке стола, но он меня опережает, и я натыкаюсь на его медвежью лапу, а потом — на взгляд. Умоляющий, собачий.

— Ася, идите, — проговаривает тихо, убирая от меня руку. — Я все соберу.

Я молча киваю и поднимаюсь на ноги. Рафа много на себя берет, когда рядом нет Цербера. Возомнил себя моим кавалером, другом семьи, а на самом деле просто пес, решивший, что может пускать слюни на кусок мяса, который выбрал хозяин.

Мама обнимает меня за плечи, и мы идем на кухню. Я тут же начинаю суетиться по хозяйству. Не могу подпустить ее близко. Таюсь от любимой мамы, потому что очень боюсь, что боль, которую я сдерживаю из последних сил, вырвется наружу.

Я ставлю на стол узорчатый заварочный чайник и заглядываю под салфетку, которой накрыто большое, еще теплое блюдо. Хворост. Противный, жирный, слишком сладкий десерт, который я с детства ненавижу.

— Мам, зачем ты это приготовила? — спрашиваю, брезгливо опустив салфетку, на которой проступают жирные пятна.

— Ась, ну что ты как ребенок? — мягко журит она меня. — Это любимый десерт Олега. Помнишь, он как-то рассказывал, что бабушка ему такой готовила? Решила порадовать гостя. Он все-таки так нам помог.

Я, едва сдерживая слезы, поворачиваюсь к ней спиной и принимаюсь ополаскивать тонкий фарфор кипятком.

— Хорошо, мам. Конечно. Без проблем, — выталкиваю слова по одному, следя, чтобы голос не дрожал.

— Ну не дуйся, любовь моя, — мама обнимает меня за плечи, и я вновь в ее теплом защитном поле. — Расскажи мне, что случилось с Олегом. Алексей что-то говорил, но очень обрывочно.

— На него напали грабители ночью, — сухо поясняю я, смакуя слова.

— Какой кошмар, Асечка! — всплескивает руками мама, и в ее голосе столько сочувствия монстру, что мне становится так больно, словно я собственную руку засунула в кипяток. — Он сильно пострадал?

Перед глазами сразу возникает его изуродованная рука, которую я видела без бинтов. Она уже не будет прежней. Как и я. Хоть чем-то он поплатился за все то зло, которое мне причинил.

— Нет, все в порядке, — отмахиваюсь я от этого отвратительного разговора, в котором должна славить своего мучителя, и засыпаю в чайник заварку.

— Ну слава богу, — восклицает мама и подхватывает стопку тарелок. — Возьми, пожалуйста, хворост. Там, наверное, уже Олег приехал.

Я, теряя твердую опору под ногами, как в трансе подхватываю тяжелое блюдо и несу его в гостиную.

Он здесь. Я понимаю это по запаху ванили и табака, который чувствуется уже в коридоре. Ноги трясутся и деревенеют, но я иду, покрепче ухватившись за края блюда.

Цербер стоит у большого стола, на котором мы играем, и о чем-то говорит с Рафой. Когда я попадаю в поле его зрения, мой мучитель тут же облапывает меня похотливым взглядом и сально ухмыляется.

Рафа бросается ко мне и забирает блюдо. Очень вовремя, иначе в следующую секунду весь хворост полетел бы на пол. Рафа ставит блюдо на стол и останавливается между мною и Цербером.

— Свободен на сегодня, Раф, — бросает Цербер своей прислуге, и Рафа сливается, попрощавшись со мной и с мамой.

Разве что в ноги не поклонился. Шестерка. Не мужик.

— Как там делишки в Швейцарии? — спрашивает Цербер у мамы, плюхнувшись на диван и развалившись на нем по-хозяйски. Еще бы ноги на стол закинул.

— Все отлично, Олег, — улыбается она, словно услужливая гейша наливая ему чай. — Никитка прошел полный курс реабилитации, и на лыжах мы покатались. Жаль только, что Агния не смогла приехать.

— Агния всем нужна, — выдает Цербер странное, берет кусок красиво закрученного хвороста, посыпанного сахарной пудрой, и отправляет его в рот. Медленно облизывает жирные пальцы, не сводя с меня глаз. — Твоя дочка — просто ангел. Так заботилась обо мне после того инцидента. — Тут его глаза вспыхивают знакомым похотливым огнем, и Цербер бросает мне, утерев губы тыльной стороной кисти: — Иди сюда и сядь рядом, Агния.

Меня начинает трясти так сильно, словно посреди теплого сентябрьского вечера начался снегопад. Этот приказ только начало его извращенной игры. Я не могу возразить. Если начну перечить, то Цербер сделает еще хуже. Он уже настроил против меня Алекс, и с мамой провернет тот же фокус.

Ловлю на себе удивленный взгляд мамы, которая продолжает улыбаться по инерции, и внутренне сжимаюсь до размеров песчинки, которую вот-вот унесет в открытый космос.

Повинуюсь. Подхожу и сажусь на диван, сантиметрах в десяти от его бедра.

— Олег, мне так жаль, что тебе пришлось пережить такой кошмар, и я очень рада, что дочка заботилась о тебе, — выдает мама, глядя на его покалеченную руку. — Как ты себя чувствуешь?

— Как огурчик, — бравирует он, обхватывает мою талию здоровой рукой, и подтаскивает меня к себе. — Все благодаря Агнии.

— Она мне ничего не рассказывала, — поясняет мама удивленно и наливает чай в мою чашку.

— Агния такая скрытная, — проговаривает он и зарывается носом в мое плечо

О господи, сейчас он начнет лапать меня и слюнявить прямо на глазах у мамы.

Цербер любит повторять, что мог бы жениться на мне, но теперь не станет из-за того, как я и моя семья поступили с ним. Он говорит, что я всегда теперь буду расплачиваться за пренебрежение его персоной и высокомерие. Женой я не стану никогда, но вечно буду его наложницей, игрушкой для утех, персональной шлюхой. И он сделает так, чтобы все узнали, какая я на самом деле. Цербер всем покажет, как ему удалось приструнить наглую мажорку и научить ее раздвигать ноги по первому требованию. Даже моей маме.

— Олег, пойдем, — Я вскакиваю на ноги, хватаю его за руку и тяну за собой. — Мне надо показать тебе кое-что.

— Агния, ты что? — накидывается на меня мама. — Дай человеку чай попить спокойно.

— Олег просил показать ему новую альпийскую горку, — вру я в глаза собственной матери. — Как раз зажглась подсветка, и там очень красиво.

— Горка альпийская, говоришь? — ухмыляется он и хлопает меня пониже спины.

Тело пронзает тупой болью — такой силы был шлепок. Мой взгляд сразу устремляется на маму. Она смотрит на нас в полном шоке. Этот жест просто нельзя понять по-другому. Взрослый мужик с отвратительной репутацией только что нагло шлепнул ее дочь по ягодице.

— Мы сейчас вернемся, — обещаю я, пытаясь изобразить подобие улыбки, и продолжаю тянуть Цербера за собой.

— Ага, цветочки посмотрим и вернемся, — неожиданно соглашается Цербер, позволяя мне увести себя из гостиной.

В очередной раз мне кажется, что я просто умру сейчас. Сердце разорвется, и я просто захлебнусь собственной кровью. Но нет. Я все еще жива. Все еще в теле, которое возненавидела. И все еще с ним.

— Что, Агния, так сладенького приспичило? — игриво спрашивает он уже в коридоре. — Я же говорил, что ты, маленькая потаскушка, тащишься от всего, что я с тобой делаю.

Меня передергивает от омерзения. Каждый раз когда он делает это со мной, я пытаюсь уйти в себя. И не могу. Я чувствую все. Я пытаюсь досчитать до ста, убеждая себя, что это кончится, если смогу. Но постоянно сбиваюсь.

Каждый его глубокий, резкий толчок словно разрывает меня изнутри. К этому невозможно привыкнуть. Я не могу сдвинуть ноги, потому что его беснующийся торс словно распорка. Не могу отбиваться и царапаться, потому что он крепко фиксирует мои запястья.

Цербер закрывает мне рот ладонью, а потом, увидев проступившие в уголках глаз слезы, убирает руку и требует, чтобы я кричала…чтобы, обезумевшая от боли, вопила о своей ненависти к нему. И это единственный момент, который мне нравится.

— Пойдем на веранду, — шепчу я дрожащим голосом.

— Хочешь как в наш первый вечер, только по-взрослому? — прижимает меня к себе, вдавив кончики пальцев мне в спину.

— Да. — Я касаюсь губами его шеи, стараясь не обращать внимания на боль, которая расплывается по пояснице.

У меня кружится голова, и мутит не переставая, но пусть он уже удовлетворит свою похоть на темной, пустой веранде, чем будет приставать там, дома.

Веранда пристроена к той части дома, где только пустующие гостевые комнаты. И если не зажигать свет, тут темно, тихо и уединённо. Идеальная ловушка. Здесь он сцапал меня впервые.

Цербер вталкивает меня внутрь густо пахнущей старым деревом пристройки и перегибает через низкие перила. Твердая поверхность впивается под ребра, и мой взгляд фиксируется на дурацком садовом гноме.

Я слышу звон ременной пряжки, и чувствую его руку, скользнувшую по моему бедру.

— Олег, пожалуйста, я хочу тебя видеть. Хочу видеть твои глаза, — сбивчиво тараторю я, молясь, чтобы моя хитрость сработала.

Он рывком разворачивает меня, и мы оказываемся лицом к лицу. Цербер тяжело дышит и так сильно потеет, что ко лбу прилипли мокрые волосы. Но самое страшное — это его глаза. Безумные, абсолютно черные из-за расширенных зрачков. Он опять под кайфом. «Снежок» делает Цербера еще более непредсказуемым и опасным как дикий зверь.

— Что задумала, Агния? — хрипло спрашивает он, вжавшись в меня пахом.

Молчу и просто смотрю. Пересиливаю себя и улыбаюсь ему. Касаюсь губами влажной шеи с синюшными венами и, преодолевая омерзение, пытаюсь изобразить страсть. Он должен поверить. Цербер же так уверен, что я жажду, чтобы он меня насиловал и теку от каждого его прикосновения.

Неуклюжими пальцами, пульсирующими от прилившей крови, расстёгиваю пуговицу и молнию на его брюках, и Цербер мне это позволяет. Преодолевая дрожь, вытаскиваю из боксёров то, что ненавижу и готова оторвать или отгрызть.

— Тсс, я знаю, как сделать тебе хорошо, — шепчу я в его приоткрытые губы.

Обхватываю твердеющий член колечком из пальцев и плавно протаскиваю его вверх, от основания к головке. Мне мерзко трогать его там. И все же, это лучше того, что он делает со мной обычно. Кожа собирается под пальцами гармошкой, а потом натягивается с тихим, омерзительным хлюпаньем. Издав громкий стон, Цербер хватает меня за шею и упирается своим лбом в мой лоб.

Я должна выжить. Должна позаботиться о семье. Для этого мне нужно стать для него особенной. Изысканным лакомством. Цербер любит связывать женщин и брать их сзади, чтобы не смотреть в глаза. Чтобы все контролировать. Сегодня я сделаю все, чтобы было по-другому.

— Агния, эти фокусы действуют только на малолеток, — вновь ошпаривает меня своим хрипловатым, царапающим голосом.

— Олег, посмотри на меня, — прошу я. — Сейчас я сделаю тебе очень хорошо. Доверься мне. Ты меня многому научил.

И он смотрит. Буравит взглядом из-под насупленных бровей. Не останавливает меня. Не управляет моими движениями. Этой сволочи нравится новая игра.

Я ненавижу, когда его член твердеет и втыкается в меня, но сейчас радуюсь растущему возбуждению. На сегодняшний вечер мне удалось его переиграть. Цербер отдался мне. Он стал слабее. Однажды я проникну ему под кожу и сделаю этому монстру очень больно. Очень.

— Видишь, как оно может быть? — шепчу я у его виска, по которому струится пот. — На самом деле ты хочешь, чтобы я тебя полюбила.

Здоровой рукой он хватает меня за волосы на затылке и до боли стискивает их в пальцах. Резким рывком дергает назад. Я стискиваю зубы покрепче и ласкаю его еще более напористо — соразмерно боли, которую Цербер мне сейчас причиняет.

— Я уже сказал, что не нужна мне твоя херова любовь, — рычит он, впившись в меня безумным взглядом.

— Я помню тот раз в клубе, — разыгрываю я свой главный козырь. — Помню каждое твое слово. Помню то признание. Может быть, я хочу, чтобы ты сказал мне это вновь.

— Сучка, — выдыхает он, и по пульсации и дрожанию его члена в ладони я понимаю, что почти добилась своего. — Чего ты хочешь на сей раз? Явно что-то свое выкручиваешь.

Я замедляю движения, сознательно не позволяя ему кончить быстро.

— Олег, умоляю, не позорь меня перед мамой.

— Не хочешь, чтобы мамочка узнала, что ее дочка — обычная шлюха, да, Агния? — ухмыляется он, наконец оставив в покое мои волосы.

— Скажи, что мне сделать за это?

— Убеди меня, что действительно любишь, Агния, раз уж начала. Поверю в это хоть на минуту и устрою спектакль для маман.

Я смотрю ему прямо в глаза. О господи, как это тяжело. Сейчас Цербер поймает в моем взгляде ненависть, и все…

Нет-нет, нельзя позволить ему заметить. Цербер под кайфом и возбужден. Это и есть та самая минута, когда он поверит в любую нелепую сказку.

Позволяю ему разрядиться. Руку заливает омерзительно теплой жидкостью, и я шепчу:

— Я люблю тебя, Олег. Никто тебя так еще не любил. И никто не полюбит.

Не выпуская обмякшего члена из пальцев, впиваюсь в его губы.

Цербер прижимает меня к себе, запускает пальцы в волосы и смягчает этот поцелуй. В нем даже мелькнула нежность. Она еще омерзительнее его жестокости. Меня мутит, а голова плывет, как и пол под ногами.

— Приведи себя в порядок, — приказывает он, оторвавшись от моего рта. — Сейчас устроим спектакль для мамки. Она до потолка от радости подпрыгнет.

Оправляю подол, который он успел задрать, и приглаживаю растрепанные волосы. Я нравлюсь ему растерзанной — с размазанным макияжем и растрепанными волосами, с его следами на теле. На мне плотные колготки, потому что все ноги в синяках, царапинах и засосах.

Цербер застегивает ширинку и ремень, и когда я этого совсем не ожидаю, хватает меня за шею и притягивает к себе.

— Чья ты девочка, Агния? — спрашивает тихим угрожающим шепотом, встряхнув меня как тряпичную куклу. — Подумай хорошо, прежде чем ответить.

— Твоя, — хриплю я, двумя руками вцепившись в его запястье.

— Не забывай этого, Агния. Если я узнаю, что на тебя хотя бы посмотрел другой мужик, закопаю в ближайшем лесу. И тебя, и его.

Цербер подносит покалеченную руку к своей шее и оттопыренным большим пальцем проводит под подбородком. Разжимает пальцы, и я открытым ртом судорожно хватаю воздух. Он дает мне пару минут, чтобы отдышаться, и мы вместе идем обратно в дом.

Мама отрывочными, нервными движениями укладывает в коробку монополию. Часть карточек и фальшивых купюр валяются на полу, и я приседаю на корточки, чтобы собрать их.

«Все хорошо?», — спрашивает мама взглядом, когда я отдаю ей собранные аксессуары.

Я виновато улыбаюсь и прячу руки за спину, стараясь вытереть липкие ладони о подол.

Цербер подходит ко мне и грузно опирается на стол.

— Мы с Агнией стали очень близки, — выдает он, тщательно завуалировав издевательский тон, и у меня возникает чувство, что пол под ногами сейчас разверзнется.

— Олег, я не очень тебя понимаю, — мамин взгляд мечется от меня к нему и обратно.

Кажется, она обо всем догадалась. Прочитала по глазам, чем я занималась на веранде.

— Я имею в виду, что она очень помогла мне с рукой. И не только. Но ты не переживай, Алевтина, все было прилично. Все вольности после свадьбы. Разве я мог взять и надругаться над твоей дочкой?

— Конечно, нет, Олег, — улыбается мама через силу, подумав, что это глупая шутка.

— Значит так, — продолжает глумиться Цербер, — я не привык ходить вокруг да около. Жениться хочу на твоей Агнии. Отдашь ее за меня замуж?

Мама бледнеет на глазах и прижимает руку к левой части груди. Я в ужасе кидаюсь к ней и подхватываю под локоть.

— Мам, ты в порядке? Лекарство накапать? — спрашиваю я, помогая ей сесть на диван.

— Нет, Ася, не надо, — она вскидывает на меня огромные серо-голубые глаза. И я вижу там яркие искорки. Она, что рада? — Ты любишь Олега, Асенька?

Я хочу броситься ей в ноги, уронить лицо в колени и плакать, рассказывая о своей ненависти к нему. Но Цербер стоит в нескольких шагах от нас и с наслаждением наблюдает устроенный им самим спектакль.

— Да, мам, — вновь вру я, глядя ей в глаза.

— Дочь, ты еще такая молоденькая для брака, но, если ты Олега действительно любишь, я не против, — улыбается мама, и от ее улыбки становится светлее в комнате. Она поднимается на ноги и обращается к Церберу: — Олег, я вас благословляю. Ты только доченьку мою береги. Она ангел.

— Ангел, — ухмыляется он. — Принцесса моя. Я, кстати, обещал ее к подружке подкинуть. Поздно уже, поедем мы, Алевтин. Спасибо за чаек.

— Конечно, — соглашается мама и обнимает его.

Цербер прижимает маму к себе и через ее плечо смотрит на меня. Взгляд его злой, колючий.

Мама обнимает и меня. И мне так больно оттого, что нужно уходить. Господи, дай мне сил.

— Будь счастлива, доченька, — проговаривает она и целует меня поочередно в обе щеки, оставляя на моей коже аромат пудры от «Шанель».