Глава 10. Агния

Кутаюсь в его рубашку, воняющую смесью пота, одеколона и сигаретного дыма, хотя мне и мерзко оттого, что меня касается его вещь. Просто снять ее я не могу — на мне нет белья, а платье изорвано так сильно, что подол ничего не прикрывает.

Я больше не чувствую себя человеком. Я просто игрушка Цербера. Его вещь. Он пользует меня каждый раз, когда нужно справить одну из базовых нужд. Я как пепельница или плевательница. Ему все равно, что мне больно каждый раз, когда он грубо вторгается в мое тело. Разрывает его резкими точками, а когда наконец выскальзывает из меня, оставляет после себя зияющую дыру, которая даже не успевает затянуться до следующего раза.

Я закрываю глаза, но все равно никак не могу вырваться из того грязного туалета. Под дрожащими веками мелькают затемненные кадры: использованный презерватив в углу, желтоватые лужицы мочи на полу, мое растрепанное, жалкое отражение… но это не самое страшное. Когда я открываю глаза, то из зеркала заднего вида на меня смотрит Цербер. Его безумный взгляд и огромные зрачки заставляют меня дрожать и вжиматься в сиденье.

Я вытираю губы тыльной стороной кисти, пытаясь избавиться от его вкуса и запаха, но это без толку — от меня ничего не осталось. Везде только Цербер. Моя кожа покрыта им. Он все еще внутри меня, а то, что вытекло, засохло на внутренней стороне бедер.

— Попейте, — проговаривает Рафа своим спокойным голосом и бросает на сиденье, рядом со мной, бутылочку воды.

Для него я тоже просто «мясо». Тело для утех, которое нужно хоть как-то привести в порядок, чтобы босс не расстроился, что оно плохо выглядит, когда вернется домой и захочет еще. А он захочет. Цербер ненасытен и готов делать это со мной часами.

Я скрещиваю руки на груди, чтобы даже случайно не коснуться подачки, хотя во рту так сухо, что даже нет слюны, чтобы проглотить и смазать саднящее горло.

Замечаю в углу сиденья свою сумку и хватаю ее. Прижимаю к груди, хотя это и не моя вещь — всего лишь часть красивой обертки, купленной для меня Цербером. Сутенеры тоже одевают девчонок, которых продают, так, как им хочется. Я теперь как они: продана и куплена для утех.

Грудь вибрирует, и я не сразу понимаю, что это мой телефон. Запускаю руку внутрь и достаю разрывающийся от звонков и сообщений смартфон. Мне на глаза сразу попадается сообщение от Алекс: «ну ты и стерва, Агния. Надеюсь, хорошо потрахалась».

Металлический корпус жжет пальцы, и я роняю телефон на сиденье. Как она может так? Я защитила Алекс от Цербера. Ради нее я покорно молчала, пока он делал со мной ужасные вещи. И теперь лучшая подруга поливает меня помоями, думая, что я специально закрутила интрижку с монстром.

Новые сообщения сыплются одно за другим, и это сводит с ума. Теперь меня терзает собственная мама: «Доченька, не смогла дозвониться Олегу. Передай ему большое спасибо, он так нам помог. Нам так повезло встретить такого щедрого, доброго и благородного человека».

Телефон выскальзывает из влажных пальцев и падает под ноги. Я зажимаю уши ладонями и зажмуриваюсь. Я всегда теперь слышу его голос и все те мерзости, которые Цербер мне говорил. Почему они не видят, какой он на самом деле? Почему мои самые близкие люди не замечают, что он со мной творит?

Рафа останавливает громоздкий черный джип у ненавистного особняка. Его верный прихвостень никуда не испарится, но хотя бы мне больше не придется находиться с этим хмурым типом в ограниченном пространстве, воняющим дешевыми сигаретами.

Я с трудом выбираюсь из салона и делаю вдох такой глубокий, что становится больно в груди. Я все еще жива. Мне хотя бы на время удалось вырваться из душного кокона его рук.

Я вскидываю глаза, и на меня обрушивается темный купол неба, расцвеченный миллионами мерцающих точек. Как же хочется потерять вес и воспарить ввысь. Стать бесконечно далекой, недосягаемой.

— Агния Алексеевна, вам что-то нужно? — его голос вновь разносит вдребезги мои личные границы, и плевать, что Рафа стоит по другую сторону машины.

Агния Алексеевна, да? К чему вдруг столько чести к телу, которое просто развлекает хозяина?

— Нужно, — выкрикиваю так отчаянно, что из легких разом выходит весь кислород. — Мне нужно, чтобы ты пошел к черту!

Как и Цербер, он не обращает ни малейшего внимания на мои слова и требования, и просто прется вслед за мной. Я бы заперлась у себя, но иду на кухню, потому что из-за стресса и алкоголя жутко хочу пить.

От его взгляда, который я чувствую спиной, ноги становятся деревянными, а по спине льется пот. Открываю холодильник и достаю бутылочку минералки. Каким-то чудом отвинчиваю дрожащими пальцами крышку и делаю большой глоток.

Рафа стоит напротив меня и пялится. В его взгляде нет похоти, её-то я изучила досконально, там попытки считать меня. Хозяин приказал приглядывать за игрушкой, которую еще не доломал, и конвоир следит, как бы она чего не выкинула. Способно ли хоть что-то пронять его на эмоции?

— Что ты ходишь за мной? — я изо всех сил тяну вверх уголки губ, стараясь казаться той самой мажоркой, которой меня так любит называть Цербер.

— Олег Владимирович попросил присмотреть за вами, — отвечает спокойно.

От этого издевательского спокойствия я вспыхиваю изнутри. То, что я так старательно сдерживала, цементируя внутри себя ради мамы и Никиты, вырывается наружу всполохами огня.

— Присмотреть, да? — выкрикиваю я, швыряя бутылку ему под ноги.

Она прыскает осколками, и в голове вспыхивает хоть и безумная, но такая притягательная идея. Я же знаю, как сбежать из этого особняка, оставив Церберу лишь оболочку.

Я бросаюсь к столешнице и выхватываю из подставки небольшой нож для чистки овощей. Крепко сжимаю в пальцах его рукоятку и, как завороженная, наблюдаю за собственным отражением, которое подрагивает на тусклой металлической поверхности.

— Этого ты боишься, верно? — ору я, прижав манящее лезвие к запястью.

Я чувствую себя такой спокойной и счастливой, когда смотрю на острое лезвие, которое вот-вот перережет голубоватые венки. Пара движений, и все. Он не успеет меня спасти, и Цербер лишится любимой куклы.

— Агния, не надо, — медленно подходит ко мне, выставив вперед ладони. — Отдайте мне нож.

Смотрю на него: всегда тщательно причесанные волосы растрепались, а на лбу проступили крупные капельки пота. Вот сейчас Рафа похож на живого человека, а не на восковую статую. Он как сапер. Не обезвредит меня вовремя, и все: хозяин ему голову оторвет.

Хочу уже чиркнуть по тонкой коже лезвием-кровопийцей, но что-то не дает. А он не медлит. Он быстрее. Проворнее. Сильнее. Он как Цербер. В одно резкое, отточенное движение Рафа оказывается так близко, что я могу рассмотреть красноватые всполохи в темно-карих глазах, и губы, которые что-то беззвучно шепчут.

Хватает меня за запястье и давит так сильно, что я разжимаю пальцы. Нож падает, оглушительно звякнув о кафельную плитку. Несмотря на то что он не ослабляет хватки-капкана, я подаюсь назад и шарю свободной рукой по столешнице, в надежде найти хоть что-то, чем можно его ударить. Цербер, должно быть, разозлится, если я покалечу его любимого подручного. То, что нужно. Он же так любит, когда я бешу его.

Рафа бесцеремонно сгребает мою свободную руку своей лапищей, разворачивает меня спиной к себе и прижимает к твердой и вздрагивающей груди.

— Пусти меня! Пусти, — визжу я, пинаясь и пытаясь его укусить. — Ненавижу! Ты всего лишь его цепной пес. Тупая шестерка, которая не видит дальше собственного носа.

— Тихо, Агния Алексеевна, — все приговаривает он, плотно прижимая меня к себе. — Вам надо успокоиться.

Я не собираюсь успокаиваться. Ему-то точно не подчинюсь.

Я пинаюсь, ору, осыпаю Рафу ругательствами. Я продолжаю биться, пока мышцы не превращаются в кисель, а голос не становится хриплым и едва слышным.

С грубой физической силой не поспоришь, как ни старайся. Если тебя заграбастали руки мужчины, для которого ты вещь, он не даст тебе вырваться. Вот и с Рафой так же, с одним лишь исключением: я чужая игрушка и важно не дать мне сломаться.

Ярость прогорает быстро, как кусочек папиросной бумаги, и остаются только горячие, злые слезы. Вот только, какой с них толк? Рафа чуть ослабляет хватку и плавно утягивает меня вниз. Он опускается на пол и усаживает меня к себе на колени, словно я ростовая кукла или глупый ребенок. Они считают, что могут лапать меня, что успокаивать, смиряя силой, — это нормально.

Мама всегда учила меня, что девушка должна блюсти себя, беречь свою женскую честь. Она говорила, что ни один мужчина не смеет относиться ко мне неуважительно. Но теперь мое тело стало общественным достоянием, а она продолжает боготворить того, кто сделал из меня грязную шлюху.

— Агния Алексеевна, Олег Владимирович хороший человек, — упрямо долдонит он, поглаживая меня по спутанным волосам.

Я чувствую себя малым ребенком, которому взрослые говорят, что он просто глупенький и не в состоянии понять, как все на самом деле. Но, к сожалению, я знаю Цербера ближе некуда, и уж точно не ошибаюсь.

— Нет, нехороший он, — горько проговариваю я, выталкивая слова сквозь боль в горле. — Он тебе, наверное, хорошо платит, вот ты и лижешь ему пятки.

Церберу удалось закрыть мне рот, смирив угрозами семье, но перед его прислугой я лебезить не собираюсь. Пусть этот ручной пес даже не надеется, что увидит от меня хоть что-то похожее на уважение.

— Дело не в деньгах, — мрачнеет Рафа, и по его тону я понимаю, что мои слова попали в самое сердце. Если оно у него, вообще, есть. — Олег Владимирович, и правда, не скупится на зарплату, но я бы работал на него и бесплатно.

— Я же сказала, что цепной пес, — проговариваю я холодно и спокойно, а его руки чуть сдавливают мое тело. Пытается заставить меня заткнуться. — Что такого расчудесного сделал твой хозяин?

— Он спас мою жену, — отвечает глухим голосом, который словно доносится издалека. — Я расскажу, если вы успокоитесь и не станете больше хвататься за ножи, Агния Алексеевна.

Его слова выжгли вокруг нас весь кислород. Я верю, что Олег может купить человека. Или взять женщину силой. Но добрые дела — это не про него.

— Отпусти меня уже, — требую я, но мои слова больше походят на просьбу маленькой девочки. — И хватит звать меня по отчеству.

К моему удивлению, Рафа просто разводит руки в стороны. Я неуклюже сползаю с его колен и отодвигаюсь на добрый метр. Сажусь на пол и опираюсь пульсирующим затылком о край столешницы.

— Я обязан Олегу Владимировичу всем, — начинает он свой рассказ, глядя в пустоту.

— Что он сделал? — фыркаю я, мазнув взглядом по ножу, который валяется совсем недалеко.

— У моей жены обнаружили рак. И Олег Владимирович оплатил ей очень дорогое лечение за границей.

Вот и все. Пафосная история уместилась в двух предложениях. Не впечатлил. Цербер и со мной провернул этот финт. Оплатил лечение брата и купил меня этим с потрохами. Вот только я не собираюсь радостно вилять хвостиком.

— Так тебе и надо, — злорадствую я, повернув к нему голову. — Она правильно сделала, кстати. Твоя жена. Вылечилась и ушла.

— У нее случился рецидив пять лет спустя, — окатывает меня взглядом полным боли. — Олег Владимирович вновь оплатил весь курс, но у нас не вышло побороть эту гадость во второй раз.

Вот откуда кольцо и вечно хмурая физиономия. Понятно теперь, что этот человек мне не помощник. Чувство долга держит крепко. Я-то знаю.

— Мне жаль, — выдаю банальное, но бездушное.

Что Цербер со мной сотворил? Не с телом, с душой. Она онемела, почти умерла. Мне не жаль своего тюремщика, и совсем за это не стыдно.

Во мне загорается жуткое желание сделать этого человека сопричастным к моей трагедии. Да, не поможет, но и чистеньким Рафа не выйдет. Однажды он поймет, что, обхаживая своего божка, стал соучастником преступления. И тогда будет только больнее, если жертва в моем лице станет для него чем-то личным.

Я не собираюсь сближаться с ним физически, но морально залезу под кожу.

— Спасибо, — отзывается Рафа, и я понимаю, что он вспоминает ее.

Раньше я бы уже рыдала от жалости к нему. Но Цербер убил во мне ту маленькую, глупую Агнию, и сейчас мне приятна его боль. Я ею дышу так же, как в тот раз, когда увидела заклеенное плечо Цербера и узнала о болезни его отца.

— Рафа — это ведь кличка, да? — спрашиваю я, разрушая его защиту.

— Прозвище, от фамилии Рафаилов, — поясняет он, посмотрев на меня с удивлением.

— Мне не нравится звать людей по кличкам. Как тебя зовут на самом деле?

— Я привык, что меня зовут так, — увиливает он, пытаясь не подпустить меня ближе.

Нет, я не буду как все. Я пойму, как она звала его и буду делать также, чтобы Рафу наизнанку выворачивало от того, что он творит со мной.

— Я хочу знать твое настоящее имя, — давлю я упрямо, поглядывая на нож, который валяется в метре от нас.

Проследив траекторию моего взгляда, Рафа встает, забирает нож, вставляет его в подставку и закидывает ее на двухметровый холодильник. Возвращается ко мне и садится ближе, чем был.

— Меня зовут Алексей, — бросает он мне.

— Приятно познакомиться, — смотрю на него пристально и, к своему удовольствию, замечаю в глубине темных глаз новое выражение. Я вывела его из равновесия, и это только начало.

Мы просто сидим в темной кухне и дышим тяжело как после боя. И вдруг эту душную тишину пронзает звук — рингтон его мобильного. Я замираю, словно окаменев изнутри. Я точно знаю, что это Цербер и он вновь что-то задумал.

— Да, — отзывается Рафа, быстро меняясь в лице. — Какая больница? Я уже еду.

Я наблюдаю, как его буквально перекашивает. Никогда не видела Рафу на таком взводе.

— Что случилось? — спрашиваю я, схватив его за руку.

— С Олегом Владимировичем беда, — отвечает он, даже не пытаясь уйти от моих расспросов.

— Что случилось?

— Потом, Агния, мне нужно в больницу, — бросает он, хватая со стола ключи от машины.

— Подожди. Я поеду с тобой.

Мое сердце бьется в груди радостной птичкой. Когда я уже утратила всяческую надежду, внезапно пришло возмездие.